Волхв Радомир и дети утренней зари

Серый рассвет поднимался над рекой, и туман, как молоко, стлался по воде, цепляясь за коряги ивовых кустов. Посёлок спал — двенадцать землянок по правому берегу, полузасыпанных землёй, с крышами из дубовой коры и мха. Дымоходов не было: дым выходил через отверстие в крыше, и к утру в жилищах всегда пахло золой и сушёными травами.
Только один человек уже не спал. Радомир сидел на бревне у угасшего ночного костра и точил костяной нож. Он был стар — настолько стар, что никто в посёлке не помнил его молодым. Волосы его, когда-то русые, теперь были белы, как первый снег на еловых лапах, а глаза — голубые, ясные, смотрели из-под густых бровей с той спокойной внимательностью, какая бывает у людей, давно переставших бояться чего бы то ни было. На шее его висел медный оберег — колесо с шестью спицами, знак Сварога, небесного кузнеца.
Радомир был волхвом. Он знал, когда сеять, когда жать, когда приносить жертвы богам, когда идти войной, а когда — мириться. Он умел читать «черты и резы» — славянские руны, которые вырезали на дубовых дощечках старшие родов, чтобы сохранять память о событиях. Но главным его делом, о котором он сам говорил тихо и без хвастовства, было учить детей.

Утро у реки

Утро выдалось холодное — последние дни перед равноосенним праздником, когда славяне чествовали предков и просили у богов богатый урожай на следующий год. Радомир знал, что после праздника нужно будет решать: оставаться ли на этом месте или сниматься и идти дальше. Земля здесь начинала истощаться — два сезона подряд родила худо, и старики роптали. «Славянам земли надо много, — говаривал Радомир, — потому что живём мы рассеянно, отдельными посёлками, а не городами, как греки или римляне. Но зато каждый из нас знает землю, на которой стоит, — знает лучше, чем любой их учёный муж».
Он вложил костяной нож в пояс и пошёл к ручью умыться.
По дороге ему встретилась Милана — жена старейшины Доброгаста. Она несла глиняный кувшин с водой и остановилась, поклонилась.
— Радомир, сын мой Велеслав просил тебя — приходи к вечеру. Хочет, чтобы ты посмотрел его мальцов. Старший, Хорив, уже восьмой год пошёл, а букв твоих резаных не знает. Доброгаст сердится — говорит, воин должен мечом владеть, а не по дощечкам скрести.
Радомир кивнул.
— Скажи Велеславу — приду. А Доброгасту передай: воин, который не может прочесть, что написано на рубеже его собственной земли, — не воин, а дурень с мечом.
Милана улыбнулась и пошла дальше.

Урок под Перуновым дубом

К полудню у Радомира собрались дети. Их было семеро, от шести до одиннадцати лет, — дети из разных семей посёлка. Учил он их под открытым небом, на поляне за землянами, где стоял старый дуб — самое высокое дерево в округе, которое сами славяне звали Перуновым. К его стволу прибивали медные пластинки — подношения громовержцу.
Дети расселись на брёвнах, которые Радомир заранее положил полукругом. У него за пазухой лежали три дощечки — буковые, срезанные и выструганные самим. На каждой были вырезаны «черты и резы» — простые знаки, обозначающие силы природы: солнце, воду, огонь, дерево, человека.
— Ну, — сказал Радомир, усаживаясь напротив, — вчера я рассказывал вам о том, как мир устроен. Кто помнит?
Подняла руку Злата — девочка десяти лет, дочь гончара Услада. Она была смуглая, черноголовая — не похожая на большинство детей в посёлке, и Радомир знал, что её мать пришла из племени антов, с южного берега Дуная. Злата была сообразительнее всех.
— Мир стоит на дубе, — сказала она. — Корни его — в Нави, мире мёртвых. Ствол — в Яви, где мы живём. А крона — в Прави, где боги.
— Верно. А что ещё в Прави?
— Сварог-кузнец, который выковал солнце. И Перун-громовержец. И Макошь-матерь. И Велес, который пасёт души мёртвых, как пастух пасёт коров.
— Хорошо. А теперь — новое.
Радомир вынул дощечки и положил их на траву перед детьми.
— Сегодня вы начнёте учиться читать знаки. Не для того, чтобы стать писцами — славяне не греки, мы не пишем книг. А для того, чтобы помнить. Кто мы. Откуда пришли. Куда идём.
Он поднял первую дощечку. На ней был вырезан круг с точкой посередине.
— Это — Ярило. Солнце. Когда видишь этот знак на камне или на дереве — значит, кто-то отметил место, где солнце встаёт в день летнего солнцестояния. Запомните: солнце — это не просто свет. Это — глаз Сварога, который смотрит на нас и видит, живём ли мы по правде. По правде — это по совести, по чести, по обычаю предков.
Дети слушали. Мальчишки ёрзали — им хотелось бегать, бороться, бросать дротики в цель, как делали их отцы. Но Радомир умел держать внимание. Он не читал нравоучений — он рассказывал.
— Знаете, почему мы называемся славянами? — спросил он вдруг.
Тишина. Никто не знал.
— Потому что мы — слава. Слух о нас идёт по всем землям. Греки в своих далёких городах, у тёплого моря, знают о нас и пишут о нас в своих свитках. Они называют нас «склавенами» и «антами», но раньше, в старые времена, когда наших дедов-прадедов звали «венедами», о нас писал человек по имени Геродот. Он жил далеко, за Чёрным морем, в городе, которого вы никогда не видели. И вот что он сказал о нашем народе.
Радомир прикрыл глаза — он помнил наизусть, что рассказывал ему его учитель, а тому — его учитель, и так далее, на много поколений назад.
— Он сказал: «Они вообще красивые и рослые; их волосы отливают в русый цвет. Взгляд у них скорее воинственный, чем свирепый». И ещё он сказал, что славяне — те, которых он назвал «голубоглазыми будинами», — презирают золото и серебро так же, как другие смертные его желают.
Мальчик по имени Яромир, сын кузнеца, поднял голову.
— А это правда, что мы золото не любим?
Радомир усмехнулся в бороду.
— Не то чтобы не любим. А не поклоняемся ему. Грек и римлянин за золотой монетой готовы убить родного брата. Славянин — нет. Славянину дороже земля, на которой похоронены его отцы, и вода, которую он пьёт. У нас, — он постучал по дощечке, — даже бог не один. Не золотой идол в храме, а всё вокруг: и река, и дуб, и молния в небе, и огонь в очаге. Мы почитаем реки, и нимф, и всякие другие божества. Так написал о нас греческий мудрец Прокопий, и хоть он называет нас варварами, но признаёт: по существу мы не плохие и совсем не злобные.
Дети притихли. Злата спросила:
— А почему он называет нас варварами?
— Потому что не понимает нашего языка. Для грека всякий, кто не говорит по-гречески, — варвар. Не обижайся. Греки умные, но они думают, что умнее всех. А мы — мы знаем то, чего они не знают. Мы знаем, что сила — не в одном царе и не в одном храме. У нас, славян, нет одного правителя над всеми. Живём мы в народоправстве — и счастье, и несчастье у нас считается делом общим. Когда приходит беда — война или мор, — не вождь решает за всех, а весь род садится в круг и решает вместе. Так было всегда.

У костра

Ночью Радомир один сидел у костра и смотрел на звёзды. Он думал о том, что переживёт его — не землянки, не оружие, не даже посёлки, а вот это: память, переданная из уст в уста, от старика к ребёнку, от волхва к ученику. Всё остальное можно сжечь, разрушить, забыть. Слова, пущенные в детскую душу, — нельзя.
Утром он проснулся раньше всех, как всегда, и пошёл к ручью. Туман стоял над водой. Где-то в лесу пел тетерев. Радомир умылся, вытер лицо ладонью и сказал негромко, обращаясь то ли к реке, то ли к богам, то ли к самому себе:
— Ещё один день. Ещё один урок. Будем жить.
И пошёл к поляне под дубом, где его уже ждали семеро пар глаз — серьёзных, любопытных, не по годам внимательных. Дети славян. Внуки тех, кого Геродот назвал «рослыми и красивыми». Правнуки тех, кто презирал золото и чтил реку. Те, кто однажды, много веков спустя, назовут себя русскими, украинцами, белорусами, сербами, чехами, поляками, болгарами — но в тот ранний час, у потока, под старым дубом, были просто славянами. Одним народом. Одной семьёй. Одной памятью.
И волхв Радомир начал урок.