Киносценарий. Донецкое море

Киносценарий. Полный метр. «Донецкое море» по одноимённой книге Валерии Троицкой.

История донецкой семьи Ковалёвых на фоне событий «Русской весны». Пятнадцатилетней девочке-подростку предстоит сделать главный выбор в жизни: остаться с отцом-ополченцем в городе, к которому подходит украинская армия или перейти с матерью и братом на другую сторону.

Сцена первая. Окрестности Донеца. Экстерьер. День. 
Вдоль берега одного из «Авдеевских голубых озёр» трюхает по песку кот или собака-невеличка в детской панамке.
На фоне безмятежного бега: купающиеся дети и взрослые, брызги, обрывки слов, смех, кампания молодых людей играющая в волейбол.
Из сабвуфера припаркованной рядом машины долбит хит 2014-го. Нега, радость, лето.
Звонкий голос:   
Витя, немедленно вылазь из воды. Синий же весь! Сколько раз говорить?!
Тёмная, грозовая туча, как в убыстренной съёмке, накрывает пляж, над которым разносится раскат грома, словно разрыв снаряда,  начинают, одна за другой, сверкать молнии. Бедный пёс, смертельно испуганный стихией, срывается с места, выбегая из кадра, объектив накрывает волной.

Титр название – Донецкое море.   

Сцена вторая. Интерьер/Экстерьер. Раннее утро.
Горловско-макеевская дача-мазанка. Большая, светлая, пристроенная к дому веранда поделена между мальчиком и девочкой.
На половине девочки старая, из прошлого века,  мебель: кровать с высоким железным изголовьем, укрытая белоснежным пологом из старой занавески – защита от комаров. Полог закреплён на большом, загнутом гвозде, вбитом в потолочную балку.

На маленьком лакированном столике напротив окна стоят школьный глобус и маленькая фарфоровая статуэтка – балерина с цветком,
Половина мальчика выглядит более современно. Над диваном постеры футбольных команд: „Шахтер“ и мюнхенской „Баварии“. Телевизор. За ним единственный на его половине старинный предмет – бабушкин гобелен с оленями из которого торчат дротики.

Огромный, во всю веранду, книжный шкаф.
Камера, путешествуя за солнечным зайчиком,  захватывает корешки книг: „Два капитана“ Каверина, „Белый Бим Черное ухо“, „Кортик“ и „Бронзовая птица“, „Дикая собака динго“, „Чук и Гек“, „Голубая чашка“, „Три толстяка“, весь Жюль Верн, Майн Рид, Фенимор Купер, Марк Твен, Джек Лондон. Семейные фотографии, в рамках и без. Молодой мужчина в форме капитана флота. Он же уже в гражданке с женой и детьми. Фото немного выцвели, как старая киноплёнка. Он молодой с первенцем на руках. Рядом жена.   
Солнечный зайчик, покинув книжный шкаф, прокрадывается сквозь полог кровати и скользит по лицу спящей девочки. Она смешно морщит нос, отмахиваясь то ли от него, то ли от последнего отлетающего сна.
Зайчиком командует, проникший на «женскую половину»,  младший  брат героини.
- Катя, просыпайся! – почти кричит Ромка: жара уже, айда на улицу, обливаться водой!
Сестра смотрит на него из под одеяла, как бы решая – принять или нет столь соблазнительное предложение.

