Анатолий Чепуров

Анатолий Чепуров был из тех людей, о которых говорят: «Иных уж нет, а те далече». Но это не о нём. Стоит произнести его имя, как память сама подсказывает строку: «Давайте поклоняться доброте!» — и становится неловко за собственную суетность, за вечное откладывание главного на потом. Он умел сказать так, что слова эти становились твоими, выстраданными, словно ты сам их вынашивал. Бывают поэты, чей голос так сливается с голосом земли, что уже не разберёшь, где кончается человек и начинается пространство. Чепуров был из таких.

Родился он в 1922 году в Духовщине, на Смоленщине, в семье врача, но детство прошло в Лодейном Поле, на берегу Свири, среди сосен и воды — той северной сдержанной красоты, которая врастает в человека навсегда. Там, среди этой тишины и прозрачного неба, зародился тот лад, что остался в нём до конца. Потом — Ленинград. Здесь, ещё школьником, он начал писать стихи и посещал поэтический кружок в Ленинградском Дворце пионеров, которым руководила Ольга Берггольц. Позднее, в довоенных поэтических студиях, он учился у неё же, а также у Павла Шубина, Бориса Лихарева, Виктора Мануйлова — у тех мастеров, чей голос в те годы определял ленинградскую поэтическую школу. Сам Чепуров вспоминал: «Здесь, в Ленинграде, мне посчастливилось заниматься у видных мастеров поэтического слова, таких, как Всеволод Рождественский, Ольга Берггольц, Борис Лихарев, Павел Шубин, Анатолий Чивилихин». Уроки Берггольц — её требовательность к слову, её способность говорить просто о главном — остались в нём на всю жизнь. Потом был филфак Ленинградского университета, война, перечеркнувшая всё.

Он ушёл на фронт добровольцем, хотя по зрению был белобилетником — к службе не годен. Служил в дивизионных газетах, был на передовой, под Невской Дубровкой, на Ораниенбаумском плацдарме, под Мгой, у станции Погостье, где получил тяжёлое ранение, но вернулся в строй и закончил войну в Венгрии. И всё это время писал. Стихи в окопах, на клочках бумаги, при свете коптилки — они были не «творчеством», а способом дышать. Война не сделала его жёстким — она сделала его зрячим. Он увидел, как хрупка жизнь и как важно то, что на первый взгляд кажется неважным.

После войны, в 1947 году, вышла первая книжка — «Путь-дорога». С тех пор их было около тридцати. Он стал главным редактором Ленинградского отделения издательства «Советский писатель», первым секретарём Ленинградской писательской организации, лауреатом Государственной премии — человеком, от которого многое зависело. Но в нём не было ни капли той чиновной спеси, что так часто сопутствует власти. Он помогал издаваться, получать квартиры, просто жить. Он говорил: «О человеке надо говорить, пока он слышит». И сам умел слушать.

Он умел видеть красоту в обычном. «Маленькие станции России, / Полевые, к северу лесные» — в этих строчках столько нежности к тому, мимо чего мы обычно проезжаем, не замечая. «Большое поле для труда» — это тоже его, чепуровское, ощущение родной земли, где труд и есть жизнь. «Ищу в природе красоту», — признавался он. Это не поза, а способ существования. В нём жила весёлая точность. Современники вспоминают, как однажды в молодой компании он изобразил Прокофьева: опустился коленями на стул, поставил локти на стол и, не поворачивая головы, бросил: «А, это ты явился?» Все ахнули от точности, а сам Прокофьев, когда ему это показали, хохотал до слёз, вытирал платком глаза и приговаривал: «А ну тебя, Толька…» В этой способности к самоиронии, к весёлой точности — весь он. «Не святой и не ханжа, наверно, не простой я в жизни выбрал путь», — написал он в одном из последних стихотворений.

Но главное — стихи. Их пели. Весной 1982 года, к его шестидесятилетию, композитор Яков Дубравин написал цикл песен на его стихи. Среди первых исполнителей был Игорь Тальков — тогда ещё молодой, ищущий, ещё не тот Тальков, которого вскоре узнала вся страна. Он пел «Родину», «Иван да Марья», «Маленькие станции России», «Давайте поклоняться доброте». Позднее — «Ночные тревоги» и «Парад Победы» из цикла «Сверстникам». Голос Талькова, резкий и пронзительный, словно обнажал в этих строках то, что при обычном чтении оставалось в тени: боль и надежду поколения, прошедшего войну.

Современники вспоминают, что Чепуров предложил ему творческий союз: писать музыку на его стихи, выступать, войти в Союз композиторов. Тальков отказался — по принципиальным соображениям. Он не хотел идти на компромисс со своей совестью. Это тоже страница их общей истории, двух людей, каждый из которых выбрал свой путь. Но голос Талькова остался в этих песнях — так, что кажется: это не поэт написал, а сам певец выкрикнул в пустоту свою последнюю правду.

Чепуров умер в 1990-м, не дожив до того дня, когда всё, во что он верил, стало рассыпаться. Но строчки остались. И если вслушаться, можно услышать, как за словами о доброте стоит тихая, упрямая вера в то, что человек всё-таки способен быть человеком. «Давайте поклоняться доброте! — писал он. — Давайте с думой жить о доброте». Это не призыв, а признание. Он знал, что доброта — не сентиментальность, а мужество, потому что мир часто устроен иначе. И всё же он выбрал её. И нас оставил с этим выбором — наедине.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал