Глава 14. Легендарная Добрянка. Не ищи на карте мира
Всю субботу готовились к предстоящим празднествам. Местные по традиции укатили по домам, так что отмечать главный лётчицкий праздник мы будем ограниченным составом. Забавная штука: со стороны могло показаться, что в авиации к курсантам, как будущим лётчикам, относятся с изрядной долей снисходительности. Однако на деле тут царил железный сухой закон - всегда и везде. Но, как и в любом правиле были исключения: День Авиации – третье воскресенье августа и «Жёлтый Лист» - по завершению курсовой программы лётного обучения. И всё. За рамками этого, если тебя поймают, - безоговорочный визит на Совет училища с вполне предсказуемым вердиктом. Но именно в эти дни начальственные глаза закрывались, ответственные по эскадрильям отменялись, и существовало всего одно условие этих неуставных безобразий – тихо, по каптёркам, без последующих пьяных вылазок в город.
В субботу в военторге мы заправились «горючим» - в воскресенье у него был выходной. Столовая, по нашей просьбе, нажарила нам шашлыков, выдав всё остальное довольствие продуктами – обедать и ужинать в ней мы сегодня не будем. У эскадрильи второго курса разжились гитарой – к счастью, у них их оказалось целых две. И, кстати, сегодня у нас за праздничным столом будет присутствовать гость! Со стороны, но свой по духу - курсант из Рижского инженерного училища. Он был другом детства Зии, и как звали – не помню, но помню, что отзывался на кличку «Хнуцик». Именно по приглашению Зии, будучи в отпуске, Хнуцик оказался в наших стройных застольных рядах. Накрыли на стол, разлили, закусили, смотрим на него – как полотно бледный! Руки трясутся, зубы стучат, состояние глубокого стресса, в глазах панически читалось: «Пьют водку на территории училища!!!». Пробовали его успокоить, не помогло. Зия его и обзывал, и унижал, и умолял – бесполезно! Только в ужасе смотрит на дверь каптерки в ожидании ввалившегося офицера, или, еще хуже, ответственного по полку, – им сегодня был сам начальника штаба полка. Голос, кстати, которого, периодически раздавался у нас на этаже (они вместе с Рогатиным и управлением полка звенели стаканами в ленкомнате). Но, даже и этот бесчинствующий процесс высшего руководства не дал будущему авиационному инженеру-радиоэлектронщику расслабиться. Короче говоря, «колхоз - дело добровольное», мол, тогда сиди тихо, не мешай другим праздновать. А наличие гитары окончательно выбило его из колеи: мы ж ведь песни тихо орать не умеем!!! На территории училища!!! Понимаем, что расслабиться наш гость не в состоянии - так и сидит, забившись в уголок, зыркая оттуда перепуганными глазами, ну и постепенно забыли о его присутствии. Дежурным по полку в этот знаменательный день стоял наш возрастной штурман эскадрильи майор Марфенков. Замечательный мужик и лётчик. Всегда желанный гость в любой компании. Васька Пономарев спустился вниз в дежурку и по поводу великого праздника пригласил его «на сто грамм». Он приглашение с удовольствием принял и завалился в наш импровизированный банкетный зал прямо в том, в чём был. А был он с повязкой «Дежурный по полку», портупеей, пистолетом и в сапогах. Ну, и, конечно, шуточно и для проформы грозно рыкнул, что-то вроде: «какого рожна вы здесь устроили?! Всех уволю!». Радостно его приветствуем, он присаживается на любезно предоставленный табурет, и без всяких сантиментов опрокидывает стакан. И мы сидим, раскрывши рты, слушаем рассказы из его богатой на события жизни. Особенно понравился о том, как они, будучи курсантами, снимались в массовке для первого советского ужастика «Вий». Некоторые сцены из которого, как мы уже знали, были сыграны в дожившей до наших времён деревянной церкви на территории близлежащего городка Седнев. Изображали они тех чертей, что вылезали из стен, и с ними в кадре ещё были забавные циркачи-лилипуты. За съёмочный день платили по трёшке, и все поголовно были влюблены в Варлей, что даже дико ревновали её к Куравлёву. Сидел с нами довольно-таки долго - есть что рассказать, есть над чем посмеяться, есть, что вспомнить. И вдруг:
- Что-то я не понял… - неожиданно он заглядывает под стол и… обнаруживает там Хнуцика, сжавшегося в комок. Как оказалось, он просидел там почти час! Наш гость из Риги, едва увидев в дверях майора при оружии и с повязкой «дежурный по полку», не на шутку перетрусил. Тихонько и незаметно «стёк» под стол, будто искал спасения в этой нелепой укрытости. Ввели Марфенкова в курс дела, посмеялись, снова разлили.
Так и не сумел Хнуцик переварить обособленный курсантский быт лётного училища, что рождается под небом и небом держится. Оно здесь - не просто фон, а общая судьба, одна на всех: и на курсантов, и на офицеров. И путь до земли у нас с инструкторами один - если судьба подкинет испытание, бороться за жизнь придётся вместе. Потому и горе у нас одно, а праздники - общие, выстраданные, оттого особенно дорогие. Вот откуда берутся те самые поблажки в нашей большой авиационной семье: не от вседозволенности и не от панибратства, а от понимания, что мы связаны чем-то большим, чем устав. Связаны небом, которое не делит на ранги. Когда Марфенков чинно удалился, бросив на прощание своё неизменное «повнимательнее», Хнуцик уже не сдерживал слёз. Они катились по щекам - горькие, беспомощные, - будто вместе с ними из него вытекали прежние представления о курсантской жизни. Он сетовал, что и представить себе не мог такого, и бормотал сквозь слёзы, что после отпуска напишет рапорт на отчисление из этого «долбанного концлагеря». Мы его уложили спать на свободную койку Ткача. Всё равно не спит, насторожено вертит головой, что-то бормочет. Спрашиваем, мол, что опять не так? Отвечает:
- А когда же будет вечерняя проверка?
- Ты же видел, что майор заходил? Так вот он нас по головам и пересчитал. Это и была вечерняя поверка.
Утром Зия отвёл его на автостанцию. О дальнейшей судьбе Хнуцика история умалчивает.
В понедельник на построении Рогатин объявил, что в преддверии лётно-тактического учения соседнего конотопского полка, которое полностью отдано выпускному четвёртому курсу, наш полк неделю летать не будет. Оно запланировано на пятницу двадцать четвёртого августа. Кроме нашего и конотопского района полётов, ещё будут задействованы воздушные пространства аэродромов Певцы и Добрянка. Но основное действо будет происходить здесь, в Городне. Причём, сюда со всего Союза наедут эмиссары, так как учения такого масштаба с курсантами лётных училищ проводятся впервые. И, конечно же, полку предстоит подготовить свою базу к приёму «дорогих гостей». Поэтому, травку на аэродроме, покраску всего, что можно покрасить, обрезку кустов, необходимо будет в сжатые сроки исполнить. Кроме того, на стоянке перед КДП придётся нарисовать гигантскую схему этого ЛТУ (мы с Жёриком напряглись – на нашем боевом счету уже была подобная схема, которую перед КДП мы изобразили перед началом полётов в марте). Но на этот раз – пронесло. Задачу по схеме Рогатин поставил второй эскадрильи, и мы уже догадывались, кто ею будет заниматься. Конечно, Димка Клочков. Наш художник. Его с несколькими сотоварищами определили в рабство штурману полка, который привёз с училищного лётно-методического отдела согласованный план учений вместе со всеми причитающимися схемами.
После построения нас вывезли на аэродром, где второй курс отправили щипать траву на полосу, нам же достались некоторые послабительные преференции – бетонка перед контрольно-диспетчерским пунктом - КДП (так сказать, готовим «холст» для бригады Клочкова) с последующим переходом на централизованную заправку - ЦЗТ. Стоянки будут вылизывать технари с бойцами срочной службы. Батальон аэродромно-технического обслуживания займётся покрасочными работами по обновлению аэродромной разметки, восстановлению заборов, и прочей хозяйственной рутиной. Девчонки с объективного контроля приведут в порядок класс предполётных указаний, заодно вымоют его окна. Группа руководства в полном составе занимается тем же на КДП, ещё и красит перила балкона, откуда группа посредников будет созерцать за учениями.
Мы с Жёриком щипали траву между заправочными колонками и с завистью наблюдали, как штурман полка на своей чёрной «Волге» привез артели художников мороженое. А Димка и вовсе решил для себя устроить курорт, бросив вызов августовскому солнцу: снял всё лишнее, оставшись в кедах да труселях. Но август умел притворяться ласковым, а потом жалил исподтишка, зло и беспощадно.
- Горишь, бубновый! - кричали мы ему, уже видя, как кожа на плечах и спине начинает наливаться тревожным ярко-розовым оттенком.
Димка лишь шутливо отмахивался:
- Не впервой! Зато загорю, как положено, всем фюзеляжем! А то у нас от комбезов только «офицерский загар» - лицо, шея да кисти рук!
К вечеру Клочков ожидаемо слёг - температура, ломота, пересохшие губы. Его тёзка, сердобольный Еманов, притащил из столовой банку сметаны и терпеливо мазал ею обгоревшую кожу. Два дня Димка провалялся на койке, ворочаясь и морщась от каждого движения. Но, тем не менее, к назначенному сроку схема была готова. И вот теперь рядом с нашими с Жёриком и Чирко художествами - уже изрядно поблёкшими под солнцем и от дождей, появилась новая, свежая и яркая. Огромная, чёткая, будто вычерченная не краской, а самой необходимостью. На ней были все училищные аэродромы, их схемы движения, маршруты, которые предстояло использовать в ходе предстоящего лётно-тактического учения, а также зоны выполнения боевого применения: воздушных боёв, перехватов, атак наземных целей. По земле, невзирая на специфику училища, тоже собирались работать, и не только на полигоне, но и прямо на аэродромах, имитируя удары по инфраструктуре - по объектам, подробно перечисленным в боевом уставе.
В среду меня в составе полутора десятков «добровольцев», снабдив сухим пайком, на целый день вывезли на наш полигон: там также необходимо было навести порядок. Начальник полигонной команды - усатый круглолицый прапорщик, перед синим дощатым командным пунктом построил нас для инструктажа.
- Выходить на стрелковое поле, вам, курсантам, я запрещаю. Там будут работать только мои бойцы.
- Почему? - возмутились мы. Мы вообще-то планировали набрать здесь перьев-стабилизаторов от ракет С-5 - из них, говорят, неплохие клинки для ножей получаются.
- Видишь красные флажки? Это неразорвавшиеся боеприпасы. Их маркируют. Потом мы их подорвём, - тут же прапор вручил подбежавшему солдатику ещё охапку таких флажков. – Так что, наводить порядок будете здесь, у командного пункта. Разбирайте косы, лопаты, грабли.
До пятницы погода была стабильно хорошей, и мы с огорчением сетовали на то, что зря рассчитывали в августе плотно полетать. И вот, опять, прикованы к земле из-за чужого учения. Вот бы и проводили их в своём Конотопе! Но нет, надо, же с помпой, ведь экспериментальное училище, и в таких масштабных мероприятиях курсанты будут участвовать впервые. И если удастся достичь положительных результатов, то это, возможно, получит дальнейшее логическое продолжение.
В четверг аэродром, как говорят в авиации, - «превратился в Шереметьево», иным словами, на посадку каждые пять минут заходил какой-то транспортный борт с очередной комиссией на борту. Помимо представителей всех лётных училищ страны, здесь были генералы из Управления ВУЗ, 17-ой Воздушной Армии, даже, говорят, присутствовал генеральский лейтенант из самого генштаба. В общем, звёзд на погонах хватило бы, чтобы осветить ночь, превратив её в день. Понятное дело, нам наказали «не отсвечивать» и мы тихо сидели по своим групповым классам, слушая громогласный голос Рогатина, о чём-то вещающий перед группой офицеров с большими звёздами на атласных погонах. Заодно молясь, чтобы эти высокопоставленные гости не зарулили в какую-нибудь лётную группу. Ан нет, слышим истерический крик «С-с-с-мир-р-р-н-на!!!» и шарканье резко сдвинутых стульев. Значит, кому-то, всё-таки, не повезло.
В пятницу рано утром была тревога. Мы вместе со вторым курсом, получив оружие, заняли отведённое нам на этих лётно-тактических учениях место – пока только в окопах по периметру аэродрома. Выданные радиостанции Р-105 настроили на частоту полётов – профессиональный интерес прослушивать эфир. Вскоре сюда прилетела первая группа самолётов с Конотопа, и они садились парами, что для нас было в диковинку. По замыслу учений им отведена роль дежурных сил, которые из положения «готовность один» должны будут подняться в воздух и связать боем атакующие аэродром самолёты условного противника. Борта зарулили в крайнюю перемычку, где их дозаправили. Экипажи остались в кабинах.
Учение стартовало в девять утра. Через некоторое время аэродром накрыл гул подлетающих самолётов, и в воздух от КДП дуплетом ушли две зелёные ракеты. Тут же в дежурном звене заревели турбостартеры и через минуту пары уже выруливали на полосу. Взлетали с интервалом двадцать секунд, а точнее, следующая пара отпускала тормоза, когда предыдущая только-только подняла носовые колёса, создав взлётное положение. Группа с Конотопа разделилась на две, одна из которых стала атаковать наземные цели на северо-западной окраине аэродрома – там из брезентовых парашютных столов были выложены несколько мишеней. Прямо над нами, на противоположном конце аэродрома, вторая пара завязала воздушный бой с только что взлетевшим дежурным звеном. И в наушниках станции мы с изумлением слушали радиообмен, достойный эфира Великой Отечественной:
- «Узел два» вправо! «Узел два» вправо, начали! – (шло обязательное двойное дублирование команды).
- Вижу всех! Прикрой, атакую!
- «Крюк» влево! «Крюк» влево, начали!
- Вижу всех, выхожу вперед!
- «Угол» вправо!
…………
- «Вилка» влево!
…………
- «Аркан» вправо!