Вдруг резко срывается с места, открывая двери ведущие с веранды в небольшой, утопающий в южной зелени дворик, сбегает по ступенькам крыльца на улицу и кричит:
- Чур, я первая!   
- Нет, я!
Катя на бегу отворачивает вентиль, хватает шланг и начинает обливать настигающего её, чуть замешкавшегося брата. Милая возня. Брызги воды, преломляясь солнечным светом, превращаются в радугу.
Из летней кухни, пристроенной к мазанке с другой стороны, доносится голос отца:
–  Хорош шалить, умывайтесь и завтракать, черти! Мне на работу бежать. Вечером у нас пикник с гостями, помните?!   
Сосед-старик, взобравшсь на лестницу-лесенку, залюбовавшись на утреннюю вакханалию молодой, горячей жизни, протягивает через забор корзинку с первыми абрикосами:
Олег, возьми малым! Девать их некуда. Клава жуткой руганью второй день ругается. А оно только почалось.   
Дом у стариков знатный, добротный, с нехарактерной для этих мест, красивой и дорогой черепичной крышей. 
Мокрые и растрёпанные Рома и Катя, шутливо толкаясь, забегают за угол и виснут на отце, вопя: С днём рождения, папа! Сорок пять лет! Ура!
Рядом с «летней кухней» самодельно сварганенный стол под скатертью и отрытым небом. Серый, нарезанный крупными кусками хлеб. Также помидоры и оогурцы. Зелёный лук. Крупная соль. Растворимый кофе. Работает радио.
Диктор:
«...тысячи патриотов, скандируя лозунг героев сопротивления: «Слава Украине! Героям Слава! Бандера — наш герой! Слава Иисусу!» вместе с мэром города прошлись сегодня по улицам Львова. Люди потребовали от президента признать бойцов Украинской повстанческой армии героями».      

Примечание:
Отец: Олегу Ковалёву сорок пять лет. Красивый, высокий мужчина с небесно-голубыми глазами, военной выправкой. Выглядит старше своих лет.
В молодости служил на флоте. После распада Союза работал в милиции. Получил удар ножом при выезде на пьяную семейную драку. В последние годы работает водителем в фирме. Возит шефа.
Сцена третья. Экстерьер. Пополудни того же дня. Жара. Пикник в парке А.С.Щербакова.   
Примечания:
Из Севастополя приехала семья лучшего, со времён службы на флоте, друга - Андрей Агафонов с женой Ириной. У Андрея небольшой бизнес из разряда: больше хлопот, чем доходов. Он рано поседел, пополнел, редко не унывает, спокоен, добр. Ирина - актриса в Севастопольском русском театре. Катя Ковалёва любит пару больше  прочих друзей отца.
Из Питера добрался еще один сослуживец – Игорь Шиманский с сыном Максимом. Их Катя почти не знает. Семь лет назад он буквально на день залетел в Донецк и привез деньги – болела бабушка, нужны были дорогие лекарства. Он же помог Олегу устроиться водителем в фирму. Тот часто повторял, что Игорю «по гроб жизни обязан».

У Игоря чуть вытянутое лицо со строгими, правильными чертами,  темные волосы с ранней проседью. Он высок и статный. Во его облике сквозит нечто аристократическое.
Сын – студент, красивый парень, с лёгкой жеманностью, которого портит скучающее выражение лица.
С мужем Володей из Липецка приехала тётя Лена – младшая сестра отца Кати. Они давно не выбирались в Донецк. Володя – полный, сердечник.
Друг Олега, дядя Слава старше юбиляра на десять лет, застал Афганистан. У дяди Славы детские голубые глаза, хитрый прищур, весёлый характер и рыжая борода. У него нет ноги и семьи, зато своя автомастерская. Дядя Слава часто выручает Олега, когда  ломается семейная «девятка». Мама Кати, не скрывая, не переносит дядю Славу на дух.
На облюбованной полянке-газоне, с видом на город, в полупрозрачной, кружевной тени большой плакучей ивы, шумная компания раскладывает припасы: свежий, нарезанный толстыми ломтями южный хлеб, зажаренное мясо и лопнувшие сардельки,  зелень, бутерброды, например, с паштетом, сваренную молодую картошку...
Неподалеку, чуть ниже, лодочная станция. Впрочем, желающих кататься под палящим солнцем мало.

