Млечный путь

Вечером я пошла к Успенскому храму на вечерню.
Дождь закончился.
Ветер разогнал последние облака, и небо над монастырём стало глубоким и прозрачным.
Было прохладно.
После дождя камни на дорожках чуть поблёскивали в свете фонарей.
Я шла медленно.
Успенский храм уже был совсем близко.
Я подняла голову.
На голубых куполах сверкали звёзды.
А над ними по вечернему небу разливался Млечный путь.
Я остановилась.
Вот он.
Почему-то больше ничего не хотелось говорить.
Просто смотреть.
Тысячи звёзд.
Ярких.
Едва заметных.
Совсем далёких.
Между ними — тёмное небо.
А вместе — дорога.
Млечный путь.
Я смотрела на него и вдруг поняла то, что, наверное, всё это время пыталась понять, идя по дороге владыки Владимира.
Путь из вечности в вечность.
Человек появляется на земле.
Живёт.
Идёт.
А потом возвращается туда, откуда однажды пришёл.
Между двумя вечностями — человеческая жизнь.
Короткая полоска света.
Как Млечный путь над голубыми куполами.
Я подняла голову ещё выше.
Теперь звёзды начинали собираться.
Мальчик Костя.
Храм.
Улыбка.
Семья.
Киев.
Киево-Печерская лавра.
Первая мировая война.
Возвращение в Лавру.
Монашество.
Священство.
Ленинград.
И снова война.
Блокада.
Троице-Сергиева лавра.
Печоры.
Архиерейская хиротония.
Иерусалим.
Житомир.
Снова Ленинград.
И снова Печоры.
Столько звёзд.
Не одинаковых.
Одни светили ярко.
Другие едва проступали сквозь время.
Между ними оставались тёмные пространства.
И теперь это было правильно.
На небе ведь тоже есть темнота.
Без неё не видно звёзд.
Я улыбнулась.
Всю дорогу мы подходили к ним по одной.
Иногда задерживались надолго.
Иногда шли дальше.
А соединять ничего не требовалось.
Путь уже был.
Из вечности в вечность.
Млечный путь.
А внизу стоял Успенский храм.
Рядом — Богом зданные пещеры.
Они стали последним земным домом тех, кто уже прошёл свою дорогу.
Небо продолжало светиться.
Млечный путь разливался над голубыми куполами.
После Житомира архиепископ Владимир жил в Ленинграде.
В 1956 году началось восстановление Троицкого собора Александро-Невской лавры, и владыка содействовал его реставрации.
Ещё один храм.
Ещё немного работы.
Покой немного откладывался.
Я улыбнулась.
А с 1957 года архиепископ Владимир находился здесь.
В Псково-Печерском монастыре.
Теперь уже не наместником.
Не правящим архиереем.
Просто жил.
В монастыре, который когда-то восстанавливал.
Среди братии.
Среди храмов.
Рядом с Богом зданными пещерами.
Когда-то здесь устраивались келии для престарелых священнослужителей.
Чтобы человек, отдавший долгие годы служению, мог провести оставшееся время в монастыре.
Ходить на службы.
Жить среди братии.
Готовиться к вечности.
Теперь здесь жил архиепископ Владимир.
Я не стала искать в этом совпадений.
Они были не нужны.
Монастырь просто принял его.
Когда-то он принимал здесь других.
Теперь приняли его.
Сегодня ты заботишься о другом.
Завтра кто-то заботится о тебе.
Без долгов.
Без счёта.
Просто потому, что рядом человек.
Над площадью разлился звон колоколов.
До вечерни оставалось совсем немного.
Я пошла дальше.
Интересно, что чувствует человек, возвращаясь туда, где когда-то был наместником?
Здесь многое помнило его другим.
Моложе.
Сильнее.
Постоянно занятым.
Нужно было восстанавливать монастырь.
Устраивать келии.
Заботиться о братии.
Засевать поля.
Решать бесконечные хозяйственные дела.
Тогда он отвечал за других.
Теперь можно было просто жить рядом.
Мне понравилось это «рядом».
Не во главе.
Рядом.
Монастырская жизнь продолжалась своим чередом.
Службы.
Трапеза.
Послушания.
Колокольный звон.
Утро.
Вечер.
Снова утро.
Так было задолго до него.
Так было при нём.
Так было теперь.
В этом ритме должности становились неважными.
Наместник.
Епископ.
Архиепископ.
Оставалось имя.
Владимир.
То самое имя, которое когда-то получил молодой инок в Киево-Печерской лавре.
Я остановилась.
Киев.
Печоры.
Когда-то совсем молодой Костя пришёл в Киево-Печерскую лавру.
Здесь начиналась его монашеская жизнь.
