Родная земля

Дождь шёл с самого утра.
Не сильный.
Осенний.
Тот самый, который никуда не торопится и постепенно делает своё дело.
Намокшие листья сначала прилипали к монастырским дорожкам, потом поднимался ветер, подхватывал их и уносил куда-то дальше.
Я смотрела в окно.
Дождь снова мыл мир.
Наверное, иногда ему это необходимо.
Да и нам тоже.
Я вернулась из монастырской лавки с маленьким бумажным пакетом.
Пакет был тёплым.
А внутри лежали пирожки с вишней.
Я улыбнулась ещё по дороге.
Пирожки с вишней.
Их пекла мне бабушка в детстве.
Тесто.
Вишня.
Сладкий сок, который обязательно вытекал из пирожка, сколько бы ты ни старалась есть аккуратно.
Я поставила чайник.
В комнате было тепло.
За окном шёл дождь.
А на столе лежали горячие пирожки с вишней.
Уютно.
Я налила травяной чай и разломила один пирожок.
Вишня ещё была горячей.
Украина.
Почему-то именно это слово пришло первым.
Не Житомир.
Не епархия.
Не очередная дата.
Украина.
Родная земля.
27 декабря 1951 года епископ Владимир был назначен епископом Житомирским и Овручским.
После Иерусалима он возвращался на землю, где когда-то начиналась его монашеская жизнь.
Не совсем туда.
Но на ту же землю.
Когда-то молодой Костя Кобец пришёл в Киево-Печерскую лавру послушником.
Тогда впереди была почти вся жизнь.
Теперь на украинскую землю возвращался епископ Владимир.
Между этими двумя дорогами поместились десятилетия.
Монашество.
Священство.
Ленинград.
Война.
Печоры.
Архиерейская хиротония.
Иерусалим.
Я откусила пирожок.
Вишнёвый сок всё-таки капнул на тарелку.
Ну конечно.
Ничего не меняется.
Я засмеялась и вытерла его салфеткой.
Иногда родная земля возвращается к человеку именно так.
Не торжественно.
Вкусом.
Запахом.
Словом, которое слышал в детстве.
Песней.
Чьим-то лицом.
Епископ Владимир приехал в Житомир зимой.
А мне почему-то представлялась весна.
Наверное, из-за садов.
Украинская земля без сада для меня вообще плохо представлялась.
Яблони.
Вишни.
Белые лепестки.
Дом.
Скамейка возле него.
Дорога за калиткой.
И церковь где-то неподалёку.
Совсем другой цвет жизни.
Не Печоры.
Печоры были северными.
Каменными.
Монастырскими.
Пещеры.
Сосны.
Древние стены.
Тишина.
Здесь — города и сёла.
Поля.
Сады.
Дороги между приходами.
Своя речь.
Свои привычки.
Свой уклад.
Другой колорит.
Но епархиальное служение для епископа Владимира новым уже не было.
В Печорах оно шло рядом с восстановлением монастыря и служением в Псковской епархии.
Он знал эту ответственность.
Только опыт нельзя перевезти с одной земли на другую, как вещи в чемодане.
Люди разные.
Земля разная.
Даже тишина везде своя.
Житомирская епархия тоже жила после войны.
Ремонтировались храмы.
Возвращалась обычная приходская жизнь.
Обычная...
Я задержалась на этом слове.
Наверное, после всего пережитого именно обычная жизнь и была самым большим чудом.
Утром открыть храм.
Зажечь лампады.
Отслужить литургию.
Крестить ребёнка.
Исповедовать человека.
Отпеть умершего.
Позвонить в колокол.
Закрыть вечером двери.
А завтра открыть снова.
Без громких слов.
Просто потому, что наступил новый день.
Я взяла чашку обеими руками.
Чай был горячим.
В Житомире епископа Владимира ждал Спасо-Преображенский кафедральный собор.
Большой.
Красивый.
И тоже нуждавшийся в заботе.
При нём собор ремонтировали.
В Овруче восстанавливался древний Васильевский собор.
При Успенской церкви на Подоле был построен архиерейский дом.
Я снова улыбнулась.
Куда бы ни приводила его жизнь, рядом обязательно находилось что-нибудь, что требовало заботы.
Стена.
Крыша.
Храм.
Дом.
Сад.
В Печорах — монастырь.
В Иерусалиме — Миссия.
Теперь — Житомирская епархия.
Впрочем, дело было не только во Владимире.
XX век оставлял после себя слишком много сломанных крыш.
И слишком много людей, которым приходилось их чинить.
Я посмотрела на пирожок.
Совсем простая вещь.
Чтобы испечь его, тоже нужно сначала что-то сделать руками.
Замесить тесто.
Дать ему подняться.
Приготовить начинку.
Слепить.
Поставить в печь.
Подождать.
Человеческая жизнь вообще удивительно много держится на простых действиях.
Посадить дерево.
Испечь хлеб.
Починить крышу.
Зажечь лампаду.
Позаботиться о другом человеке.
Может быть, поэтому мне всё меньше хотелось искать в жизни владыки Владимира великие поступки.
Мне хватало обычных.
Они почему-то говорили гораздо больше.
В архиерейском доме при Успенской церкви теперь жил епископ Владимир.
Дом.
После стольких дорог это слово звучало особенно.
Хотя архиерейский дом человеку не принадлежит.
Сегодня живёшь ты.
Потом другой.
После него — следующий.
Стены остаются.
Люди уходят.
Я подумала о монастырской гостинице, в которой сейчас сидела.
Здесь ведь то же самое.
До меня в этой комнате кто-то жил.
После меня будет жить кто-то другой.
А окно останется.
Стол.
Стул.
Возможно, и чайник.
Я рассмеялась.
На чайник я бы особенно не рассчитывала.
За окном ветер снова поднял листья.
Несколько мгновений они кружились над дорожкой, а потом исчезли.
Дождь продолжал своё дело.
20 июня 1954 года епископ Владимир был возведён в сан архиепископа.
Архиепископ Владимир.
Я произнесла это тихо.
Когда-то был мальчик Костя.
Потом послушник.
Инок Владимир.
Иеромонах Владимир.
Архимандрит Владимир.
Епископ Владимир.
Теперь — архиепископ.
Можно было бы увидеть в этом лестницу.
Но лестницы я почему-то не видела.
Каждый новый сан добавлял не высоты.
Ответственности.
Людей становилось больше.
Вот и всё.
Архиепископ Владимир продолжал служить на Житомирской кафедре.
Службы.
Приходы.
Священники.
Храмы.
Епархиальные дела.
Поездки.
Обычная жизнь правящего архиерея.
О которой спустя десятилетия в биографии останется несколько строк.
Почти пять лет человеческой жизни невозможно поместить в несколько строк.
Сколько за это время было литургий?
Сколько людей подходило под благословение?
Сколько раз открывались двери собора?
Этого никто не считал.
Да и зачем?
Жизнь редко складывается из событий, которые потом попадают в биографии.
Она складывается из дней.
Я посмотрела на дождь.
Вода стекала по стеклу тонкими дорожками.
Где-то там, в середине пятидесятых, тоже шли дожди.
Весной цвели сады.
Летом зрела вишня.
Осенью опадали листья.
Зимой дороги заметало снегом.
А в соборе продолжалась служба.
Мне нравилось думать о Житомирском периоде именно так.
Не как о затишье.
Не как о передышке между трудными страницами его жизни.
Жизнь не бывает передышкой.
Она просто идёт.
Иногда громко.
Иногда почти неслышно.
Здесь она словно обрела другой ритм.
Родная земля.
Знакомый уклад.
Сады.
Храмы.
Дом.
И служение.
Украина встретила его совсем не так, как когда-то.
Тогда она принимала молодого человека, который ещё только начинал монашескую жизнь.
Теперь — архиерея, уже прошедшего большую часть своей дороги.
Но земля об этом ничего не знала.
Она просто была землёй.
Весной растила траву.
Летом — хлеб.
В садах — яблоки и вишни.
Осенью принимала листья.
Зимой укрывалась снегом.
И, наверное, именно поэтому родная земля остаётся родной.
Ей не нужно знать, кем ты стал.
23 июля 1956 года архиепископ Владимир был освобождён от управления Житомирской епархией.
По болезни.
Ему был семьдесят один год.
Почти пять лет на родной земле закончились одной короткой строкой:
уволен на покой.
Покой.
После такой жизни слово звучало непривычно.
Но до настоящего покоя оставалось ещё несколько лет.
А пока нужно было уехать.
Оставить архиерейский дом.
Собор.
Приходы.
Священников.
Людей.
Сады.
Всё то, что на несколько лет стало его жизнью.
Другой архиерей войдёт в этот дом.
Будет служить в этом соборе.
Поедет по тем же дорогам.
Жизнь продолжится.
Так и должно быть.
Я допила чай.
Он успел остыть.
Потом посмотрела на тарелку.
И всё-таки взяла второй пирожок.
Ну а что?
Пирожки с вишней холодными совсем не те.
За окном ветер стих.
Дождь ещё шёл, но уже совсем тихо.
Монастырская дорожка была чистой.
Листья куда-то унесло.
Дождь снова мыл мир.
Я откусила пирожок.
Тёплая вишня.
Та самая.
Бабушка пекла такие в моём детстве.
С крымской вишней.
Везде пекут пирожки.
С капустой.
С яблоками.
С картошкой.
С чем угодно.
Но пирожки с крымской вишней...
Это уже драгоценность.
Я посмотрела на оставшийся в бумажном пакете пирожок и вдруг улыбнулась.
А возможно, когда-то и владыке Владимиру собирали такие в дорогу.
Тёплые.
С вишней.
Чтобы съесть потом.
Где-нибудь между Житомиром и очередным приходом.
Не знаю.
Но почему-то мне понравилась эта мысль.
В конце концов, пирожки мы любим одни и те же.
За окном тихо шёл дождь.
И снова мыл мир.