К компании подходит женщина, приковывающая внимание резким контрастом белой кожи и копны черных волос, точеной фигурой, темными большими глазами. Вгляд их сердит и тяжёл. Женщина награждает равнодушным поцелуем в щёку Олега.

– Привет! Поздравляю!
– Спасибо, милая! – откликается Олег, обнимая жену за талию.
– Как доехали? – обращается Лариса к Лене и не дожидаясь ответа продолжает:
– Ну зачем, Лена, зачем в такую жару идти в парк? Какое пекло на улице! Под сорок! Зачем было гнать нас в такую даль? Объясни! Что, дома не могли посидеть с твоей картошкой?
– Лара, успокойся! – сердито смотрит на жену Олег.
– Мне просто хотелось… – опешив от крика, заикаясь, оправдывается расстроенная, пунцовая от жары тетя Лена. – Мы в детстве день рождения брата всегда здесь отмечали! Это как традиция наша, семейная, понимаешь?
– Гроза пройдет, завтра похолодает, гуляй – не хочу! – раздраженно бросает Лариса. – В любом парке! Хоть все обойдите!
– А гроза-то уже разразилась, – сворачивает на шутку дядя Слава. – Из Ларкиных глаз молнии так и летят! Страшно!
Мама Кати фыркает, но замолкает.
– Вот и мы! – раздаётся за спиной голос Шиманского.
– Вот жара у вас! Сауна! – смеётся Игорь. – А мы, Олег, представляешь, в куртках выезжали! У нас в Питере такой холод…
– У вас очень красивый сын! – с улыбкой замечает Лариса и нервно вытирает пот со лба.

Примечание:
В парке Щербакова людей много. Половина города решила спастись от июльского зноя в местных тенистых аллеях. Жары не боялись только дети, которые с мороженым радостно носятся  вокруг искрящихся фонтанов.

Сцена четвёртая. Экстерьер. Пирс лодочной станции. День.
Катя с Ромкой, скинув обувь, пошли к пруду и встали на деревянном пирсе. Помост раскалился, обжигая ступни.
Ромка стянул футболку, и они сели на нее, опустив ноги в воду, смотрели вниз, наблюдая, как между ног проплывают крохотные темно-зеленые рыбки.
– Мама обещала новый телефон купить. С камерой. Может и тебе потом купят. Надо у взрослых банку попросить. Как думаешь, в такую жару наловим головастиков? – обсуждая всё сразу болтает Ромка.
Катя молчит, внимательно изучая свое отражение в неподвижной глади воды.
– Максим дяди Игоря – долбик! – продолжал Ромка.
Катя кивает в ответ брату. 
– Ребята, да вы где? Все же готово! – крикнула им тетя Лена.

Сцена пятая. Экстерьер. Пикник. Продолжение. День
Катя садится рядом с отцом.
– А вот моя доля! – подмигнул Олегу дядя Слава, достав из сумки две пачки томатного сока. – «Кровавая Мэри» собственного производства!
– Поймают – оштрафуют! – сквозь зубы процедила Лариса.
– А мы ребят попросим на стрёме постоять. И вообще, это томатный сок! – ухмыльнулся дядя Слава и начал разливать его по пластиковым стаканчикам. – Ни в чем не признаемся, будем стоять насмерть!
– Красивый парк! – Игорь, оглядываясь по сторонам. – В прошлый раз мы же здесь не были, да?
– Не были, – подтвердил Олег. – Мы тебе Парк кованых фигур показали, его только открыли, бульвар Пушкина… По набережной, помню, прошлись. А сколько мы тебя приглашали потом? Сколько звали?
– Да, но сам же знаешь, жизнь такая… Как полетит, смотришь: год прошел, пять, десять, – оправдывается Игорь. – А я тогда вообще не представлял, что Донецк такой красивый, такой зеленый! Думал, обычный промышленный город. А тут скверы, площади, простор! – с искренним восхищением. – Красивый город, да, Максим?
– Да, да, все достойно! – чуть вальяжно произносит его сын. – Наверное, перед чемпионатом многое построили?
– Климат у вас какой! – продолжает Игорь. – Рай на земле. Я в апреле приезжал, а здесь все уже было в зелени, все цвело…
– Игорь, вы не обижаетесь, что мы вас так скромно принимаем? – перебивает Лариса.
– Нет, сто лет так не отдыхал! Чтобы речка, пикник на траве, картошка с солью. Прямо как в детстве… Мы с женой купили дом в Финляндии, там и озеро рядом, и шашлыки по выходным… А все не так, ощущения не те… Нет, здесь прямо здорово! И парк красивый!
– Здесь даже белки есть! – сообщает Катя.