…………
А группа, работающая по наземным целям, крутясь вокруг хвоста, после энергичных боевых разворотов заваливалась в маловысотное пикирование, и в эфир неслись: «Лассо десять» влево!, «Лассо двадцать» вправо!». После довольно продолжительного действа, все самолеты стали заходить на посадку, опять удивляя нас тем, что садились, исключительно, парами. Ведущий – лётчик-инструктор, ведомый, соответственно, один из его курсантов. Далее, роли менялись: кто работал «по воздуху» - облачились блоками с НАРами, кто «по земле», соответственно, болванками-имитаторами управляемых ракет. После заправки топливом часть из них уйдёт на полигон, а остальные будут атаковать Певцы и Добрянку по точно такому же сценарию. После нам скажут, что в какой-то момент в воздушном пространстве трёх соседствующих аэродромов одновременно находилось более пяти десятков летательных аппаратов различного типа -даже были «вертушки» для отработки по ним атак малоскоростных воздушных целей. Не скрою, впечатлило всех. И нас, и наших лётчиков-инструкторов. И, конечно же, дало мощный эмоциональный толчок, настроив на такую же перспективу следующего года.
Не обошлось, конечно, без казусов. Я не буду останавливаться на отказах матчасти различной степени тяжести – их было не счесть. Только на человеческой составляющей. Один из курсантов в воздушном бою, понимая, что цель от него уходит, пилотировал самолёт на режиме, близким к сваливанию. И так как он был очень дружен с аэродинамикой, решился на нестандартный ход: выпустил закрылки во взлётное положение. Расчёт был прост - снизить скорость сваливания, тем самым уменьшив радиус виража. В чём-то его логика была безупречна. Ещё в Великую Отечественную подобные приёмы лётчики использовали активно. Да и современные самолёты четвёртого поколения уже имеют манёвренную конфигурацию - её как раз обеспечивает механизация крыла. Но беда в том, что Л-39 для подобного не предназначен. Ни конструкционно, ни, тем более, законно. Но задача курсантом была выполнена - он умудрился загнать цель в идеальный ракурс и отснять всю плёнку фотоконтрольного прибора, выжав из ситуации возможный максимум. Дальше началось то, что в армии с горькой иронией называют «раздачей пряников». Парня, разумеется, отстранили от дальнейшего участия в учениях и оформили серьёзную предпосылку к лётному происшествию. Причём не только за нарушение эксплуатации техники, но ещё и за воздушное хулиганство. Доклад ушёл по всем положенным инстанциям, и вопрос о его дальнейшей лётной судьбе встал ребром: к сожалению, даже в самых благих делах нужны жертвы. Их ещё называют «сакральными». И только благодаря личному вмешательству заместителя начальника училища Соболева, основного организатора и мозга этого учения, парня отстояли.
- Тащ полковник, фамилия этого негодяя такая-то… Вон, на графике учения вторая снизу строка.
Соболев, сохраняя молчание, подходит к графику и толстым красным фломастером в колонке «общая оценка» решительно зачёркивает «отстранён», словно ставя жирную точку в этом вопросе. А сверху пишет «Отлично! Соболев», и также уходит, не проронив ни слова. Крутого нрава заместителя начальника училища побаивались даже местные полковники: он умел быть беспощадным к халатности - и удивительно снисходительным к настоящей инициативе. Парню просто повезло: Соболев ценил тех, кто не боится думать и брать на себя ответственность - даже если ради результата приходилось переступать через запреты. И в этом была оправданная справедливость.
К субботе гости со всех уголков страны рассосались, увозя от нас заслуженное восхищение - лётно-тактическое учение свершилось на все сто положительных процентов. Показателем к чему явился довольный оценкой «отлично» Соболев и счастливый Рогатин, сумевший обеспечить такое непростое мероприятие союзного уровня. Ну а для нас, несмотря на то, что начальство всё ещё бродило по аэродрому, ожидая отлёта и сверкая погонами всех мастей, прямо на аэродроме организовали предварительную подготовку на понедельник. А в это время на задних партах вместе с противогазами так и лежало наше несданное оружие – было некогда этим заниматься. Вот такой военно-авиационный натюрморт получился.
Двадцать шестого августа нас огорошили ещё одной новостью: возможно, нашу эскадрилью в начале сентября отправят в отпуск, мол, программу долетаем после него. Мотивы такого решения пока оставались загадкой. Мы, честно говоря, были только «за» и тут же принялись морально готовиться к предстоящему отъезду: перекраивали планы, набрасывали в голове новые перспективы. Но впереди ещё целая рабочая неделя с двумя сменами полётов, которые никто пока не отменял. А вот будут ли на них лётные экзамены, завершающие обучение третьего курса, либо их перенесут на потом - никто толком сказать не мог. В ответ лишь пожимали плечами и советовали ближайшую неделю жить одним днём. Так что воскресенье мы провели на переговорном пункте: ошарашивали родных внезапными «служебными девиациями» и делились планами на возможный досрочный отпуск.
В понедельник двадцать седьмого августа я на себя летал только в «сложной» плановой: благодаря нашему Дяде Коле в своём звене по программе выбился в передовики, из-за чего был несколько приторможен. И сегодня, так как работали по простому варианту, в небе отметился только в составе экипажа: сначала с ним - за цель для Жёрика, потом ночью с Чирко - на перехват воздушной цели. Кстати, это был мой первый в жизни полёт на боевое применение ночью, пусть только в качестве пассажира. Не понравилось: из-за отсутствия на самолёте радиолокационного прицела летели наугад, ориентируясь только по командам офицера боевого управления, да ещё по звуку, извергаемого головкой самонаведения. И только после команды с земли «дальность один, выход из атаки вправо», в разрыве редкой облачности я еле-еле разглядел белый килевой навигационный огонь. Чирко, конечно, потом прокомментировал, что «эти ночные перехваты на Л-39 – настоящая порнография, но подтвердить первый или второй класс без этого не получится».
Зато тридцатого августа Черников расщедрился и загрузил меня по полной программе. Я провёл в самолёте практически всю смену и покидал его только для посещения столовой. Сегодня мне с его лёгкой руки перепало целых четыре заправки на атаки воздушной цели, причём, три из них были тренировочные с прицепными конвейерными кругами. Он опять летал за цель, по-максимуму усложняя задание - крутил глубокие форсированные развороты с энергичной перекладкой методом полубочки, выполненной вовнутрь разворота. Смысл при такой перекладке – перегрузка не сбрасывается. Таким образом, летая в южной зоне с центром над посёлком Тупичев, каждый раз доходя до её границ, мы выполняли неглубокие полуперевороты, меняя направление на противоположное, и весь этот «кордебалет» повторялся заново. Я уже осознано надевал ППК и после каждой заправки разоблачался из комбеза, суша его вместе с противоперегрузочными штанишками на лавках курилки. Объективным контролем заведовала очаровательная Надя - в те дни как раз и начали завязываться её самые сердечные отношения с Васькой Пономарёвым. В них пока не было ничего громкого, но в воздухе уже чувствовалось что-то особенное. Она делала круглые глаза и, не желая поднимать шум, шептала нам с Дядей Колей тихо, но возмущённо:
- Мальчики! Да вы с ума сошли?! На вираже перегрузка шесть с половиной!
- Наденька, — Дядя Коля ласково приобнимал её за плечи, — хорошая моя, шоколадку будешь?
А через год они с Васькой сыграют свадьбу в Мене, в её родном городе. И на свадьбе будет гулять вся наша эскадрилья - и «детская», и «взрослая» её составляющая.
Я же эту смену закрыл полностью выжатым, но довольным, как слон: десять полётов, налёт больше трёх часов. Вечером Деркач выстроил нас на плацу и, наконец, озвучил то самое решение, которое рождалось в муках. Да, в конце недели мы уезжаем из Городни… Но не в отпуск. На аэродром Добрянка - меняться местами с тамошним вторым курсом.
- Так что, ребятки, хрен вам, а не отпуск. Будем добивать программу до положенного её окончания в октябре. Два дня на сборы и готовность к перебазированию к субботе.
Ситуация сложилась следующая. Второй курс, который проходил лётную подготовку в Добрянке, катастрофически отстал от программы. Виной тому – погода, при этом полёты в сложных метеоусловиях в план обучения на этом курсе не входили. К погодным неприятностям добавлялась ещё и сложная специфика аэродрома Добрянка: там отсутствовала система ближней навигации, не говоря уж о посадочной радиомаячной группе. Да и привода постоянно выходили из строя - работали крайне нестабильно. На фоне всех этих трудностей командование полка пошло на беспрецедентный шаг - поменять нас местами: таким образом, второкурсники получили шанс подтянуть программу на более благоустроенном аэродроме. Конечно, некоторое разочарование присутствовало, тем паче, что мы уже на отпуск настроились, заодно настроив и родных. Но авиация – есть авиация, и как говорил Гера – мой прошлогодний инструктор: «В авиации даже постоянное постоянным не бывает». Возникшую тоску разгоняли в каптёрке гитарой, которую притащил из соседней эскадрильи Олег Морозов. Помню, как по их заявкам исполнял из «Семнадцати мгновений весны» ту очень грустную песню: «я прошу, хоть ненадолго, боль моя, ты покинь меня», а рядом сидящий Васька Пономарёв грустно мне подпевал.
Переезжаем полностью, вместе со всем своим богатством. Упаковали в ящики оружие, с «высотки» вывезли зэшники и противоперегрузочные костюмы. В общую кучу побросали шинели парадки и хэбэшки, туда же полетели попарно связанные сапоги и парадные ботинки. Потом будем разбираться, где чьи. Думали, что делать со штангой. Вести её полностью снаряжённой – сто с лишним килограммов, конечно, не стоило. И местный полковой начфиз предложил оставить здесь, в Городне, двадцатикилограммовые блины, которые мы, мягко выражаясь, ещё в начале третьего курса спёрли из спортзала Чвачи: мол, с начфизом училища он договорится. Тем паче сделаем задел на будущий год: блины нас здесь уже будут ждать. Очень дельное предложение. Разобрали штангу и подготовили её к транспортировке в максимально облегчённом варианте. За каждым из нашей гильдии «железных братьев» закрепили её отдельный элемент, и он будет головой отвечать за его доставку. Точно таким же образом поступили с радиоаппаратурой. При этом полностью проигнорировал Деркача с его философским скепсисом: «Нахрена вы это с собой тащите?».
В субботу у себя в кубрике провели генеральную уборку - через пару дней сюда вселится второй курс, а позориться перед молодняком нам, старшекурсникам, не пристало. Параллельно со стен штаба эскадрильи снимали и готовили к транспортировке планы, графики, касаемые как курсантского состава, так и инструкторского. А они, по древней авиационной традиции, были сколочены из досок и ДСП, и были исключительно неподъемные. Так что:
- Ответственными за стенды назначаю банду бездельников-любителей железа во главе с Пожитковым. Хоть, какая-то от вас польза…
В воскресенье нас отпустили в город, и мы рванули на переговорный пункт сообщить родным о вновь сменившихся планах. А кое-кто тем временем улаживал амурные дела – утешали подружек, которыми здесь успели обзавестись. Ткач ходил счастливый и беспрестанно повторял:
- Мужики! Добрянка – это песня лебединая! Знаю все точки, где сахар можно поменять на самогон! Налетаемся и отдохнём!
В понедельник с самого раннего утра к казарме подогнали два «Урала». В один загрузили имущество, включая ящики с оружием и эскадрильские стенды. Во второй погрузились сами. Экстравагантность ситуации заключалась ещё в том, что свои самолёты мы туда не гоним: будем летать на бортах эскадрильи второго курса, которую меняем в Добрянке. Ну, а они, соответственно, на наших машинах здесь, в Городне. То есть в отношении техсостава произошло временное переформирование подразделений, по поводу чего в штабе полка были отработаны необходимые распорядительные документы. Сердечно распрощались с братской второй эскадрильей – они как раз отъезжали на полёты, их увидим только в конце ноября после отпуска.
Нормальной прямой дороги до Добрянки не было, если только не делать огромный крюк через Чернигов. Но был уже давно накатанный тракт до полигона - не только со стороны Городни, но и со стороны Добрянки. Два часа по лесным дорогам, подпрыгивая на ухабах, порой по ступицу колеса погружаясь в лужи. Я, как обычно, сидел возле заднего борта и всматривался в непроходимые чащи - в места былой партизанской славы. В голове сами собой всплывали образы из книг и кинофильмов о том, как в этих лесах воевали партизанские отряды Федорова и Попудренко, как тут устраивались засады. Я надеялся увидеть что-нибудь интересное: старый блиндаж, полузасыпанный окоп, ржавое боевое железо, перебитое снарядом дерево… Но лес хранил свои тайны. Он был густым и тёмным, будто нарочно отгораживался от дороги дремучей стеной, и только узкая лента накатанной грунтовки под колёсами «Урала» нарушала эту седую тишину.
И вот, наконец, мы проезжаем железную дорогу «Чернигов – Гомель». Справа, метрах в ста, я вижу характерное одноэтажное строение «в шашечку» и растяжками антенн. От него через лес на северо-запад шла широкая просека - будто кто-то гигантским ножом прорезал путь сквозь чащу. Ближний привод! Значит, от сюда до «высотки» километра два будет. И вот уже радостный Ткачина орёт: «Ура! Приехали! Добрянка, встречай!». Впереди вырастает массив рослых деревьев. Наличие обитаемой части выдаёт только встречающий нас спортгородок. По грунтовой дороге въезжаем под сень могучих дубов, толстенных тополей и величественных сосен. Из-за них даже в самый солнечный день здесь стоит полумрак - будто лес специально приглушает свет. Чёрт! Опять будем жить в лесу! Гончаровская «оскомина» всё ещё не прошла... Впереди хлопает дверь, и раздаётся голос Деркача:
- Выгружаемся! Имущество сразу разносим по местам. Оружие - в комнату дежурного по лагерному сбору. Стенды, Пожитков, слышишь меня? В штаб эскадрильи, майор Остапов дорогу покажет. И ждёте там, пока его не освободят. Третья эскадрилья, уезжающая в Городню, будет грузиться в этот же автотранспорт.
Мы прыгаем на землю и озираемся. Мда, настоящий пионерский лагерь - как будто бы эпоха замерла на послевоенном уровне. Такое впечатление, что лес не трогали, а только бережно расчищали площадки для будущих строений: деревья явно старше их. И эти стволы - как молчаливые свидетели десятилетий: помнят и послевоенные годы, когда тут, возможно, ставили первые палатки, и шестидесятые, когда строили эти бараки, и все последующие годы, когда сюда приезжали курсанты, лётчики, техники. Нас подвезли прямо к бараку. По всей видимости, здесь мы и будем жить. Скрипучая дверь, рассохшиеся рамы окон, запах сухой древесины с одновременным амбре затхлой влажности, и насыщенный аромат хвои, который пробирается даже внутрь помещения. На одной линией с нашей казармой был ещё барак, но с входом с торца и с надписью над ним «Летно-техническая столовая». Левее её, на самой опушке леса, я разглядел недостроенной двухэтажное кирпичное здание, сильно заросшее самосевной берёзой.
- Что это?
- Когда-то пытались построить тренажный корпус, - отвечает всезнающий Ткач.
Правее столовой, через небольшой лесок, - здесь везде был лес, - я увидел ещё два параллельных одноэтажных строения. Это был один из корпусов учебно-лётного отдела, в котором располагались классы подготовки к полётам. Там же находился и будущий штаб нашей эскадрильи, куда тут же пошёл Остапов, и мы засеменили за ним, загруженные этими неподъёмными стендами. Поперёк между ним и столовой был ещё один барак – царство инженерно-технической службы, и за ним территория лагеря заканчивалась: далее виднелся только ближний привод. Параллельно нашему бараку и столовой, расположились ещё два, в одном из которых, судя по табличке - общежитие технического состава, а в другом – казарма срочной службы батальонов связи и аэродромно-технического обеспечения. Сзади нас - ещё два длинных одноэтажных сооружения - второй корпус учебно-лётного отдела, причём, перед его фасадом было разбито с десяток кокетливых беседок. И кто это там сейчас? Точно, наша черниговская эскадра! Вон, Толстый с Михалычем, «летая» модельками, что-то своему шефу рассказывают! А вон Шурик Юдин с умным видом тащит групповой чемодан! Похоже, у них полёты - либо завтра, либо сегодня во вторую смену. К нашему комэске тут же подошёл их не менее легендарный Кресов - и двое прославленных командиров обменялись рукопожатиями. Пора и нам идти здороваться со своими! Полгода не виделись, а будто целая вечность прошла!
- Куда?! – одёргивает нас Деркач. – Я никого не отпускал! Сначала дело делаем, потом пойдёте обниматься.
А вот барак, находившийся за учебным корпусом, был обложен белым кирпичом. Единственный из всех. Как несложно догадаться - это общага лётного состава. Чирко, подхватив свою сумку, вместе с Дядей Колей и другими лётчиками звена уже рванули туда, в надежде отхватить более комфортные комнаты. Кстати, наш командир звена прикатил сюда на своей красной «девятке». А, вот, Созыкин - на престижной «Волге». Ну, да, он же несколько лет летал в южных дружественных странах, денюжку заработал. Мы заходим в свою казарму, попутно оставив слева в комнате дежурного по лагерному сбору ящики с оружием. Через коридор напротив входа по стандартной схеме располагался умывальник. А справа от входа мы обнаружили комнату, к которой так и просилась приставка «спорт»: внутри висела боксёрская груша, потрёпанная, местами прошитая грубыми стёжками. На полу в беспорядке разбросаны чушки гирь и небольшие гантели – кто-то явно не церемонился с инвентарём, сваливая их на пол, как придётся. Штанга была, но, как бы сейчас выразилась современная молодёжь - «дешманская»: всё те же колёса от вагонетки, приваренные к лому. Ну, вот, мы как раз этот импровизированный спортзал своим инвентарём и разнообразим. Длинная и узкая комната, в которой будем жить, тут же наполняется нашими шагами, багажом, громогласными репликами - тем особенным шумом, который бывает только в первые минуты, когда люди одновременно пытаются втиснуться в ограниченное пространство, и при этом не сбить друг друга с ног. Там ещё копошился второй курс, а какой-то офицер, видимо, начальник штаба, на них покрикивал, подгоняя на выход. Дежурно здороваемся, занимаем только что освободившиеся койки в том же порядке, что и был в Городне. С каптерками здесь похуже - всего одна, и, что самое характерное, она была не в конце помещения, а в начале. Причём, без двери – просто закуток, с полкой под телевизор под самым потолком. Который мы тут же включили – сейчас идёт очередная серия «Рабыни Изауры». Вскоре за стеной рыкнули оба «Урала», увозя нашу смену в Городню – «великое переселение» закончилось.
- Выключаем телевизор. Построение перед казармой через пять минут, - обламывает нас голос начальника штаба Есипенко.
Вот мы и в Добрянке… «Песня лебединая», если верить Ткачине. Кстати, а лебеди поют? Что-то сомневаюсь! Шипят – так это точно. Но в голове крутится эта фраза, и я невольно про себя улыбаюсь. Наверное, Ткач просто любил красивые слова, даже если они не совсем адекватные. А может, в этом и была своя прелесть - в том, как мы цеплялись за такие мелочи, чтобы хоть немного раскрасить будни? После обеда до вечера нам отвели время для размещения в кубрике, перекладке оружия из ящиков в пирамиды, которой руководил оставленный в наследство убывшей эскадрильей старшина - прапор Кабан - легендарный прапорщик Кабанченко. А также обустройством штаба эскадрильи, заключавшейся в размещении на стенах порядком осточертевших стендов, и кучи остальной сопутствующей документации. За нашим бараком на самой опушке леса ещё обнаружился клуб – такой же сарай, но только без внутренних перегородок, с рядами фанерных допотопных кресел с откидывающимися сиденьями, коими были характерны все клубы советской эпохи. На двери висело уже неактуальное объявление, написанное чёрным фломастером: «2-го сентября фильм «Чужие». Вход 1 рубль». Ну, хоть видюшку здесь крутят, не закиснем. Вечером я пошёл знакомиться со спортгородком, а потом Ткач нас повёл показывать местную достопримечательность - «ров бессмертных», вырытый по периметру территории лагеря, который провинившиеся курсанты копали ещё с допотопных времён. А когда он замкнулся – перешли на лесную поляну с юго-запада от городка, устроив там ещё один исправительный полигон - мы там также обнаружили множество ям, как старых, порядком осыпавшихся, так и свежих. Здесь за «залёты» выговоры не объявляли, очередных увольнений не лишали и во внеочередные наряды не ставили. Тяжесть вины определяли кубометрами лесного грунта, которые злостный нарушитель дисциплины, либо набедокуривший на полётах, должен будет извлечь из этого самого грунта. Именно здесь, в этом обособленном мирке со своим сводом законов, обычная курсантская трудотерапия невероятным образом переплеталась с большой историей. И все эти ямы становились чем-то большим, чем просто ямы, - следами людей, которым предстояло подняться гораздо выше, чем позволяли лопата и вредный комэска, нарезающий очередной фронт сизифова труда. Прапор Кабан сказал, что здесь можно найти ямы, которые в своё курсантское время рыли наши училищные знаменитости – будущие известные испытатели и покорители космоса. Мол, совсем недавно здесь можно было ещё встретить старожилов, которые много чего интересного о них могли рассказать. Мы стояли, оглядывая эти ряды углублений, эти оспины на теле земли, и кто-то из пацанов хмыкнул, будто примеряя на себя эту связь времён: сегодня ты машешь лопатой, а завтра, может быть, тебя будут показывать по «ящику» после успешного возвращения с орбиты. И в этой мысли было что-то отрезвляющее и одновременно завораживающее: великая история начинается с самых простых, порой даже унизительно-воспитательных процедур.
Два дня нам отвели на наземную подготовку. Предстояло нарисовать карты, внести изменения в наколенные планшеты и сдать зачёты. Хорошо было нашим инструкторам: они просто достали старое - неоднократно здесь летали и знали местность наизусть. Нас же сразу настроили на то, что почти всегда из четырёх приводов в лучшем случае работает только один. И это ещё было везением, если он оказывался с нужным стартом. Но полёты не отбивают даже тогда, когда все привода в полном составе уходят в отказ. Радиосистемой ближней навигации можно было пользоваться только лишь с аэродрома Зябровка, где базировался полк дальней авиации на Ту-22. Расстояние от него до нашей «точки» составляло более трёх десятков километров. И из-за этого возникала парадоксальная ситуация: при заходе на посадку по мере приближения к полосе значение дальности на приборе не уменьшалось, а, наоборот, увеличивалось. Выходило, что полагаться на эту систему можно было лишь условно. Поэтому СМУшные полёты предстояло выполнять только по приводам (опять же, с оговоркой, если они работали), да по подсказкам с земли от руководителей ближней зоны и зоны посадки. Никаких давно ставших привычными и бессовестно расслабивших нас посадочных радиомаячных групп - только классический заход на посадку по старинке, визуальный расчёт и чёткое взаимодействие с землёй. С центрами зон и их границами был проще – привязка всё к той же Зябровке, но, опять же, с особенностями непривычного начала отчёта. Неудивительно, что отсюда убрали второй курс: для курсантов-новичков такая специфика, видимо, была слишком сложной. Хотя наша черниговская эскадра в прошлом году здесь успешно отработала - и ничего, справились, втянулись. Так в чём же интрига? Может, нынешний второй курс уже и не такой отборный, каким был наш? Вопрос повис в воздухе, и каждый из нас мысленно на него отвечал по-своему.
Пятого сентября под звуки полётов братской эскадры нас, наконец-то, отправили на аэродром - знакомиться с ним, знакомиться с техниками и, конечно же, с «крылатым железом». Вела туда живописная просека с накатанной грунтовкой посередине. И выводила она аккурат на место пересечения магистральной дорожки и рулёжной перемычки. Лётное поле со всех сторон было окружено лесом, за исключением просек по осям захода на посадку, да проплешины с северо-западной окраины за складом ГСМ, где просматривались разноцветные крыши небольшой деревеньки Горностаевки. Кстати, сразу за её околицей начиналась Белоруссия. Чирко также сказал интересную вещь, что эта условная граница также проходит строго по торцу со сто двадцатым стартом. То есть, подошел к высоте выравнивания – всё ещё летишь над «синеокой». Убрал обороты, и добираешь уже над «нэнькой». Интересно!
Свои «горшки» мы будем хранить в кубрике, здесь на аэродроме комнаты высотного снаряжения нет. Зато есть столовая, что дело несколько упрощало – ещё свежи воспоминания о столовских марафонах прошлого года на аэродроме Свесса. Обитаемая часть аэродрома стандартная – КДП «в шашечку» и такой же барак для размещения класса предполётных указаний, столовой и кабинета медосмотра. А, вот, рабочая часть аэродрома вызвала некоторое оторопение. Прежде всего, своей взлётно-посадочной полосой – она было асфальтовая. Причём, короткая – два километра, зато широкая – пятьдесят три метра. Рулёжки – критически узкие – по шесть метров, и когда самолёт по ним рулит, законцовки крыла с каждой стороны за их пределы выступают на два метра. И сразу же вспомнился прошлогодний трагический случай с нашим бывшим курсантом Дроздом. Стоянки для самолётов были сооружены из железной «американки», брошенной прямо на голый грунт, из-за чего они прогнулись и до невозможности проросли травой, которая широким покрывалом лезла через перфорацию. Причём, самое сердце производства полётов – ЦЗТ была также сооружена из этой американской железяки, и не имела заправочных колонок, а самолёты заливались топливом самым примитивным способом - от подруливающих топливозаправщиков. И, к тому же ещё существовала особенность заруливания самолёта на эту, так называемую, «ЦЗТ»: борт останавливался прямо на рулёжке напротив встречающего техника, и выключался. Немедленно в дело вступала «малая механизация» в виде курсантской силы. Ну, и ещё и тех, кто оказался поблизости, вне зависимости от звания и должности. И эта картина до сих пор перед глазами: технарь вставляет ручное водило в вилку носовой стойки и по команде «Взялись!!! По команде!!!», и с матюгами все дружно наваливаются, закатывая самолёт хвостом вперёд. А сидящий в кабине в нужный момент зажимает тормоза. Ещё раз убеждаешься, что цивилизация на этом аэродроме безнадёжно застряла где-то в пятидесятых. Точно, блин, «Добрянка – песня лебединая»! И у меня в голове уже крутятся строчки:
«Легендарная Добрянка,
Не ищи на карте мира.
Да и так её средь леса не найти.
Но с небес она видна,
Где летают легкокрыло,
Приезжая на полгода, курсаки».
А что, вроде неплохо! Там ещё множество куплетов - на все случаи жизни. И пусть это будет переделкой известной афганской песни «Перевал Карамунжон», надеюсь, её автор Игорь Морозов на меня сильно не обидится.
Очень удивил техник самолёта с бортовым номером «66», боевым расчётом закреплённого за нашей лётной группой. Им оказался списанный курсант второго курса. Именно того второго курса, с которым мы поменялись местами. Учился он на «отлично», но, как мы знаем - небо не для всех, именно это «небо» он и не потянул. С учётом его безупречной учёбы командование предложило ему в оставшийся срок службы поработать техником самолёта. А что, очень даже неплохо! Деньги по должности платят, работа интересная, на свежем воздухе. Да и служба покозырнее – жил не в казарме с солдатиками, а в технарской общаге, и по соответствующей норме питался. Хотя срок его военных мытарств закончился уже в начале августа, он любезно согласился ещё некоторое время послужить - до завершения наших полётов. Так что мы с удовольствием познакомились с порядочным и умным парнем Вадимом, нашим «наземной нянькой» на полтора ближайших месяца.
Вечером вторника наконец-то отработали нужную документацию, закрыли причитающиеся зачёты, с аэродромом, самолётами и техсоставом познакомились. Можно начинать летать. Первая предварительная подготовка на новом месте была в среду шестого сентября на два дня полётов – пятницу и субботу. Так как у нас у всех уже были СМУшные допуска – фигурируем в обеих плановых, разница была лишь в том, что в сложных условиях боевое применение пока не отрабатываем. Для этого требовалось получить допуск на сбор пары за облаками - только после этого все ограничения снимаются, а в допусках в графе «условия выполнения» появится лаконичная формулировка: «по достигнутому уровню подготовки». Кстати, метеослужба назавтра даёт реально СМУёвую погоду, по этому поводу расписываю зоны за облаками и ещё рядовой полёт по системе с прямой. Но так как район полётов новый, то самая первая заправка будет контрольная с Чирко, вроде как, ознакомительная.
Утро первого лётного дня выдалось таким туманным, будто кто-то взял и опрокинул над Добрянкой огромную кадку с молочной пеной. Из окон нашего барака соседний корпус проступал смутным силуэтом - словно рисунок, сделанный мелом на мокром асфальте. Ближний привод, расположенный в какой-то сотне метров, полностью был закрыт белесой атмосферной субстанцией, напоминающей разведённую побелку. В головах у всех крутилась одна и та же мысль: неужели самую первую смену здесь просто отобьют? Но пока никаких противоречащих «телодвижений» не наблюдается, и мы привычно заняли свои места в столовой – завтрак будет здесь, а обед со стартухой уже должны будут вывезти на аэродром.
- Летать будем? – неуверенно спрашиваю Чирко, сидевшего за соседним столом, и высокопарно-поэтически добавляю: - не видно же ни зги?
- Конечно, будем, - уверенно отвечает он. – Тут такая котовасия каждый сентябрь. Через пару часов туман протащит, начнём летать даже без задержки начала полётов.
Ну, посмотрим - всё еще не верю я. А туман, и в правду, начинает клубиться и уже куда-то смещается! Прав, всё-таки, наш шеф оказался! Вон, уже и ближний привод стал просматриваться!
- Плохо только то, что в сентябре мы отлетаем не больше пяти-шести смен.
- Это почему же?
- Туман – это ерунда. Он здесь по расписанию приходит и уходит. А, вот, когда зарядят дожди… В общем, запомните мои прогнозы. Сами потом убедитесь.
А я смотрю в окно, где туман уже не кажется непробиваемой стеной, а скорее засидевшимся гостем, который понял, что его время вышло, и потихоньку собирается уходить.
Привычно прошли медосмотр, и он мне заполнился тем, что врач-капитан не мог мне замерить давление – манжетка была короткая, постоянно расстыковывалась – «липучка», зацепленная самыми краями, не держала. Чирко от души ржал в коридоре:
- Вот спишут тебя, Серёга, из-за несовместимости с медицинским оборудованием! Будешь знать, как качаться! – продолжал веселиться Александр Степанович, и ему ехидно вторил Жёрик.
- Ладно, иди пока, завтра принесу длинную старого образца с крючками, где-то завалялась.
К моменту прохождения тренажа туман начал интенсивно подниматься, превращаясь в облачность. На разведку запустились Деркач с Черниковым в задней кабине. На предполётных указаниях он доложил, что облачность после подъёма тумана образовалась десятибалльная, но она высокая. Однако с юго-запада, теперь уже с соседней Городни, в нашу сторону движется нижний ярус, так что решение на сегодняшнюю смену должно быть однозначным - летать по сложному варианту.
В свой первый полёт на аэродроме Добрянка выруливаю с разлёта. Старт «триста», то бишь, северо-западный. Чирко в задней кабине, как обычно, говорит, что его нет, он тут только для мебели, мол, карт-бланш тебе, Серёга, летай в новом районе полётов как хочешь, не маленький. Да оно, Сан Степаныч, ещё с февраля месяца было понятно, что вас в заднем кабинете «нет». Нам дали первую зону. РСБН от Зябровки сегодня не работал, так что занятие зоны возможно только старым дедовским методом – «курс-время-расстояние», да ещё запросом у земли контрольных значений азимута и дальности. Ну, ладно, поехали, отпускаю тормоза… Ё-моё!!! Вот это зубодробилка!!! Ну и полоса! Как по стиральной доске! Сразу вспомнились аэроклубовские полёты с грунта, но там, извините, был реальный грунт. А здесь, вроде как, асфальт. Да ещё и Рогатин на предполётных указаниях акцентировал внимание, что после пробега на сруливании с полосы держаться как можно ближе к её правой кромке, ибо « по оси асфальт до самой гравийно-песчаной подушки выкрошился». Что же здесь батальон аэродромно-технического обеспечения мышей не ловит? Но позже какое-то объяснение найдётся: на этой «точке» летают эскадрильи от разных полков, вот и не могут никак решить, кто по хозяйственной части должен содержать этот объект.
Хорошо, что район полётов здесь очень компактный, не то, что городнянский. Оно и не мудрено – с юга подпирает сфера лётных интересов Певцов, с севера – могучей дальней авиации - аэродрома Зябровка. На юго-востоке летает Городня. Так что, для нас здесь преимущественно западное направление, причём, в подавляющем большинстве над территорией Белорусской ССР. Центр первой зоны – Терешковичи, и курс туда – ровно триста тридцать градусов. Ну, а лететь туда – чуть больше двух с половиной десятков километров, так что, не выключая максимала, набираю заданные четыре с половиной тысячи. Облачность здесь - до семи-восьми баллов, но в разрыве её мне удалось увидеть этот довольно крупный населённый пункт на восточном берегу очень извилистой реки Сож. Там, прямо, полуостров образовался, настолько она петляет. Всегда считал, что среди ориентиров самые лучшие – это реки. Именно, из-за этих характерных извилин, ериков и заводей, которые хорошо запоминаются. Запросил контрольные азимут и дальность – вроде, совпало. Так что, в новом районе полётов пока не блужу. Задание в облаках абсолютно не сложное, особенно после того цирка, который нам пришлось освоить на высшем пилотаже. Так, простецкие виражики, да пологие пикир-гора. И через десять минут я уже запрашиваю выход на «точку», получаю стандартные «…шаю, на привод». А он не работает! Стрелка радиокомпаса залипла в одном положение! Докладываю. И получаю от руководителя зоны посадки с его абсолютным олимпийским спокойствием:
- Работает только ближний с посадочным сто двадцать.
То есть, с противоположным стартом. Делать нечего, принудительно щёлкаю переключатель в «бл. привод. радиост.», вроде стрелка куда-то отработала. А ещё и заход на посадку предстоит. И, совсем некстати, посадочный курс уже затянут облаками. Ну, блин, ну и первое знакомство… После пролёта привода отворачиваюсь на расчётный угол, включаю секундомер – вся надежда только на него. В развороте на посадочный теряю положенные триста метров высоты. Пока всё знакомо, если не считать стрелку радиокомпаса, непонятно куда отрабатывающую. Но тот, слава богу, оживает руководитель зоны посадки и через каждые два километра информирует меня о дальности, и о моём положении относительно посадочного курса. Вываливаюсь под облака и, чёрт! Не вижу полосы! Привычной светлой полоски ВПП нет! Хотя руководитель зоны посадки уверенно выдает – «на курсе, на глиссаде»! На всякий случай докладываю, что «распушился и к посадке готов», а сам лихорадочно ищу исчезнувшую взлётно-посадочную. Да нет же, никуда она не исчезла. Просто она была асфальтовая, из какого-то буро-коричневого состава, и, подобно мимикрии хамелеона, сливалась с осенним грунтом из жухлой травы. Вот к таким особенностям я точно не был готов. И никто об этом не надоумил. Сел, немного высоко выровнял - непривычно широкая полоса. Завершающий посадку пробег обернулся очередным сеансом зубодробления. И тут неожиданно вздрогнул от ожившей задней кабины. Точно! Там же где-то Чирко должен быть! Я реально про него забыл!
- Серёга, не факт, что, когда полетишь самостоятельно, тебе опять дадут эту же зону. Готовься.
И до опять заруливания замолчал, видимо, вполне удовлетворённый своей инструкторской помощью в первом полёте на новом аэродроме. Непривычно задом нас затолкали на ЦЗТ, и железные «американки» - эти порядком продавленные пластины - прогибались под весом машины, неприятно скрежетали, словно ворчали: «Ну, сколько можно нас гнуть…». Тут же подъехал топливозаправщик, и с заправочным пистолетом на крыло лихо запрыгнул Жёрик. Дождавшись, когда Чирко освободил заднюю кабину, тихо рассказываю ему о перипетиях, с коими столкнулся, заодно об абсолютной пассивности в полёте нашего общего шефа. Ну, и, конечно, об визуальных особенностях здешней взлётно-посадочной полосы.
Чирко оказался абсолютно прав. В тренировочном полёте мне дали другую зону, вторую, и она была южнее первой. Так что, курс отхода в неё совпадал с курсом взлета – триста. И я опять на максимале привычно «гребу» назначенные четыре с половиной тысячи – зона такая же близкая, как и предыдущая, а подо мной уже ровная, как стол, долина белоснежной слоистой десятибалльной облачности. Яркое, хоть уже осеннее, солнце ещё не перевалило южное положение своей эклиптики, и приятно греет левую щеку. Уже окончательно смирившись с особенностями этого аэродрома, ориентируюсь только по курсу и времени, ну, и ещё периодическими запросами контрольных значений от руководителя ближней зоны. Кручу виражи, стараясь пилотировать самолёт так, чтобы нижнее крыло заходило в облако, а верхняя кромка облачности резала кабину пополам - есть у лётчиков такая прикольная фишка. В общем, кайфую, наслаждаюсь такой редкой красотой и возможностью с ней плотно пообщаться. Перевожу самолёт в пологое пикирование, пробиваю тонкую облачность и неожиданно попадаю в жуткий тёмный мир - хоть освещение в кабине включай! Плексиглас фонаря мгновенно покрылся мелкой водяной взвесью, и по набегающему потоку устремились сотни тонких, словно волоски, струек. Такое ощущение, как будто в пасмурный день неожиданно провалился в тёмную воду реки - даже неприятный озноб пробежался по спине. А внизу еще и громадное футуристическое, абсолютно круглое озеро, будто очерченное гигантским циркулем! Несколько километров в диаметре! Которого даже нет на карте! Куда я, блин, попал?! Вот так и поверишь в параллельные миры. Нет, ну его! Полезли обратно наверх - там гораздо уютнее! Там за облаками – солнце!
На земле Чирко меня успокоит, мол, это не воронка от ядерного взрыва, и не кратер древнего вулкана, а всего лишь Михайловское водохранилище, что в Гомельской области. Оно, конечно же, рукотворное людьми, а не инопланетянами, окружено насыпанной дамбой, укреплённой плитами. Вроде как для мелиоративных сельскохозяйственных работ. В общем, накапливают там водичку из Сожа, а потом, когда необходимо, используют для полива. А на картах его нет, так как это новострой, а наши карты - сорок третьего года печати, старые. Чёрт… А я уже понадеялся на существование параллельной Вселенной…
Ну, и, конечно, о первых впечатлениях. Сказать, понравилось здесь летать или нет, - сложно. Место непростое, со своими нюансами, особенно в плане аэродромной оснастки. В этом-то и вся притягательность: когда задача с заковыркой, приходится резко сворачивать с привычной колеи и вытаскивать на свет давно забытые алгоритмы. И тогда внутри поднимается тихое, но крепкое чувство: я справляюсь. И следом - самоудовлетворение, самое честное из всех мерил: тут себя не обманешь. Пожалуй, именно это мне и по душе. Так что – первое.
В субботнюю смену летали простые условия, однако из-за подхода к «точке» засветок, полёты досрочно прекратили. Но я успел подняться в небо в составе экипажа с командиром звена – они с Чирко летали парой на боевое маневрирование. Помню, что от этого полёта впечатления оказались более чем сдержанными. Особенно на фоне обещаний Дяди Коли о «красивых полётах по шестой задаче». Реальность оказалась куда прозаичнее: лишь привычные полуперевороты да боевые развороты - и даже без эффектного вывода на солнце. Возможно, он берег нашего возрастного инструктора, не давая развернуться по-настоящему. Но моё разочарованное «фи» Черников встретил многозначительной улыбкой - и в ней читалось: «Погоди, скоро всё будет».
В воскресенье решили совершить давно назревший визит в Добрянку. Путь туда лежал через спортгородок, однопутную «железку» и довольно-таки густой лесной массив. Хоть она и имела кодовое название «ПГТ», что означает «посёлок городского типа», да только этот «городской тип» оставил самое разочарованное разочарование. И больше подходил для любителей деревенской пасторали, нежели для ценителей урбанизма. Блекло выглядел даже на фоне Городни, где, хотя бы, было пару десятков пятиэтажек. Но, тем не менее, очаровывал как раз этой деревенской сущностью, спокойным и размеренным течением времени, когда абсолютно не жаль прожитый день, и совершенно спокоен на счёт дня грядущего. Из достопримечательностей были только старый заросший парк, зато окружённый замечательной старинной оградой, и такими же воротами на входе. Заросшая липами центральная аллея с покосившимися лавочками, завершалась небольшим прудом. Правда, без привычных лебедей. Ещё мы видели деревянную церковь и пару облезлых помещичьих особняков с заколоченными окнами. Магазины – только парочка «аля-сельпо». Пожалуй, всё. Но, тем не менее, несмотря на свою замшелость, Добрянка, конечно же, имеет свою уникальную историю. Позже я её узнаю.
Мелькает в источниках с конца семнадцатого века, но её история началась задолго до этих страниц. Изначально здесь осели староверы - и не просто пустили корни, а зубами выгрызали право жить на этой земле. Они бились с Речью Посполитой не на жизнь, а на смерть, отстаивая каждый аршин. И будто в знак уважения к их упрямой стойкости Пётр Первый даровал им право здесь жить на законных основаниях, разрешил не брить бороды и даже освободил от «бородовых налогов». Добрянка хранит память о множестве знаменитостей - и с каждым из них у этих мест была своя история. Ещё до своего бунта тут бывал Емельян Пугачёв. Екатерина Великая также проезжала эти места со всем двором и фаворитами. Она даже Киев сочла захолустным селом, то что уж говорить о Добрянке? Для неё это была всего лишь лесная почтовая станция. Но, тем не менее, она здесь была. Говорят, что где-то в округе до сих пор можно найти руины особняка, который в спешке возвели для сией августейшей особы. Совсем иной след оставил Николай Первый. В свой первый приезд он пришёл в ярость - и не из-за ям на дороге, а из-за отсутствия православного храма. У староверов были молельни, но не церкви, и это оказалось для государя невыносимым. Легенда гласит, что он бросил в сердцах: «Не хочу я вашего хлеба-соли, вы не верноподданные мои! У вас нет Божьего храма!» - и велел немедленно возвести церковь. Народ спорить не стал: за две с половиной недели на старом каменном фундаменте поднялась деревянная пятиглавая, с колокольней. Строили тогда быстро и на совесть. Когда Николай Первый оказался здесь во второй раз, его настроение радикально переменилось, и от царского гнева не осталось ни следа. Он долго стоял в свежевозведённой церкви, умилённый и искренний, молился с глубоким чувством. И пообещал прислать столичных священников, чтобы укрепить веру, а заодно велел заложить вторую церковь, но уже каменную. Бывал здесь и светоч русской поэзии – Пушкин, по пути в свою южную ссылку. По нашим армейским меркам неплохая такая «ссылка» - Пятигорск, Гурзуф, Кишинёв. А здесь, в Добрянке, на ямщицкой станции, пока ему меняли коней, поэт набросал знаменитые строки: «Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звёзды блещут…». Не миновал этих мест и Тарас Шевченко. Впервые он проехал тут студентом, возвращаясь из Петербурга на малую родину. Второй раз - под конвоем, по дороге в ссылку в оренбургские степи, в тяжких веригах запрета писать и рисовать. Так по одной и той же дороге шли и надежда, и горе. Конечно же, оставила свой след в Добрянке и Великая Отечественная война. Через окрестные леса проходила важная артерия, питавшая фронт, - железная и шоссейная рокада из Гомеля на Чернигов. За них дрались отчаянно. А седьмого ноября сорок первого партизаны освободили посёлок. Они захватили много оружия, пленных, продовольствия, вывесили красные флаги и прямо посреди войны провели митинг в честь годовщины Октября. Это была первая территория, которую с начала войны хоть ненадолго, но удалось отбить у врага. Событие по-настоящему знаковое и беспрецедентное. Вот такая она, Добрянка. Не столица, не крепость, не веха на перекрёстке империй. Простое село, где вера и труд шли рука об руку. Где поэты записывали строки на почтовой станции, а партизаны поднимали флаги в те дни, когда враг уже глубоко зашёл в тыл и подступал к Москве. В этом и была её сила: она не стремилась казаться великой - она просто жила. И потому в её истории уместилось столько, что хватило бы не на одну книгу. А для нас, тех, кто позже летал над этими местами, Добрянка стала своей по той роли, которую она сыграла в наших судьбах.
В понедельник десятого сентября у Жёрика случилась очередная днюха. Обещался проставиться в ближайшие выходные, так как сегодня была предварительная на ближайшие два дня полётов. Во вторник полёты отбили по осадкам – мы даже на аэродром не выходили. Собрались в методическом классе, где нам зачитали очередную телеграмму об очередной катастрофе: в Барнаульском ВВАУЛ при заходе на посадку на МиГ-21 погиб курсант четвёртого курса. Просто взял и столкнулся с землёй, не выходя на связь. Причину впоследствии так и не определи, сославшись на возможный отказ техники, и на возможное столкновение со стаей птиц. Ну, а нам в очередной раз было предписано провести профильные тренажи, зачёты и прочие «бла-бла-бла», полагающиеся в этих случаях. Двенадцатого числа полёты также не состоялись из-за ночного ливня, который не прекратился до обеда. И мы весь день просидели в унылых и стылых групповых классах, расписывая наземку по шестой задаче. Уж не знаю, дойдём ли мы до неё, с такими природными бесчинствами? Тринадцатого числа «предварялись» на пятницу четырнадцатого, самоутвердившись в решении летать, во что бы то ни стало, даже если будут «камни с неба». Простая плановая даже не создавалась, упор был сделан на сложные метеоусловия и на второй вариант – при установленном минимуме погоды. Пятница с утра обозначилась уже привычным туманом, с прогревом земли стандартно переходящего в облака. Но морось всё также присутствовала – хорошо, что облачность ещё не набрала критическую массу влаги, которая превратила бы эту мерзкую водяную взвесь в полноценный ливень. На медконтроле врач-капитан, увидев меня, вздохнул и вытащил из ящика обещанную длинную манжетку тонометра старого образца, с крючками. Чирко опять веселился:
- Слава, а у тебя, случайно, нет смирительной рубашки? А то я по-сравнению с Пожитковым, видишь, такой маленький?
- Во-во! Вколите же ему что-нибудь! – радостно вторил ему Жёрик. - А то я вчера после него летал, так управление было погнутым!
Капитан-медик Слава воздохнул, открыл бикс, вытащил из него здоровенный шприц, которым промывают уши:
- Доставай язык, вколю… Свободен, - наконец он снял с меня манжетку, косо глянув на Жёрика, - давай теперь ты иди сюда, языкастый…
Сегодня я слетал с Чирко контрольный полёт по маршрут в облаках по двадцать четвёртому упражнению, затем по нему же два тренировочных. Погодка сегодня реально взбесилась. Кроме того, что десятибалльная облачность была ниже установленных для нас СМУшным допуском четырехсот метров, так ещё и полоскала боковым ветром, близким к ограничению, ощутимо долбя этим метеорологическим кулаком в левый борт. Так что сегодняшнюю смену мы отработали по-стахановски, но не перевыполнили план, как это движение предполагает, а только по-стахановски пропотевши. И после полётов в промозглом бараке сушили не только свои комбезы, развесив их на быльцах коек, но ещё и вывернутые наизнанку демисезонные куртки: авиационный солёный пот, насквозь пропитав подкладку, добрался до самого синтепона.
Суббота будто нарочно решила сыграть с нами злую шутку: день был нелётным, а погода - идеальной. Солнце заливало верхушки деревьев тёплым светом, воздух стоял неподвижный, прозрачный, словно застывший. Ни ветерка, ни облачка - природа глумилась над нами, варганив вёдро именно тогда, когда, по большому счёту, оно было не особо нужно. С утра позавтракали, а потом принялись «шуршать» на территории, выгребая следы буйствовавшей всю неделю непогоды. Мокрые листья забивались в неровности, будто не хотели расставаться с разбитым асфальтом.
- Что будем делать? – спросил я Жёрика и Зию, сидевших в курилке с самым скучным видом. – Загнёмся, блин, от скуки…
- Мне мамка на прошлой неделе письмо прислала, - Жёрик полез в боковой карман куртки. - Оказывается, тут, где-то под Репками, моя двоюродная бабка по отцу живёт. Просит, чтобы я её навестил, по хозяйству помог. А я, сами знаете, ленивый, мне помощники нужны. Может, вместе махнём? Заодно мою днюху домашними харчами отметим - а там, глядишь, и самогончик какой найдётся. Ну, а что? А то перед матушкой неудобно: летал тут рядом - и не заехал…
- Какая, хоть, деревня? – несколько безразлично спросил Зия, не проявляя особого энтузиазма.
- Александровка.
Я достал полётную карту и принялся вчитываться в названия соседних с Репками населённых пунктов. Даничи, Буянки, Пилипчи, даже Убежичи… В этих именах слышался особый, местный белорусский говор, и на этом фоне русский топоним «Александровка» смотрелся совершенно чужеродно.
- Да вот, же! – Зия ткнул пальцем в точку гораздо севернее Репок.- Жёрик, это точно она?
- Да хрен его знает! – с досадой буркнул Жёрик. – Если ничего в округе похожего нет – значит, она. Вроде ничего другого на карте я не вижу.
- Но тогда выходить из электрички нужно не в Репках, а вот здесь, на станции Олешня, - я провёл пальцем по карте, прикидывая расстояние. - Получается, до Репок мы не доедем километров пятнадцать… Так, ты точно уверен, что это именно та деревня?
- Да хрен его знает …Наверно…, - с ещё большей досадой буркнул Жёрик, будто сам себе был не рад, что вообще ввязался в эту затею. - Если бы мамка не попросила.... Ну что, пацаны, съездим?
Я прикинул в голове, сколько времени уйдёт на дорогу и поиски, и невесело хмыкнул:
- Тогда придётся с ночёвкой. А кто сегодня ответственный по эскадрильи?
- Вроде, Созыкин, - отозвался Зия.
- Нормальный мужик. Может, подойдём, отпросимся, а? – всё ещё канючил Жёрик.
- А ты уверен, что электричка в этих…, как там их…, Олешнях, тормозит?
- Да хрен его знает…, - опять повторил Жёрик свою универсальную на все случаи жизни фразу.
- Давай так. Если Созыкин отпустит – идём на станцию, узнаём на счёт остановки в Олешне. Если электричка там тормозит – тогда едем.
- Жёрик, - Зия всё еще анализировал карту, - там пёхом идти по лесам, по лугам километров шесть – шесть с половиной. Чой-то далековато…
- Да ладно! Зато пожрём деревенских харчей от пуза!
Это была привычная курсантская бравада - та самая, что помогает делать шаг вперёд, даже когда не очень-то хочется. Она не делала дорогу короче, но превращала затею в почти что задание: важное, чуть рискованное и оттого почему-то нужное. И вот мы уже не просто «поехали искать деревню», а твёрдо решив, что «мы это сделаем». Как и ожидалось, ответственный Созыкин сразу махнул рукой, мол, валите на все четыре стороны, только чтобы в воскресенье перед отбоем были в расположении. Переоделись в «гражданку» чтобы не нервировать местное население, взяли с собой карту и через пятнадцать минут уже стояли на платформе Горностаевки. В открытую дверь вагона спросили кондуктора на счёт остановки на искомой платформе, и, получив положительный ответ, только тогда запрыгнули в его стальное чрево. В ползучей электричке, которую можно было обогнать на велосипеде, ехали минут пятьдесят. За окном тянулись бесконечные леса, перемежаемые мелкими полянками, где листва уже щедро золотилась и краснела. Платформа была абсолютно безлюдной, и только табличка на каком-то сарае «Олешня» говорила о том, что мы прибыли в место назначения.
- Ну, и где эта дорога?
- Может, это? – Жёрик указал на две порядком заросшие колеи, уходящие куда-то в чащу.
- Похоже, это, действительно она, - Зия опять разглядывал карту. – Ничего другого не нарисовано.
- Ну что, идём? – я решительно спрыгнул с платформы. – Или так и будем стоять?
- Пошли…, - Жёрик со вздохом последовал за мной.
- Если что, кто-нибудь поинтересовался, когда крайняя электричка в сторону Добрянки?
- В двадцать десять, - ответил Зия, - вон, на столбе расписание.
- Ну, с богом, двинули.
Деревья смыкались над головой, образуя живой свод, а под ногами пружинила влажная подстилка из опавших листьев. Здесь ещё острее пахло прелой листвой, грибами и влажной землёй. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь кроны, отбрасывая под ними полумрак, который чёрной стеной смыкался вокруг, - казалось, лес нарочно прятал какую-то древнюю тайну. Блин, прямо как в страшной детской сказке: «В чёрном-чёрном лесу…»! После леса мы вышли на поляну, строго придерживаясь заросшей лесной дороги, и пару километров шли по южной опушке леса. Впереди блеснул изгиб реки.
- Зия, что за лужа?
- Видимо, речка Сухой Вир, - прочитал на карте Зия, возложивший на себя функции штурмана. - Надо идти вдоль её русла, там дальше опять должен быть лес с просекой.
Ну ладно, двигаем дальше. Неожиданно глухие места оказались - это даже настораживало: цивилизацией здесь и не пахло. Никаких телеграфных и электрических столбов - главных её примет - мы так и не обнаружили. Зия оказался прав: через пару километров мы углубились в лес, по-прежнему чёрный и густой. А потом он опять оборвался, открыв длинную и узкую елань. Речка, заросшая камышом, всё так же тянулась слева.
- Смотри! – заорал радостный Жёрик. – Хаты!
Да, точно, это уже была околица деревни, и, судя по всему, конец нашего путешествия – справа у дороги стоял перекошенный придорожный знак «Александровка». Краска на нём облупилась, а края металла покрылись рыжей коркой ржавчины - будто табличка простояла здесь лет двадцать, если не больше, постепенно хирея. Мы остановились, вглядываясь в ближайшие дома. Они жались друг к другу, и выглядели так, словно их строили не для удобства, а чтобы спрятаться: низкие крыши, крошечные окна, глухие заборы с хлипкими калитками, что казалось - одно неловкое движение, и они рухнут.
- Странная какая-то деревня, — пробормотал Зия, не сводя глаз со двора, где на покосившемся крыльце лежала старая лопата, а рядом валялся ржавый таз, будто кто-то бросил всё это в спешке.
- Да ладно тебе, — в голосе Жёрика уже не было прежней бравады. - Деревня как деревня... Просто загибающаяся…
- Какой адрес?
- Улица Центральная, дом шесть.
Жителей не видно. Впрочем, это к лучшему – чужаков в таких консервативных поселениях особо не привечают.
- Вон этот дом, – Зия указывает на небольшой облупившийся зелёный домик с неименного соснового бруса – самого доступного материала в этих краях, с тремя оконцами на фасаде в обрамлении резных наличников. На его фасаде прибита фанерка, с кисточкой выведенным номером «6».
- Давай, Жёрик, стучись, - я на всякий случай озираюсь по сторонам.
Жёрик мнётся у калитки, будто надеется, что дверь откроется сама. Потом, вздохнув, стучит - сначала робко, потом чуть громче.
Простояли у калитки с полчаса. Никто нам не открывал. Единственным признаком жизни была до невозможности визгливая мелкая жучка, рвущая цепь, чтобы потом порвать нас. Пробовали стучаться в соседние хаты – к нам никто не выходил, хотя было видно, как занавески подозрительно шевелились.
- Давайте по улице пройдёмся, может, кого встретим? Здесь наверняка все друг друга знают…, - робко предложил окончательно поникший Жёрик.
Улица была пустынной, но не мёртвой: где-то вдалеке лениво прокукарекал петух, вторя забрехавшей собаке, будто нехотя подтверждая, что жизнь здесь всё-таки есть. Только она пряталась, сторонилась, наблюдала из-за плотных занавесок и покосившихся заборов. Пыль под кроссовками лежала ровным слоем, и на ней не было свежих следов - только старые, размытые дождём отпечатки, будто люди в этой деревне старались вообще не выходить за порог.
- Не нравится мне тут, - буркнул Зия, невольно ускоряя шаг. - Давай до конца улицы дойдём, глянем, может, где колодец есть. В деревнях всегда у воды народ трётся. А ещё лучше – погнали домой. Скоро крайняя электричка…
Деревня состояла из одной улицы, и была растянута на пару километров вдоль речки, повторяя её русло - обычная концепция обустройства таких населённых пунктов. Но несколько человек мы всё же встретили. Бабку Жёрика они знали. И даже знали причину её отсутствия – она уехала в Гомель к какому-то племяннику и вернётся только завтра к вечеру.
На обратном пути природа словно понемногу надевала вечерний наряд - становилась чуть мрачнее, задумчивее. Солнце уже клонилось к закату, а длинные тени ложились на тропу. Воздух становился прохладнее, и в нём уже чувствовалось дыхание окончательно пришедшей осени - свежее, обещающее скорые заморозки. С Жёриком, затащившим нас в этот вояж, мы не разговаривали. Он обиженно и громко сопел, когда бежали в сторону железнодорожной платформы, чтобы успеть на крайнюю электричку. Вот так мы испортили такую классную субботу, ещё оставшись и голодными: не отметили днюху Жёрика обещанными деревенскими харчами и пропустили ужин в столовой. Лучше бы с Шелеповым рванули в Чернигов - он там недавно какой-то зазнобой обзавёлся.
В воскресенье после обеда небо снова решило напомнить, кто тут главный, - зарядил тот самый фирменный обложной дождь, что умеет лить так, будто собирается смыть с земли все следы человечества. Он не сдавался до самой ночи понедельника, словно бросал вызов любым нашим поползновениям раскрутить полёты. Так что даже пытаться затевать предварительную подготовку к полётам на вторник не стали: все понимали, что бороться с такой стихией - дело пустое. Зато первый день недели, уже уверенно переваливший во вторую половину сентября, обрёл совсем другую повестку. Нас ждал выезд в какой-то белорусский колхоз за картошкой для наших инструкторов, где у прапора Кабана водились родственники и какие-то друзья. И вот мы уже битый час трясёмся в крытом «Урале», мерно покачиваясь в такт ухабам, а напротив, устроившись со стопкой мешков, Чирко хохочет до слёз, смакуя каждую деталь наших субботних приключений. К вечеру вернулись обратно. Помогли инструкторам затащить в их комнаты мешки отборной белорусской бульбы - тяжёлую, пахнущую землёй. В субботу каждый из них заберёт свою долю: кто погрузит в личный автомобиль, кто - в этот же «Урал», который, меся лесной грунт всеми своими тремя мостами, на выходные поползёт в сторону Городни. Ну, а мы, в качестве оплаты за помощь, получили свои полмешка. Его припрячем до ближайших выходных, чтобы где-нибудь на тихой полянке испечь по всем правилам, с дымком и гитарой. Может, ещё чего к столу добавим, вон, возмущённый Зия неиствует:
- Жёрик, гад! Ты будешь за днюху проставляться?!
Во вторник решились провести предварительную на два лётных дня. В среду мне перепал тренировочный полёт по маршруту в облаках – летали сложный вариант, реальная погода была определённо ниже наших СМУшных допусков, к тому же лил дождь, из-за чего сразу же после высадки из самолёта закрывали кабину. И также, вопреки требованиям руководства по лётной эксплуатации, запускали двигатель при опущенном фонаре, по которому беспрестанно сползали широкие языки липкой осенней воды. А в четверг, двадцатого сентября я получил допуск на сбор пары за облаками и теперь имею право летать на боевое применение в любом варианте плановой таблицы.
Вот ещё одна лётная неделя подошла к концу - словно страница, которую дочитали до последней строчки. Поставили точку, выдохнули и закрыли. Впереди опять маячили тоскливые выходные, и Жёрик уже с четверга начал меня уламывать на вторую попытку визита к его бабке в Александровку. Пристал, как банный лист. Зия сразу же отмёл все его поползновения, сказав, что на этих выходных подастся в Чернигов. А Ермачина… он умел не столько уговаривать, сколько доставать своими уговорами до той самой точки, когда проще согласиться, чем продолжать сопротивляться. И, в конце концов, я сдался. И вот, теперь мы, уверенно и без опаски пройдя уже знакомый маршрут, опять оказались на центральной улице деревни. Вновь стучимся в окошко дома с номером «шесть», не обращая внимания на исходящую яростным визгом жучку.
На этот раз нам повезло. Калитку открыла маленькая сухонькая бабулька в белом платке. Жёрик показал ей свой военный билет, и письмо матери, после чего она безоговорочно признала в нём своего внучатого племянника – там почти вся деревня были Ермаки. Радушно пригласила войти, сразу же начала хлопотать на кухне, но предварительно нарезала нам с Жёриком работёнку по разбрасыванию громадной кучи навоза, выдав вилы, вёдра и резиновые сапоги. Вот это, блин, настоящий нежданчик! Провонялись изрядно - и на этом фоне особенно ярко сияла радость предателя Зии. Запомнился мне из тех событий ещё огромный трухлявый древний пень посреди огорода, уж не знаю от какого дерева. И этот обрубок со всех сторон был облеплен великолепными опятами. Прямо, кишел ими. Хозяйка их нарезала с небольшое ведро и пожарила с картохой. Вряд ли я ел что-то вкуснее. А утром оказалось, что пень снова полностью оброс грибами! Эдакий природный синтезатор еды. Бабулька рассказывала, что он ею очень оберегаем - кормил семью в голодные послевоенные годы. Вот как быват…
На следующий день она повела нас через всю деревню, каждому встречному сообщая, что «внучок с другом приехали меня навестить». Потом мы посетил самую главную местную достопримечательность – кладбище, где Жёрик услышал подробнейший рассказ о дальних и не очень дальних своих родственниках, здесь захороненных, о которых он, и знать не знал. Пообедав, отказавшись от предложенных солений, душевно распрощались, пообещав еще разочек навестить, чего, конечно же, не будет. Бабулька долго стояла у открытой калитки, смотрела нам вслед, пока мы не скрылись в дремучей чаще леса. Жёрик всю дорогу молчал - наверно в душе у него всё-таки что-то перещёлкнуло. Я шёл рядом и думал, что такие поездки запоминаются не столько грибами, обедами или деревенским колоритом, сколько этим едва уловимым чувством – словно тонкая, почти прозрачная нить, что связывает времена, переплетает прошлое и настоящее в один затейливый узор. И ты неожиданно становишься его частью.
В понедельник провели очередную предварительную, особо не надеясь на успех – природа продолжала издеваться над нами, кашеваря хорошую погоду только на выходные. Во вторник летать не стали – округу трепал дождь со шквалистым ветром, сразу же после завтрака собрались на дополнительную подготовку к полётам на среду. Простой вариант плановой таблицы перестал создаваться из-за его ненадобности. В среду летали «минимум», и я сходил единственный полёт по маршруту в составе экипажа с Чирко.
Синоптик до конца недели не сулил ничего хорошего - будто небо решило взять паузу и просто лить, не обещая ни просветов, ни поблажек. И вот прапор Кабан, человек домовитый и хваткий, уговорил Рогатина выделить курсантов для поездки на обойную фабрику в Гомеле. Он договорился, что мы им – свою посильную помощь, а они нам - полтонны обоев. А обои, по его словам, были ой как нужны: и для общаг, и для казарм, где штукатурка уже не столько держалась, сколько вспоминала, что когда-то была частью стены. Рогатин понимал, прекрасно зная Кабана, что часть материалов уйдёт вовсе не на ремонт, а на его личные нужды. Да и, честно говоря, не так уж они тут и были нужны, эти обои. Но ещё он понимал главное: курсантов надо чем-то занять, отвлечь. Иначе в этих лесах, среди бесконечных, и правда можно одичать. И вот в четверг наша эскадра в полном составе погрузилась в «Урал», тронулась в путь по разбитой аэродромной грунтовке, оставив справа по борту торец полосы с входными полосатыми призмами, по которым, если следовать словам Чирко, проходит условная граница двух союзных республик. Полтора часа немыслимой тряски на этом чуде военного автопрома с переходом на нормальную трассу «Чернигов – Гомель», и мы въезжаем в областной центр. В город, который четыре года назад после аварии на Чернобыльской АЭС оказался в зоне сильнейшего радиоактивного заражения. Напоминание об этом встречало прямо на въезде: громадный транспарант с цифрами - «Сегодня в Гомеле радиация…». И холодные, бесстрастные цифры, будто отметка о том, что беда не ушла, она просто стала частью пейзажа. Да, Чернобыль никуда не делся. Он жил в этих цифрах, в осторожных взглядах местных, в том, как люди привычно, без паники, но и без легкомыслия, сверялись с уровнем фона. Он был здесь, в Гомеле, и он был там, в Добрянке, и в сотнях других мест, где небо оставалось таким же синим, а земля - чуть более тяжёлой и небеспечной, чем прежде. Мы ехали по улицам, смотрели на город, который старался жить обычной жизнью, и чувствовали, как привычный быт теперь всегда идёт рядом с чем-то невидимым, но ощутимым. И в этом странном соседстве - между рутиной и памятью о катастрофе - было что-то очень тягостное. Будто сама поездка, даже такая прозаическая, как за обоями, становилась чем-то большим: уроком того, что земной мир сложнее, чем кажется с высоты полёта.
В продолжение «чернобыльской» темы вспомнилась такая история. Одногруппник Андрюха Босов – любитель тихой охоты, в Добрянке несколько недель собирал грибы, причём, особо далеко не отходя от железной дороги. А зачем? Не хватало ещё не заблудиться в местных дремучих лесах! Ну, ещё из-за того, что в порослях возле железнодорожной насыпи грибы были великолепные. Много было белых, причем, настоящего «премиум класса», именно такие, какие рисуют в детских книжках. Андрюха свою добычу для просушки бережно нанизывал на нитки и развешивал под койкой. Потом решил отправить их домой посылкой. Но на почте их принимать отказались, мол, сначала дуй в Чернигов на рынок, где есть специальная лаборатория, проверяющая продукты на радиацию. Так вот, там эти грибы ему даже не вернули – сразу бросили в топку, была там для этих целей специальная печь. Превышение радионуклидов в них было, чуть ли не в сотню раз более допустимого. И Чернобыль, о котором мы старались не думать лишний раз, снова напомнил о себе, заставляя смотреть на привычные вещи внимательнее и осторожнее.
В Гомеле я был впервые - раньше видел его только сверху, из кабины, когда до города оставалось не более пары десятков километров. Теперь же город открылся с совсем другой стороны - не с высоты, а с земли, в запахах, шуме и суете. Нас сразу повезли на предприятие - знаменитый белорусский «Гомельдрев». Фабрика будто нарочно собрала в себе невозможные контрасты: в одном крыле штамповали спички - те самые, без которых не обходилась ни одна советская квартира, а в другом - печатали обои. И от этого соседства становилось не по себе: будто судьба решила поиздеваться над всякой логикой, поместив огонь и бумагу под одной крышей.
Чем мы там занимались? Да всем подряд, неблагодарным и трудоёмким, как и положено курсантам. Помню, разгружали цемент – на всю жизнь надышался этой едкой дрянью, намертво впитавшейся в ткань комбеза. Кто-то таскал на носилках кирпичи, кто-то перекладывал доски. Также помню, что все, без исключения, кляли прапора Кабана с его дурацкой инициативой, обещая ему всевозможные кары. Особенно врезался в память спичечный цех. Там на полу спичек было навалено по колено - они хрустели под ногами, набивались в обувь, лезли в штанины, цеплялись за ткань. Без сапог там делать было нечего: через каждые пять минут наши лётные ботинки приходилось снимать, вытряхивая из них то, что когда-то росло осиной. И ещё там постоянно что-то вспыхивало. И каждый раз, специально для этих целей созданная пожарная команда, срывалась с места с огнетушителями наперевес, и бежала к очередному очагу. Потом – к следующему. И так – бесконечное количество раз. Это было одно из самых неприятных воспоминаний о Добрянке. Не только потому, что мы там упахались, убив день своей жизни, а потому, что слишком уж резко оно контрастировало с тем, ради чего мы вообще пришли в авиацию: вместо неба - пыль, вместо кабины самолёта – заваленный спичками цех, вместо захода на посадку - носилки с кирпичами.
В пятницу двадцать восьмого планировали провести предварительную подготовку, но синоптик убедил Рогатина в тщетности усилий – лил дождь, который не закончится до воскресного вечера, зато наобещал приход «бабьего лета» с начала следующей недели. Выходные тянулись мучительно медленно, что хотелось тихонько подкрутить время вперёд. Фраза «скорее бы они закончилось» стала нашим негласным девизом. А в воскресенье судьба решила добить окончательно: с обеда до самой ночи вырубилось электричество. Как назло, как раз в тот момент, когда мы валялись на койках и смотрели очередной то ли бразильский, то ли аргентинский сериал. Экран погас, свет погас - и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только нашими разочарованными матюгами. И тут Витя Плохотнюк, не теряя присутствия духа, воскликнул:
- Ну и фиг с этим телевизором! Я сейчас включу магнитофон!
Мы хохотали до слёз, а Витёк сначала недоумённо хлопал глазами, не понимая, чего мы ржём. Пришлось тактично напомнить, что магнитофон, увы, тоже питается электричеством, а не волшебством.
В понедельник уже октябрьская погода явно пошла на улучшение, видимо, бабье лето вполне актуально и для этих сырых мест. Чирко спросил, явно красуясь своей компетенцией в данном вопросе:
- Серёга, ну-ка, скажи мне, сколько смен в сентябре мы отлетали?
- Шесть, - ответил я, пролистав свою лётную книжку.
- Ну, а что я говорил, помните?! – торжествовал он. – На счёт пяти-шести?
Предварительную подготовку провели на три дня подряд. Ну, наконец-то как следует, полетаем! А тут ещё и Дядя Коля создал интригу, собрав нас в одном из наших групповых классов и плотно прикрыв дверь.
- Ну что, орлы, готовы летать по-настоящему? – он улыбался своей фирменной улыбкой.
- Как пионэры! – отвечаем. - А как?
- Со следующей смены начинаем плотно работать по воздушным целям. Вашим КУЛПом по этим задачам определены всего два ограничения, Андрей, какие?
- Перегрузка не более семи, высота в нижней точке пилотирования не менее тысячи пятьсот метров! – подскочив со своего стула, чётко и с готовностью доложил Зия.
- Так точно. И вот в связи с чем предлагаю следующее: как и договаривались раньше, во всех полетах ходить за цель буду только я. Задание строим таким образом: как и прежде, приходим в зону парой, вы занимаете установленные для воздушного боя интервал-дистанцию. Крутим мелкий вираж, в течение которого должны отснять плёнку для разбора полетов. А потом я начинаю маневрировать с максимально допустимыми для текущего режима параметрами. Ваша задача – удержаться у меня в хвосте, ну, а я буду пытаться зайти к вам. Все согласны?
Мы радостно загудели, от удовольствия потирая руки.
- Инструктора, возражений нет? – продолжил Дядя Коля. – Саша, ты в звене у нас самый взрослый, ты как?
- Я-то - не против, - хмыкнул Чирко. – Вот только мне положен доппаёк, всё-таки летать придётся с Пожитковым. Он любит тягать перегрузки, а я у него ручку отобрать не могу.
В классе тут же прокатился дружный смешок.
- Кстати, насчёт доппайка. Есть один нюанс, - Черников ещё понизил голос. - С этого дня весь шоколад сдаём мне. Я буду относить его девочкам на объективный контроль. С Надей договорился - нас «прикроют». Евгений Николаевич, ты как? До конца программы согласен расстаться с шоколадом?
- Согласен…, - после несколько продолжительного молчания разочарованно буркнул побледневший Жёрик.
- И ещё. Язык держим за зубами. Командование о нашем цирке знать не должно. А теперь записываем плановую таблицу…
Как и планировалось, на этой недели отработали три смены подряд. Пока добивали четвёртую задачу – атаки воздушной цели, Дядя Коля особо не мудрил, крутил только глубокие развороты со снижением и энергичным набором высоты - по этим упражнениям вертикальные фигуры сложного и косого пилотажа не были предусмотрены. Но тягал перегрузки по-честному, что Надя опять закатывала глаза - перегрузка за «шестёрку» на форсированных разворотах давно вошла в норму. Чирко, молодец, терпел, в управление не вмешивался, только на земле печально интересовался:
- Серёга, оно тебе надо?
- Конечно, надо!
А каким должен быть, позвольте спросить, мой ответ? Мог бы и не спрашивать!
Между заправками носились, не успевая даже поесть. Хорошо, что капитан-медик был человеком адекватным, прекрасно понимая суть напряга в период бабьего лета, на это закрывал глаза. Повара, вывозившие нам питание на аэродром, оставляли на столах не съеденный стартовый завтрак или, более того, остывший обед, мол, «потом покушают, когда у них будет возможность». Первого попавшего свободного от вылета Дядя Коля хватал и сажал к себе в состав экипажа – без наблюдающего он не летал. Бывало, только выползешь из кабины, мечтая снять с мокрой головы зэшник, который вкупе с перегрузкой вот только что пытался сломать тебе шею, как наш командир звена, уже сидящий в самолете, машет:
- Давай, быстрее запрыгивай! Запуск уже дали!
Киваешь ему, мол, «айн момэнт!», несёшься за ближайший отбойник наскоро справить малую нужду, с разбега сигаешь в самолёт. И мгновенно, ещё толком не привязавшись к креслу, выбрасываешь из кабины предохранительные чеки. Тут же на замки падает фонарь и свистит запускаемый турбостартер.
В ближайшие выходные уже никто никуда не рвался - все смертельно хотели спать. А готовиться к «Жёлтому Листу», одному из главных курсантских мероприятий, было пора. Потому и снарядили в Чернигов экспедицию за «горючим»: Жижко и Зию. Предварительно «тянули на бумажках» - кому ехать, а потом вручили им солидную сумму из общего котла. Из Чернигова они возвращались поздно ночью на каком-то пассажирском поезде – электрички уже не ходили. Попросили проводницу разбудить их перед Горностаевкой - и задремали. То ли проводница сама проспала, то ли не смогла их добудиться, но они, спросонья почти ничего не соображая, выпрыгнули из вагона на ходу, предварительно швырнув в проём парашютную сумку. И она ещё не успела приземлиться, как они в ужасе осознали, что сумка была полна бутылок водки. Ничего не поделаешь - форс-мажор. Погоревав над утратой и вдоволь посетовав на превратности судьбы, мы снова скинулись.
На следующей неделе опять летали три смены, включая субботу, причём, во вторник смена была с переходом на ночь. И наши воздушные циркачества несколько разбавили давно забытые ночные полёты. В этот раз самолёт я делил с замполитом эскадрильи Борисёнком.
- Посмотри на землю, - говорит он мне, - ничего странного не замечаешь? Сверься с картой.
Ну, сверился… Ничего себе!
- Здесь же должен быть город Брагин!
- А он и есть. Точнее, днём - есть, а ночью – нет. Неживой он. Расселили его полностью после аварии на Чернобыле…
Я стал в вираж и долго глядел вниз. Тщетно пытался высмотреть хоть что-то - хоть огонёк, хоть какой-то знак, что там, внизу, осталась жизнь. Но земля молчала. Она просто лежала под нами - тёмная, глухая, мёртвая. Ни единого блика. Как будто кто-то выключил целый город и ушёл, навсегда забыв вернуть рубильник в прежнее положение.
- Здесь рядом ещё есть небольшой городишка Радуль. Такая же история…
Опять эхо Чернобыля... Здесь оно - везде. Под каждым разворотом, под каждой минутой полёта. Почти полмиллиона человек единомоменто лишились своего жилья. В одной только Гомельской области, над которой мы сейчас летим, перестали существовать почти три с половиной сотни поселений. Из них треть сравняли с землёй. Просто срезали бульдозером и залили бетоном – будто могилу. Мало кто сейчас задаётся вопросом, какие масштабы у этой катастрофы были на самом деле.
- А, вон, смотри на юго-запад. Видишь зарево на небе?
Среди мигания в режиме «морзянки» кодово-неоновых сигнализаторов на ближних приводах многочисленных аэродромов, я разглядел, как на чёрном, будто смоль, небе мерцает розовый отсвет.
- Вижу!
- Это огни Чернигова. Теперь смотри правее. Немного тусклее, потому, что дальше. Это уже Киев. А еще правее, чуть с голубоватым оттенком… Как думаешь, что это?
- Чернобыль…, - догадался я
- Точно так. Пошли домой.
Сегодняшнее небо было таким неуютным.
Ну а потом - опять бесконечные карусели с воздушной целью: блёклые прицельные марки, манёвр, который мгновенно перетекает в следующий. А ещё, у нас с Зией случился очередной бзиг. Подошли с ним к Дяде Коле и говорим, мол, раз радиооборудование аэродрома толком не работает, может, научите нас заходить на посадку визуально с малого круга?
- Да никаких проблём, - слышим вполне спрогнозированный ответ. – На следующей смене.
Ничего сложного не оказалось. Тот же маловысотный круг, только с высоты не двести, а шестьсот метров. На траверзе выпускаем шасси, третий разворот крутим, как только проекция на дальний привод становилась сто двадцать градусов, во второй половине переводим на снижение с вертикальной пять метров в секунду. Четвёртый разворот – по запомненному положению относительно полосы, крен на развороте - до сорока градусов. Выход на посадочный курс получался где-то между дальним и ближним приводами. Основной упор - только на свой глазомер и зрительную память, или, как её ещё называют яйцеголовые - «аллоцентрическая пространственная». Но мы уже научились управлять самолётом, особо не погружаясь в показания приборов. Так что всё получилось с первого раза. Особая прелесть момента ещё была в том, что ни начальство, ни группа руководства на счёт наших выкрутасов не возражало: по идее, на это вид полёта положено было получить допуск. Вот и летали мы с Зией вдвоем не так, как все. И мой рыжий друг опять предложил дурацкое соревнование – кто пройдёт ближний привод как можно выше. Ну, вроде как посадка в «афганском» стиле. Я с этим дураком устал связываться, отправив его куда подальше, но он свою идею единолично претворил в жизнь. И однажды так с глиссадой расстарался, что «раскрутил колеса» на траверзе локаторов РСП – в самом центре полосы. Деркачом был отправлен на исправительный полигон копать очередную яму.
В единственный выходной в воскресенье опять отсыпались, заодно сдали начальнику штаба эскадрильи данные на отпуск. К концу следующей недели он из Городни должен будет привезти проездные документы, а кто-то из Чвачи - наши отпускные билеты. И вот к началу третьей декады октября мы, наконец-то, подошли к апогею – к полноценным воздушным боям. И это была третья неделя без шоколада, который Дядя Коля, как пунктуальный кассир, аккуратно выдавал девчонкам с объективного контроля. Братская соседняя эскадрилья, летающая здесь с самого начала, от нас по программе ушла довольно-таки далеко вперёд, будущую предотпускную неделю завершат лётно-тактическим учением. А вот нам с учениями не повезло: летом мы довольно сильно отстали от графика. К тому же ещё пришлось обеспечивать чужое - и при этом не летать самим. Поэтому в отношении нас начальством было принято волевое решение - прекратить полёты по плану ночной подготовки, и все оставшиеся смены отдать воздушным боям, полностью и с лихвой перекрыв эту задачу.
Крайняя лётная неделя ознаменовалась тремя сменами, до упора загруженными круговертью воздушных учебных баталий. Летали, как любил говорить Жёрик - хоть и грубовато, зато точно, - «не вынимая». Шестая задача завершала дневную подготовку этого курса и, согласно установке Дяди Коли, выполнялась в произвольном режиме. По сути, это был настоящий фристайл - без рамок и заранее заданных схем, где не сработают заученные алгоритмы и не выручит шаблон. Манёвры цели складывались стихийно, прямо в воздухе, и атакующему приходилось за доли секунды принимать решение, как совладать с этой стремительно меняющейся обстановкой. И вот я опять вспомнил самым добрым словом своего аэроклубовского инструктора, Лядова Сергея Геннадьевича, - именно он дал мне ту самую шикарную штопорную подготовку, которая теперь не раз выручала. Бывало, на одном вираже мне по несколько раз приходилось купировать внезапно возникающие предштопорные вывороты: мгновенно, заученными ещё в аэроклубе движениями, ставить рули на вывод - и тут же, не теряя ни секунды, снова затягивать самолёт на траекторию погони. В такие моменты всё решали рефлексы, отточенные до автоматизма, и я каждый раз мысленно благодарил бывшего аэроклубовского шефа за эту жёсткую, но бесценную школу. Именно эта неделя за всю мою училищную историю вошла в память как самая напряжённая. Ну, конечно, и пара эпизодов из тех событий.
На допуск к воздушным боям я полетел с Чирко. Парой пришли в зону - я занимаю положение для атаки. Как заведено, сначала мелкий вираж, чтобы отснять плёнку. А потом Черников резко заваливает крен за восемьдесят и тут же уходит от меня на ракурс почти в девяносто градусов. Врубаю максимал. Самолёт трясёт так, что приборную доску не разглядеть. Тряска зачастую переходит в неуправляемое покачивание, за которым следуют штопорные вывороты. Я их убираю и снова затягиваю перегрузку, стараясь загнать Дядю Колю в прицельную марку. Чирко со мной тщетно борется - ему страшно, я его понимаю, - пытаясь пересилить управление, да только страшная штука - этот азарт боя. В итоге командир звена, исполняющий функции цели, меня с хвоста так и не сбросил, хотя и я не смог занять ракурсов, пригодных для стрельбы. Но это неважно - современная управляемая ракета, да ещё и с нашлемным визиром целеуказания (мы, же, учимся на перспективу, не так ли?), своё дело бы сделала. На аэродром летели в полном молчании. На все мои попытки разбить эту тягучую тишину он не реагировал.
И только на земле я услышал в свой адрес:
- Дурак ты, Пожитков!
А «цель» - Дядя Коля, проходя мимо, бросил:
- Молодец, Пожитков!
Но потом, когда Чирко немного отошёл от впечатлений того полёта, он с присущим ему юмором рассказывал, как сначала ручку управления держал двумя руками, а потом приспособил для этого ещё и ноги. В пылу воздушного боя я этого, конечно, не замечал - кантовал своего бедного инструктора по кабине вместе с НАЗом, который укладывается в чашку кресла.