Теперь архиепископ Владимир жил в Псково-Печерском монастыре.
В другой обители.
На другой земле.
Но в том же древнем монастырском ритме.
Келия.
Храм.
Братия.
Пещеры.
Даже названия словно тихо переговаривались через годы.
Печерская.
Печерский.
Но соединять начало и конец мне не хотелось.
До конца ещё нужно было дойти.
Владыка Владимир  жил.
Были службы.
Были люди рядом.
Были утра.
Были вечера.
Были ещё годы жизни.
И каждый из них принадлежал ему.
Ему.
Я вошла в Успенский храм.
Здесь было тепло.
Горели свечи.
Люди понемногу собирались на вечерню.
Кто-то ставил свечу.
Кто-то уже стоял у стены.
Кто-то тихо вошёл и перекрестился.
Обычный монастырский вечер.
Я встала немного в стороне.
Служба началась.
И время снова перестало быть прямым.
Я уже знала это его свойство здесь.
Иногда мне казалось, что в монастыре оно вообще не очень понимает, зачем люди придумали годы.
Для истории — четыре цифры.
Для человека — дни.
Зима.
Весна.
Лето.
Осень.
Снова зима.
Рождество.
Пасха.
Успение.
Служба.
Ещё один день.
Мне хотелось оставить владыке Владимиру эти годы именно такими.
Не превращать их заранее в последние.
Он жил.
Этого было достаточно.
Вечерня продолжалась.
Я слушала знакомые слова.
Когда-то их слышал здесь и он.
Может быть, стоял совсем недалеко от того места, где сейчас стояла я.
Но искать точку мне не хотелось.
Какая разница.
Мы были в одном храме.
Просто в разное время.
Хотя здесь и это иногда казалось условностью.
Служба закончилась.
Я вышла на улицу.
Стало темнее.
И холоднее.
Я подняла воротник.
Голубые купола почти растворились в ночи.
Только звёзды на них продолжали сверкать.
А выше разливался Млечный путь.
Я посмотрела в сторону Богом зданных пещер.
24 января 1960 года земная дорога архиепископа Владимира закончилась.
Ему было семьдесят пять лет.
Владыка Владимир нашел свой покой здесь.
В Богом зданных пещерах Псково-Печерского монастыря.
На улице Яблоневой.
Яблоневая.
Я произнесла это слово про себя.
И почему-то вспомнила маленького Костю.
Сады.
Яблоки.
Вишни.
Белое весеннее цветение.
Я улыбнулась.
Нет.
Не всему нужен символ.
Пусть яблони остаются яблонями.
А улица Яблоневая — улицей Яблоневой.
Этого достаточно.
Я стояла и смотрела на Богом зданные пещеры.
Последний земной дом.
Богом зданный.
Теперь он стал домом и для владыки Владимира.
Но думать о смерти здесь совсем не хотелось.
Наверное, потому, что у Бога все живы.
«Смерть! где твоё жало?»
Именно так хотелось сказать, глядя на Богом зданные пещеры.
Здесь не было места смерти.
Здесь был покой.
Последний земной дом.
Богом зданный.
А дальше — вечность.
Кто-то вышел из храма.
Послышались шаги.
Закрылась дверь.
В одном из окон загорелся свет.
Где-то рядом тихо разговаривали люди.
Монастырь жил.
А над голубыми куполами сияли звёзды.
Я подняла голову.
Вот теперь путь был виден целиком.
Не биография.
Не перечень назначений.
Не награды.
Не должности.
И даже не города.
Жизнь.
Мальчик, однажды улыбнувшийся в храме.
Молодой человек, пришедший в Лавру.
Санитар на первой войне.
Инок.
Священник.
Архимандрит в блокадном Ленинграде.
Наместник в Печорах.
Епископ.
Иерусалим.
Родная украинская земля.
Архиепископ.
И снова Печоры.
Отдельные звёзды.
Некоторые яркие.
Некоторые почти потерявшиеся во времени.
Но теперь я видела не их.
Я видела путь.
Млечный путь.
Из вечности в вечность.
И вдруг вспомнила мальчика из самого начала нашей дороги.
Того, который стоял в храме и улыбался.
Тогда мне показалось, что Бог улыбался ему в ответ.
Я улыбнулась тоже.
Вот теперь всё было на своих местах.
Под ногами была монастырская дорожка.
Рядом — Богом зданные пещеры.
Над голубыми куполами — звёзды.
А между вечностью и вечностью была жизнь.
Целая человеческая жизнь.
Я ещё немного постояла.
Потом повернулась и пошла к гостинице.
Млечный путь оставался над монастырём.
Ему никуда не нужно было идти.
Он был дорогой из вечности в вечность.