Мама бросает на дочку раздраженный взгляд.

– Есть, подтверждаю! – кивает дядя Слава, с аппетитом поедая сардельку.
– Наверное, спрятались. Обалдели, бедные, от жары! – засмеялась Ира.
– А я же так и мечтала, чтобы все было как в детстве! –  оправдывается перед всеми тетя Лена. – Нас в этот парк родители каждые выходные водили! А сколько раз мы с классом сюда бегали!

Лена переставляет стакан с кровавой Мэри дальше от мужа и через плечо шёпотом:
– Володя, забыл, что врач сказал? Два месяца – ни капли. Потерпи, милый.
– Вместо уроков! – напоминает Олег, очищая молодую картошку от полупрозрачной кожуры.
– Олег однажды весь свой класс подбил прогулять физику, а я за ними, естественно, увязалась как хвост, – щебечет Лена. – А за мной – половина моего класса! Как же нам всем тогда досталось, ужас! И мы здесь раньше купались!
– А сейчас? – Игорь.
– Сейчас все цивилизованные стали! – хохотнул в кулак дядя Слава. – Все в Турции хотят плавать. И чтобы все включено.
– А я бы искупалась, конечно! Жара сегодня страшная! Будет гроза, будет! – Ира, задумчиво глядя на совершенно чистое голубое небо.
– Будет, будет… – подтверждает Андрей. – У нас в Севастополе уже две прошли!
– А у нас очень холодное лето. Холодное лето тринадцатого года… – пошутил Игорь. – Питер, конечно, не Донецк, но я такого плохого июля не помню!
– Перебирайтесь, Игорь! – натянуто улыбнулась Лариса.
– В Донецк?
– А почему бы и нет? Раз говорите, что город красивый, и климат вам нравится.
– В другую страну?
– Но у вас же есть дом в Финляндии?
– Да, но… это мода такая. Там многие сейчас недвижимость покупают. Близко от Питера, хорошая дорога, места красивые. А так, нет… Я ленинградец до мозга костей!
– Зачахнешь без дождей и сквозняков? – Андрей.
– Свой город так просто не оставишь. Город – он как судьба, –Игорь.
– Вы слишком серьезно к этому относитесь! – Лариса. – Я переезжала из города в город, и не раз!
– А я из Севастополя тоже никогда не уеду! – соглашается Андрей. – Моряк свой корабль не бросит. Я ему верен, как жене!
– Дурак! – засмеялась Ира.
– А я так давно не была в Ленинграде, – с грустью произнесла тетя Лена. – Помнишь, Олег, как мы с родителями ездили?
– Конечно, помню! За год как отца в Афганистан направили.
– Как жалко… Как жалко, что ничего нельзя повторить! – с болью произнесла Лена.
– Да что ты, Леночка? – возмутился Володя. – Съездим мы в Питер на будущее лето! Обязательно съездим!
– Приезжайте, я вас встречу! – Игорь.
– Да ведь и у нас в Липецке так хорошо, тоже рай на земле. Утром просыпаешься: птицы поют, вокруг яблони, груши… Мы же дом свой достроили! – Володя.
– Строили долго? – поинтересовался дядя Слава.
– Пять лет. С нуля! Мы с Леной так хотели из городской квартиры перебраться в свой дом. Вот, достроили. Я таким счастливым давно не был!
– А у меня… не знаю… У меня почему-то наоборот. Такая тревога поселилась внутри! – призналась вдруг тетя Лена.
– Почему? – удивился Олег.
– Не знаю даже, что со мной. Вдруг раз – и страшно, просто трясет. И понять не могу, отчего. Засела и не уходит, гадина такая!
– Так это от безделья! – дядя Слава. – Начните новую стройку. Баню поставьте. Цель есть – мозг занят!

