Трактат о дьяволе

В самом деле, насколько наличие фигуры дьявола, сатаны обязательно для веры христианина? Ведь в Символе веры про это нет ни слова. В Библии этот вопрос как-то представлен расплывчато: в книге Бытия фигурирует даже не дьявол, а змей, который самый хитрый из всех зверей, в книге Иова сатана выступает, скорее, в роли оппонента, испытателя праведности. В Новом завете тоже роль искусителя. Правда упоминается, что сатана упал с небес как молния. В Апокалипсисе описывается битва архангела Михаила с сатаной как масштабная космическая драма. То есть, в чем проблема? В том, насколько четко церковный магистериум артикулировал веру в дьявола как обязательную, и насколько эта фигура персонифицирована.
В общем-то, теология, при объяснении самого содержания христианской веры, особенно в наши дни, не часто прибегает к этой фигуре, наличие мирового зла (что бы под этим не понималось) объясняется через свободное самоопределение человека против Бога, как бунт твари против Творца. Персонифицированная фигура агента зла, в основном, является принадлежностью аскетической литературы, которая вплотную примыкает к народной демонологии. А народная, «профанная» вера всегда рассматривалась специалистами религии как нечто «низкое», связанное с мифологией, и, в конечном счете, с «язычеством».
Итак, насколько эта вера обязательна?
Поиски специальных постановлений органов церковного учительства приводят только к конституциям IV Латеранского собора Католической церкви, где в первой конституции Firmiter credimus («Твердо веруем») о дьяволе сказано следующее: «Твердо веруем и просто исповедуем, что есть только один истинный Бог, вечный и безмерный, всемогущий, неизменный, непостижимый и неизреченный: Отец, Сын и Святой Дух; три Лица, но одна сущность, субстанция или природа, всецело простая.
Отец – ни от кого, Сын – только от Отца, а Святой Дух – равно от Обоих, всегда без начала и конца.
Отец рождающий, Сын рожденный, Святой Дух исходящий; единосущные и равные, равно всемогущие и совечные, единое начало всего, Творец всего невидимого и видимого, духовного и телесного, Который Своей всемогущей силой одновременно от начала времени создал из ничего оба творения – духовное и телесное, а именно ангельское и земное, а затем человеческое, как бы общее, состоящее из духа и тела.
Ибо дьявол и другие демоны были созданы Богом добрыми по природе, но сами через себя стали злыми.
Человек же согрешил по внушению дьявола».
Напомню, что эта формула есть осуждение дуализма. Собор собрался, в том числе, и для осуждения дуалистических представлений, которые (как считается) исповедовали альбигойцы (катары) Южной Франции. Суть этого реального или приписанного катарам дуализма состояла в том, что они считали материальный мир порождением злого бога. Собор утверждает единство происхождения и благость всего мира, духовного и материального, а зло относит к самоопределению части ангельского мира, который совратил ко злу и праотца Адама, а в нем и весь человеческий род.
Таким образом, вера в реальность персонифицированного в дьяволе зла для католиков обязательна.
В Восточной церкви подобных постановлений нет, но, за то, отречение от сатаны «и всех дел его и всех аггел его» входит в обязательный чин оглашения при совершении крещения. Кроме того, исповедание веры в дьявола неоднократно зафиксировано в разных вероучительных документах (исповедание Петра Могилы, Послание Восточных патриархов и т.д.). Так что можно определенно утверждать, что вера в персону дьявола обязательна и для православных, хотя и не подтверждена авторитетом Вселенских Соборов.
Таким образом, отрицание персональной природы сатаны в рамках церковного христианства, хоть Западной, хоть Восточной церквей, рассматривается не как допустимая теологическая гипотеза или прогрессивная демифологизация, а как разрушение целостности антропологии, космологии и сотериологии веры.
Тогда возникает вопрос: что помимо того, что нами воспринимается ощущением (материальное), или воспринимается мышлением (идеальное), придется придумать какой-то «тонкий», «астральный», «эфирный» и т.д. мир, который как бытие существует, но отдельно. Ибо «личности» не бывают только идеальными, им нужна еще и материальная основа. Создание дополнительного, третьего «тонкого» мира, – это прямая дорога к оккультизму.
Церковное учение (как католическое, так и православное) категорически запрещает представлять ангелов или демонов как существ, состоящих из «тонкой», «эфирной» или «астральной» материи.
Как видно, Четвертый Латеранский собор и святоотеческое предание (например, Иоанн Дамаскин) определяют их как чисто духовные, бестелесные (;;;;;;;;) существа.
    В философских терминах это означает, что они несоставны (просты). У них нет «материи» (ни грубой, ни тонкой), которая требовала бы протяженности в пространстве. Их «субстанция» – это чистый интеллект и воля. Христианская догматика, настаивает на том, что это персонифицированные (то есть конкретно локализованные, не сливающиеся ни с чем иным) агенты, с которыми возможны только моральные и волевые отношения (послушание или бунт), но не физические или энергетические.
Бог в классической апофатической теологии (например, у Дионисия Ареопагита), есть сверхсущий. Он не «причастен» бытию как одному из свойств; Он находится за пределами категории бытия, так как является его Источником.
Сатана (как и человек) – это творение. Творение по определению причастно бытию. Его существование не необходимо, оно даровано и поддерживается Богом.
Таким образом, сатана находится не «за пределами», а строго в пределах тварного бытия. Проблема не в том, чтобы поместить его в «астральный мир», а в том, чтобы признать, что тварное бытие включает в себя не только материальные объекты, но и бестелесные, ипостасно обособленные, дискретные духовные субстанции. Грубо говоря, дьявол есть.
Если бы сатаны не существовало как ипостасной духовной реальности, зло в мире пришлось бы объяснять либо исключительно материей (биологический детерминизм, социальный дарвинизм), либо исключительно человеческим невежеством (просветительский рационализм). Догмат о падшем ангеле вводит тот самый «остаток», который не выводится из социальных условий или материальных причин. Это радикальный разрыв в цепи причинности, обусловленный злоупотреблением свободной волей.
Поскольку это персонально-локализованное, а не «энергетическое» или «астральное» явление, к нему неприменимы методы оккультного «управления силами». Встреча с ним – это всегда встреча с иной волей, требующая не магического ритуала, а онтологической и нравственной борьбы (аскезы, благодати).
Догмат фиксирует, что зло реально и ипостасно, но при этом оно онтологически вторично и паразитично (оно не имеет собственной субстанции, как учил Августин и вслед за ним вся традиция, развивая идею зла как privatio boni – лишения должного блага). Это не позволяет скатиться в манихейство (где зло есть самостоятельная субстанция, равная Богу).
Сатана не имеет личности, но имеет то, что называют греческим словом «просопон», «маска», «личина». Личность – это «ансамбль общественных отношений». Она формируется исключительно через предметную деятельность, труд, язык и взаимодействие с другими людьми. Личность – это процесс становления, это «социальная поверхность», которая постоянно обновляется и обогащается через культуру и историю.
У сатаны (и демонов) нет и не может быть социума. У них нет совместного труда, нет созидания, нет истории развития, нет взаимного признания и любви, которые конституируют человеческое общество. Следовательно, применять к нему термин «личность» в строгом смысле – это категориальная ошибка. Это было бы приданием ему человеческих, социально-исторических свойств, которых у него нет.
У сатаны есть индивидуальность как радикальное, вечное «Нет».
    У него есть «лицо» Обвинителя (как в Книге Иова).
    У него есть «лицо» Искусителя (как в Едеме).
    У него есть «лицо» Дракона или Змея (в Апокалипсисе).
Это не психологическая «личность» с ее внутренними конфликтами, рефлексией и социальными ролями. Это застывшая, окаменелая ипостась, которая обрела свое «лицо» исключительно через акт абсолютного отрицания и самоутверждения. Это лицо без социальной ткани, лицо, которое стало своей собственной тюрьмой.
Поскольку ангелы и демоны, по определению церковного догмата, являются существами бестелесными (;;;;;;;;), у них нет и не может быть души. Они не являются составными существами из материи и формы (тела и души). Они суть чистые интеллектуальные субстанции (substantiae intellectuales separatae). Они не имеют душу, они суть чистый ум и воля.
Поэтому, ДЬЯВОЛ ЕСТЬ БЕЗДУШНОЕ ДУХОВНОЕ. Именно эта «бездушность» делает его таким опасным и одновременно трагичным. Он не может «очеловечиться», он не может передумать. Он заперт в своей «дурной бесконечности» навсегда.
Как говорит Библия, дьявол существовал задолго до появления человека. До человека было только простое бытие, которое, как известно, не имело энтелехии («цели») быть злом. В бытии нет злого вектора. Но, тем не менее, зло определяется как самоопределение творения в сторону, противоположную той, каковая была задана Богом. Дьявол же, сам по себе, не творец. Он может только ПРЕДСТАВЛЯТЬ то, что уже имеет волю к самостоятельному самоопределению. Дьявол – представитель зла, его агент. Зло же есть тенденция, воля.
Здесь надо отметить, что речь идет не о моральном зле, а об онтологии зла. И возникает вопрос, может ли простое бытие иметь волю? Казалось бы, воля – это способность конкретного человеческого существа к целенаправленному хотению.
Однако, Максим Исповедник относит волю не к лицу, а к природе. Хочет всегда конкретный человек, но может он это делать в силу принадлежности к человеческому роду. Однако, человеческая способность к хотению – это только человеческая форма чего-то, что возникло раньше человека. Именно поэтому она относится к природе, а не к личности. Человек может хотеть конкретно чего-то, что для этого человека является только хорошим. Почему это хорошее нередко оборачивается не тем, что задумано – этот вопрос лежит далеко за пределами человеческого. Хотение есть человеческая форма стремления, тенденции.