Затем я пошёл самостоятельно. Черников взял в экипаж Зию. Тот потом рассказывал мне, что в этом полёте мы открутили весь арсенал освоенного сложного и косого пилотажа: помимо предельных по тяге и форсированных виражей - полупетли и петли - как прямые, так и косые. Боевые развороты с перекладкой во внутреннюю сторону полубочками, перевороты и полуперевороты. Перегрузка не сбрасывалась ни на секунду, и противоперегрузочный костюм трещал своими шнуровками, намертво затягивая их узлы. Для меня же всего этого словно не существовало. Я видел лишь, как меняются местами небо и земля, да время от времени вспыхивало в поле зрения солнце. Я только ворочал рулями, изо всех сил стараясь не выпустить цель за пределы козырька кабины, а в удобные моменты - если позволяла располагаемая перегрузка и положение на траектории - загонял её в отражатель прицела. Словом, как мог, решал поставленную задачу - удержать тактическое преимущество, в то время как Дядя Коля стремился им завладеть. И в одном из таких полётов он применил против меня собственноручно разработанный манёвр, поскольку обычными методами от нас, от настырных и безбашенных, уже избавиться было невозможно. Что он сделал. С целью ослепить меня ввёл самолёт в горку строго в створе солнца. Ну, это было не ново и понятно. Я опустил светофильтр, щурился, прикрывался ладонью, пытаясь не упустить его из виду, и у меня это получалось до тех пор, пока Дядя Коля не отдал ручку управления от себя, резко ломая траекторию вниз. Я, естественно, среагировал и, чтобы его не потерять, так же энергично ткнул самолёт на снижение. Тактическая суть этого приёма заключалась в следующем: в результате такой эволюции вся пыль и мусор, находившиеся на полу кабины, перешли в состояние невесомости, облепили мою физиономию, забивая каждую щелочку. И пока я чихал, протирал глаза и приходил в себя, Дядя Коля ушёл от атаки. Делать нечего - пришлось доложить в эфир: «57-ой, потерял». Ну, потерял, так потерял - быват, мы же учимся… Звучит команда «57-ой, пристроиться», и пока я его догоняю, Черников выполняет спираль с углом двадцать градусов и разворот с креном за шестьдесят при скорости более пятьсот. При этом убирает обороты до малого газа и выпускает тормозные щитки. Это тоже была его «метода» - не оставлять запаса по пилотированию ведомому: мол, пусть корячится и учится держаться в строю в таких условиях - в воздушном бою никто о нём думать не будет. Я иду относительно него с большим превышением, тоже на малом газу, и тоже «распушился», выпустив воздушные тормоза, но безнадёжно обгоняю. Не выпускаю его из виду - до хруста свернув голову назад, а вот выйти из снижения - мозгов не хватает. И наконец, Дядя Коля догоняет меня и вырывается вперёд. Я цепляюсь к нему, и он, врубая максимал, переводит пару в набор высоты. Чувствую неладное - бросаю взгляд на высотомер: а на нём всего триста метров! Причём мы уже карабкаемся в наборе! Прилетели, распустились, сели. Выхожу из своего самолёта и с повинной головой сразу к нему, мол, не казни, помилуй. Черников молчит и, как всегда, улыбается. Задаю ему всего два вопроса: «С какой высоты забрали?» и «Почему не дали команду вывести из снижения?» Отвечает: «С двухсот метров» и «Не хотел тебя сдавать группе руководства». Вот он такой был, наш Дядя Коля. Я присел в курилке перевести дух и обдумать ситуацию. Заодно для себя лично провести самобичующий разбор полёта - так сказать, проникнуться неоднозначностью случившегося. Зия потом скажет, что вертикальная скорость снижения в момент, когда они меня подцепили, была около восьмидесяти метров в секунду. Сколько там до земли оставалось? Чуть больше двух секунд?
Это был «первый звоночек». Говорят, их бывает всего три. Второй у меня случится через несколько лет после окончания училища на Су-24. Третий, говорят, уже не услышишь.
Крайняя смена третьего курса выпала на восемнадцатое октября. Самая тяжёлая - и при этом самая кайфовая: пять заправок на воздушный бой в привычном экстремальном режиме. Четыре - на себя, пятая - в составе экипажа. Потом был традиционный «Жёлтый Лист» на поляне, которая заодно служила исправительным полигоном. Несмотря на все предупреждения, во тьме кромешной кто-то из наших то и дело проваливался в эти ямы. Жгли костры, пекли картошку, доедали всё, что унесли из столовой. Стреляли из ракетниц, взрывали взрывпакеты, и один из них хлопнул в руке Дяди Коли, но всё обошлось. Кто-то даже палил из двустволки, внося свой вклад в импровизированный салют по случаю удачно отработанного года. Тепло, по-человечески общались с инструкторами, надеясь, что в следующем году мы снова будем с ними работать. Деркач заверил, что так и будет: распоряжение из лётно-методического отдела в полк уже пришло. Отбились глубоко за полночь, но ещё долго не могли уснуть - делились друг с другом планами на отпуск.
С утра, подбив итоги года в лётных книжках, ждали «Урал» из Чернигова. И не скрывали раздражения: машина приехала лишь к вечеру, а ведь она была той самой тонкой прослойкой между финишем третьего курса и долгожданным отпуском перед четвёртым. В кузов погрузили оружие, повседневную и парадную форму вместе с обувью и шинелями - в отпуске всё это не понадобится, едем в «гражданке». Проездные я оформил через Гомель на поезд «Минск - Мариуполь», так что ещё разок посмотрю в окошко на Городню, когда буду её проезжать. Правда, впереди ждала бессонная ночь: Гомель поезд проходил в пятом часу утра. Тем же «Уралом» старшина нашей роты привёз отпускные билеты. Всё складывалось неплохо, но тут я зашёл в умывальник и через открытую дверь спорткомнаты увидел… нашу штангу!!! Мы её забыли погрузить на «Урал»!!! Как теперь её в Чвачу переправить?! Я в панике ворвался в кубрик, где ребята уже упаковали вещи и сдавали прапору Кабану высотное снаряжение – он его доставит обратно в Городню. Отыскал Саньку Жижко - своего главного коллегу по железякам - и выпалил ему эту невесёлую новость. Лихорадочно принялись мозговать, что будем делать? Санька смог предложить только такой выход: ему всё равно нужно в Чернигов, а затем в Киев на самолёт, так что он попробует доставить наш драгоценный спортивный реквизит в областной центр электричкой, а дальше, до Чвачи, - там уж как получится. И, к тому же, действовать надо было максимально быстро: крайняя электричка на Чернигов отходила через пятнадцать минут. Поэтому требовался транспорт, и притом вместительный.
- Пошли к Рогатину, у него командирский «уазик»! – неожиданно моей голове родилось решение, когда я услышал его сочный бас, доносившийся из открытой фрамуги.
Выбегаем, сразу к нему, мол «тащ, полковник, разрешите не по уставу обратиться?»
- Что вам нужно, отроки? – басит он. На скорую руку объясняем, делая упор, что ехать надо немедленно, и, конечно же, выслушиваем:
- Ну, это, бл…, какими надо же быть дол…., кретинами, чтобы штангу забыть?! Я таких расп…. гильдяев ещё не встречал, сколько на белом свете служу! Ладно, тащите её, я сейчас свой «уазик» подгоню.
Бегом в казарму - и бегом обратно со штангой, но уже под всеобщий ржач, который, наверно, слышно было даже в Добрянке. В считанные секунды разбираем её: блины и гриф - всё летит в машину через заднюю дверцу. Мчимся в сторону Горностаевки - мотор ревёт, «уазик» на колдобинах подлетает, да так, что мы головой бьёмся в брезентовый верх кабины. А в салоне тем временем продолжают звучать не эпистолярные рогатинские сентенции насчёт нас с Жижко, но не злые, отеческие, да ещё и с такими творческими пассажами, что хоть записывай. Выгружаемся на платформу, быстро её опять собираем, и с ней на вытянутых руках, не обращая внимания на охреневших пассажиров, в вагон забегает Санёк: пятьдесят пять килограммов для нас давно уже не вес, а так, разминочный пустяк. А я залетаю следом с его парашютной сумкой, которая, кажется, даже тяжелее штанги. И тут, строго по закону Мёрфи, который в авиации всё-таки превалирует, двери закрываются, электричка гудит и издевательски плавно набирает скорость - будто специально даёт нам пару секунд осознать всю красоту момента. Следующая остановка – платформа «Строевка». Ближайшая оказия в сторону Горностаевки только через три часа. И именно на ней я должен буду добираться до Гомеля. А у меня ещё лётно-техническое и высотное снаряжение не сдано! Какой-то мужик, курящий на краю платформы, рекомендует выйти на просеку и тормозить лесовозы – они, дескать, здесь часто катаются. Побежал к ближайшей – пока никого движения. Делать нечего – принимаю решение идти пёхом. Расстояние до лагеря порядка восьми километров. Причём, по лесной супеси, увязая в ней по щиколотку. Почти всю дорогу бежал, каждый раз с трудом выдергивая ноги из рыхлого грунта, постоянно оглядывался – авось какой-нибудь лесовоз случится в попутном направлении. Просека виляла, и я, чтобы сократить расстояние, ломился прямо через лес, ориентируясь только по солнцу, молясь добраться до городка до того, как оно сядет. Час мне понадобился для этого марш-броска, и так я не упахивался даже в Гончаровске. Без сил вваливаюсь в кубрик, и узнаю, что прапор Кабан уже укатил в Городню с нашими вещичками, и что моё с Жижкиным имущество сдал летёха второго звена – шеф Васьки Пономарёва Андрюха Исаченко. Спасибо ему за это, до сих пор помню.
Крайним покидаю барак - словно оставляю за спиной целую эпоху, сшитую из ранних подъёмов, и тех самых минут, когда небо становилось главным собеседником. На скорую руку прощаюсь с Дядей Колей и Чирко, прошу у последнего прощения за всё то, что в полётах ему со мной пришлось пережить. Он лишь снисходительно машет, смеётся, мол, «хорошо поработали, копилочку ты свою здорово пополнил». Черников, как всегда, улыбается своей спокойной, чуть грустной улыбкой - и вдруг ошарашивает новостью, что его переводят в третью эскадрилью, что в следующем году у нас будет другой командир звена. Слова падают, как тяжёлые капли дождя, и тут же тянут вниз настроение. Вот она, по-настоящему плохая весть, что способна разом остудить даже самое яркое отпускное предвкушение. Жаль… Горько и странно осознавать, что привычный мир, в котором всё было понятно и на своих местах, опять начинает перемежаться. К сожалению, этот перевод в другую эскадрилью сыграет с нашим Дядей Колей злую шутку. Но об этом - в следующий раз. Сейчас не хочется тянуть в отпуск груз будущих тревог. Они садятся в его красную «девятку», машина мягко ныряет в тень просеки и исчезает за поворотом, держа курс на юго-восток. А я впервые за долгое время чувствую эту странную, почти звенящую свободу. Первые минуты отпуска пахнут не реактивным топливом и металлом, а пыльной дорогой, преющей травой и чем-то совсем простым, почти забытым. С рюкзаком неторопливо иду в сторону Горностаевки, где через час крайняя электричка из Чернигова повезёт меня в Гомель. И пусть впереди ещё сотни вёрст - сейчас есть только этот путь, этот осенний лесной воздух и тихое чувство, что ты наконец-то можешь просто идти, не оглядываясь на часы и не думая о том, что надо опять бежать на самолёт, не успев толком пообедать.
Вот и подошла к финалу наша добрянская эпопея. Я бы, наверное, ещё пару месяцев полетал в этом не всегда гостеприимном небе. Именно здесь, в глухой, сырой лесной стороне, я нашёл то, чего не было на других аэродромах училища, - настоящую свободу полёта. Она пряталась не в громких словах, а в мелочах: в том, как снисходительно закрывали глаза на отступления от норм и правил, в том, что можно было выйти за рамки дозволенного, бросив вызов запретному. И никто не станет это выискивать. Специально не станет. Просто промолчит. И в этом молчании была своя правда, своя лётная мудрость, часть особого, неписаного кодекса - кодекса тех, кто когда-то познал небо Добрянки. И теперь мысль о том, что скоро придётся его оставить, отзывалась тягучим сожалением - будто прощаешься не с аэродромом, а с чем-то очень личным, что уже никогда не повторится.
Тем не менее, три года лётного училища позади. Три четверти. Семьдесят пять процентов - кому как нравится считать. А кажется, будто в эти годы уместилась целая вечность: часы, проведённые в небе, холодные рассветы на аэродромах, влага никогда не просыхающего шлемофона, запах авиационного керосина и кислородной маски. И ветер, сбивающий тебя с глиссады, вместе с мерзким, секущим дождём, - будто сама стихия шепчет: «Небо сегодня не для тебя. Оно хочет остаться наедине». И ты не споришь. Ты в кабине просто сжимаешься в кулак, потому что знаешь: не обязан быть желанным гостем. Каждый вираж, каждая петля впечатались в саму душу - всех их помнишь до мельчайшей подробности. Сколько раз сознание замирало на пике перегрузки, когда за её чернотой исчезал горизонт, а потом резко проявлялся вновь - беспощадно ясный и ослепляющий! Да, каждый день был экзаменом, а путь от земли к небу давался не всем. И оттого обыденное сдержанное «нормально» от проверяющего звучало для нас громче любых похвал. Теперь эта цифра теряет сухую точность: она превратилась в историю. В усталые, подёрнутые бронзовым аэродромным загаром лица инструкторов. В трёп товарищей в курилке и анекдоты после отбоя. В те мгновения, когда ты снова привязывался к жёсткому катапультному креслу. Потому что небо не умолкало - оно опять звало, тихо и настойчиво.
Пусть впереди ещё немало дорог - и воздушных, и земных, - сегодня можно остановиться, оглянуться и тихо сказать себе: да, это было по-настоящему. Это было твоё. И это навсегда останется с тобой - как первый самостоятельный, который уже не забыть. Как очередной пройденный этап полёта, длиною в жизнь.
Продолжение
http://proza.ru/2026/10/13/1015
Глава 14. Легендарная Добрянка. Не ищи на карте
© Copyright: Сергей Пожитков, 2026
Свидетельство о публикации №226092201374
Свидетельство о публикации №226092201374
Рецензии