Катя, словно поддерживая, подсаживается к тете Лене.
– Катюша, да какая же ты взрослая стала! – дядя Володя. – Пятнадцать лет, подумай, как время бежит… Красивая какая! И вся в тебя, Олег! Папина дочка.
– Моя, моя красавица! – Олег – Самая моя красивая!
– Ну что ты девчонке жизнь портишь? – Лариса.
– Чем я ей жизнь порчу? – Олег.
– Девочка должна реально себя оценивать, – Лариса – Ну какая она красавица?

Все замолчали. Только Максим, залипавший всё – время в телефоне, с интересом поднял голову.
– Да как тебе не стыдно? Что ты говоришь? – Олег
– Правду! –Лариса.
– Какую правду?  В чем правда? – Олег
– А что она, по-твоему, красавица? – Лариса.
– Да! Она… Катя на тебя не похожа, – от возмущения Олег чуть не задохнулся. – Только это же не значит, что она некрасивая, как такое вообще можно было ляпнуть? У нее другая красота, не такая, как у тебя!
– Другая – это какая? – Лариса.
– Тихая. Нежная. Вот, как у речки, у ивы. У яблони.
– У яблони? Какой ты у нас романтик! – Лариса.
– Лара, но он прав. Катя просто в нашу породу пошла, это да! Но как же можно говорить, что она некрасивая? Тем более это же неправда! – Лена
– Красота, действительно, бывает разная! – примирительно Игорь. – Это как города: одни – южные, все в зелени и в цветах, другие – северные, в граните, в камне. У вас, Лариса, южная красота, очень яркая, притягательная.

Лариса улыбаетсмся кончиком рта.
– У моей жены – наша, петербургская. Такая правильная, строгая красота. Она у меня как Снежная королева, даже боюсь ее иногда! А Катя у вас… – улыбнулся он девочке, которая ошарашенно наблюдала за этой перепалкой, покраснев до кончиков волос. – Да, как русская речка. Где-нибудь под Смоленском – Игорь
– Речка под Смоленском? Интересно… – Лариса рассеяно, безразлично.
– А чем вы занимаетесь, Игорь? – перевела разговор Лариса.
– У нас с женой небольшая фирма, – ответил он. – Возим группы в Финляндию.
– Экскурсионные? – поинтересовалась она.
– Скорее это шоп-туризм и визу «откатать». У нас в Питере так часто делают: оформляют финскую визу, пару раз туда съездят, а потом по всей Европе свободно путешествуют. Конечно, основной поток – это люди, которые в Финку едут за продуктами, за химией, за стиральным порошком.
– За стиральным порошком? А что, в Питере стиральных порошков нет? – дядя Слава.
– В Финляндии и химия, и многие продукты имеют знак «эко», вообще они более экологически чистые, – включился в разговор Максим, снова вынырнув из своего телефона. – У нас в Питере люди, которые заботятся о здоровье, покупают продукты только там.
– Да, особенно молочку, сыры, рыбу, – подтвердил Игорь – Это для многих отдых такой: три-четыре часа – и ты за границей, гуляешь, закупаешься продуктами на неделю.
– Четыре часа? За сыром? За границу? – дядя Слава, макая зеленый лук в соль. – Ну вы там в Питере… кхм… оригиналы!
– А ты где учишься, Максим? – Лариса.
– В университете. Связи с общественностью – Максим.
– Какой молодец! Престижно. А кем будешь работать? – Лариса
– Это профессия такая, что перспективы, на самом деле, очень большие. Можно развиваться в разных направлениях, – с важным видом рассуждал он. – Пока я перевожусь, сдаю экзамены. С осени буду учиться в Финляндии – Максим
– В Финляндии? А как? Трудно туда перевестись? – Лариса.
– Там в первую очередь необходим английский язык, а у меня очень хороший уровень. Поэтому я уверен, что поступлю. И дядя – мамин брат – обещает сразу решить вопрос с жильем. Осенью будем покупать там квартиру – Максим.
– Максим, а почему ты решил учиться в Финляндии? – Ирина.
– Мы так решили на семейном совете. Будущее мне нужно именно там строить. Получу вид на жительство, найду работу, а через какое-то время, думаю, получу гражданство. Это непросто, но возможно – Максим.
– То есть ты хочешь в Финляндии навсегда остаться? – Ирина.
– Конечно! В России нет возможностей для развития – Максим.
– Почему? – дядя Володя, ставит пластиковый стаканчик на землю. Он улучил взможность и пока жена отвлеклась выпил. Лена укризненно смотрит на него. Дядя Володя обнимает жену: мол, ничег страшного Чапай, капельку в такой день всем можно. Лену его пантомима не убеждает.    
– Да, почему? Огромная страна. Живешь в столице. Неужели думаешь, что работу не найдешь? – поддерживает Андрей.
– Дело же не в размерах страны и не в количестве вакансий, – с легким раздражением – Работу найти можно. Вопрос в личном развитии, в перспективах. Главная проблема России – в менталитете, в людях. Русские люди – ленивые – Максим.
– Это как это? Такую страну отгрохали – ленивые? Столько заводов построили – ленивые? И в космос после войны полетели – ленивые? – дядя Слава.
– Ну, космос… Чуть что, сразу космос. Это прошлый век, это время уже прошло. Сейчас же время не железа, заводов или там… не знаю… комбайнов. Сейчас эпоха человека, его мыслей, идей, самовыражения… – Максим.
– Максим, может, я что-то не понимаю. Мы в Севастополе живем, Андрей давно уже не служит, но… мы с такой любовью на русский флот смотрим. Вроде бы он уже и не наш, а мы гордость чувствуем, как будто он наш до сих пор… Ты же представляешь, какой это колоссальный труд – построить корабль? А подводную лодку? Это же и труд, и мысль, и человеческий гений – Ирина.
– Это разные вещи! – перебивает – Построить – это… Построить и я могу – табуретку, скажем! Вопрос, что мне это дает? – Максим
– Это дает тебе возможность сидеть на табуретке! – Олег.
– А ты что, можешь сколотить табуретку? – дядя Слава.
– Даже если не могу! Зачем мне это делать, если я могу ее купить? Каждый должен заниматься своим делом! У нас в России сколько людей открывают свой бизнес? Это же жалкий процент. А в Европе предпринимательством занимается огромное число людей! – Максим.
– А что, все должны заниматься именно бизнесом? А кто будет… учить, лечить? Строить корабли? Уголь добывать? – Лена.
– Но вот я, например, не хочу быть ни учителем, ни врачом, тем более я не собираюсь работать на заводе! Я хочу придумать и развивать свой собственный проект. – Максим
– Какой? – Лена.
– Ну… Я еще не знаю. Но я хочу работать сам на себя, – Максим.
– А почему ты не хочешь работать сам на себя в России? – Владимир.
– В России это невозможно! Вот вы, ваше поколение, почти ни у кого из вас не получилось построить настоящий, крупный бизнес, – Максим.
– Ты не сравнивай поколения! Время разное, обстоятельства разные. Да и страны у нас теперь разные! С нами беда произошла, по нам время катком проехало. Союз распался, все рушилось, жизни ломались… У нас задача была – выжить, и мы как-то выжили, выплыли. А у твоего отца в России дела вообще хорошо идут, – Андрей.
– У него маленькая компания, а большое, солидное дело он не смог создать! – Максим.
– Максим! – сердито одернул, впрочем, без особой надежды, Игорь.
Дядя Слава, отложив пластиковую тарелку с бутербродами, внимательно разглядывает Максима.
– Так в любой стране большим бизнесом владеют единицы, се ля ви, как говорят французы… Проще в Европе или сложнее? Это же могут знать только те, кто жил и там, и там. Только я не понимаю, как можно русских людей называть ленивыми? Почему? Какая тут логическая связь? – Андрей.
– В русских людях нет духа предприимчивости! Они же сами не хотят ничего делать. Они хотят, чтобы им дали приказ сверху. Это рабский менталитет. Вот им дали задание построить корабль – они и строят. А в Европе люди сами строят свою судьбу. Это другая, протестантская этика! – Максим.
– Знаешь, а ведь ты прав! Ты очень умный парень! – Лариса.
– Конечно, это же все от Реформации идет! В Европе была Реформация, поэтому люди там абсолютно другие. Там веками царил дух свободы, там люди по природе независимы, активны. Они не боятся что-то сделать для себя! А у нас все нужно делать для кого-то – для родины, для Сталина… – Максим.
– Молодец! – довольно засмеялась Лариса.
– Да… У нас православие сделало людей послушными и ограниченными. Они не способны мыслить смело, нешаблонно, они не способны взять и пойти против течения! Дядя всегда говорит, что в таком окружении умному человеку, человеку с амбициями, развиваться невозможно, – Максим.