Спиноза называет это Conatus (стремление). «Всякая вещь, насколько это в ее власти, стремится (conatur) пребывать в своем бытии». Это не значит, что камень «хочет» лежать. Это значит, что его существование имеет внутренний вектор, внутреннюю направленность на сохранение своей структуры против внешних разрушительных сил. Онтологическая воля – это имманентная тенденция системы к самосохранению и саморазвитию. Она есть у всего сущего. И именно она является тем субстратом, из которого на высшем уровне организации материи вырастает сознательная, психологическая воля человека.  Таким образом, воля человека не является чудесным привнесением «сверху» в мертвый мир. Она есть развертывание внутреннего потенциала самой материи.
Но еще раз говорю, до человека материя еще не материя и природа еще не природа. Это простое бытие. Бытие может быть бытием только тогда, когда рядом с бытием положено ничто. Но и само ничто может быть определенным ничто только благодаря бытию. Таким образом, имеем следующее отношение:
Ничто удерживает себя как ничто благодаря стремлению (conatus) быть ничем.
Бытие удерживает себя как бытие благодаря стремлению (conatus) быть бытием.
Ничто может быть ничем только чего-то.
Бытие может быть чем-то только рядом с ничем.
Бытие должно исчезать в небытии чтобы оставаться бытием, должно постоянно выходить из самодостаточности и исчезать (небытие) в новом. «Если пшеничное зерно пав в землю не умрет, то останется одно, если же умрет – принесет много плода». Но из-за воли (conatus) просто быть, бытие застревает в себе самом, бесконечно воспроизводя себя же в одной неимоверно устойчивой форме. Почему? Потому что всякое творение, по определению, конечно. А конечное бытие обладает conatus – стремлением пребывать в своем бытии. Это стремление само по себе не зло. Но оно содержит в себе потенциальную возможность застрять в себе самом, отказаться от движения, от «умирания в новое». Дьявол – это ипостась, лицо этого застывания.
Разрешением этого противоречия должно было бы быть Становление, в котором и ничто и простое бытие совлекаются своих форм и одеваются в новые ризы. Но это не всегда бывает. Другими словами, злая воля – это воля к отказу от Становления, застывание в омертвевших формах или наоборот, бесконечное воспроизведение, копирование однообразных форм, не несущих в себе ничего нового. Это Гегель называет дурной бесконечностью. Это бесконечность монотонна и невыразимо скучна, как скучен и дьявол. Ницше назвал это «духом тяжести». В марксистской оптике, «дух тяжести» – это и есть овеществление (Verdinglichung). Это момент, когда результаты человеческой деятельности (идеи, институты, технологии) застывают, обретают «тяжесть» и начинают давить на самого человека как внешняя, чуждая и враждебная сила. Демоническое здесь – это не мистика, а реальный социальный механизм отчуждения, который стремится увековечить себя, сделав это состояние «естественным» и «неизбежным» (то есть дурной бесконечностью). Дьявол скучен, но неимоверно хитер, постоянно маскирует свой безликий лик внешней сменой картин, которые, на деле оборачиваются прахом. В этом состоит подлинный смысл греческого слова «дьявол», т.е. «обманщик». Постоянная подмена содержания формой, «превращенная форма» – это суть дьявольской лжи. В социальном плане это и есть фетишизм, основная форма идолопоклонства. Фетишизм закрепляет превращенные формы, заставляя людей верить, что отношения между вещами (товарами, деньгами, бюрократическими инструкциями) первичны, а отношения между людьми вторичны. Это и есть тот самый механизм, который превращает живую, преобразующую практику в мертвую, отчужденную «дурную бесконечность» потребления или административного воспроизводства. Когда созданное самими людьми выдается как «естественное» или, даже, «божественное», когда плоды человеческого труда начинают господствовать над самим человеком, то дьявол превращается в «архонта», в «миродержателя тьмы века сего».
Для чего все это, вся эта тяжесть (основная характеристика материального мира)? Если производство, всякий труд, любую монотонность, алгоритм, и даже нейросеть, расположить по ту сторону человека, расположить ВСЮ тяжесть там, то эта сторона станет, очень быстро концентрированным злом, дьяволом и все придется начинать снова. Эксплуатация созданной людьми реальности остается эксплуатацией, которая вернется обратно. «И найдет дом прибранным и приведет семь худших бесов».
Так что церковный догмат о сатане актуален и мудр, как призыв к внимательности. Дьявол ходит «яко лев рыкающий, всегда иский кого поглотити». И это не шутки, а самая что ни на есть материальная реальность.
Догмат оказывается не средневековым суеверием, а актом интеллектуальной и духовной гигиены. Он запрещает нам успокаиваться. Он запрещает считать зло просто «недостатком добра», «объективной закономерностью рынка», «неизбежной издержкой прогресса» или «просто особенностью человеческой природы».
Этот догмат требует видеть в отчуждении, в застывании, в превращении живого труда в мертвый алгоритм – не безликую силу природы, а враждебную волю к дурной бесконечности. С этой волей нельзя «договориться», ее нельзя игнорировать как техническую погрешность. Ее можно только распознавать и активно преодолевать. В аскетической традиции это называется трезвением и бдением. Быть внимательным сегодня – значит не позволять своим творениям (технологиям, институтам, идеям) превращаться в идолов. Потому что цена потери бдительности – превращение из субъекта истории в ее объект, в пищу для того самого духа тяжести, который никогда не насытится.