Небо залила свинцом тяжелая, зловещая туча. Ветер поднялся мгновенно и начал срывать листья с деревьев, опрокинул пачку с оставшейся «Кровавой Мэри», испачкав красным белоснежное полотенце Ларисы.
– Черт! – закричала она.

Сцена шестая. Экстерьер. Ливень и гроза  в парке Щербакова. День. 
Вся компания срывается с места. Второпях пытается побросать вещи в корзину. Сверкает первая молния, раздаётся гром. Шквалистый ветер гоняет по парку листву и мусор. На всех гуляющих обрушивается стена дождя.
Люди бегут из парка. Кто-то в спешке садится в припаркованную рядлом машину. Кто-то спасается от стихии под навесом, в подземном переходе. Крупные капли барабанят по цветущим кустам роз, листьяс деревьев, лицам главных героев, настилу лодочной станции, поверхности воды. Гром грохочет, словно арта. 

Сцена седьмая. Экстерьер. Летний домик Ковалёвых. Вечер того же дня.
Близкий к ураганному ветер распахивает дверь веранды, возникает сквозняк. Старая оконная рама с силой ударяется о стенку, сметая на своём пути старый глобус, хрустальную вазу с полевыми цветами и маленькую статуэтку балерины возле кровати Кати.   
Сквозь открытое окно задувает занавеску.
Ваза разлетелась на мелкие осколки. Цветы лежат на полу в луже и битом стекле. Рядом – расколотая надвое маленькая фигурка.
Крупно: рука девочки поднимает с пола фарфоровую балерину, ее крошечную отколотую ножку.
Рома подходит к сестре со спины:
– Может, ногу можно обратно приклеить? На «Момент»?
Слышно как за стеной ругаются родители.
Катя с балериной в руках садится на кровать. Рома тихонько пристраивается к сестре.
Дождь за окном не прекращается. Совсем ночь. Зажигаются фонари. Шум летнего ливня переходит в сутулую осеннюю капель. Она срывает желтые листья, с впадающих в летаргический зимний сон деревьев. 

Сцена восьмая. Экстерьер. Безлюдная улица Донецка, гаражи возле одного из спальных районов. Вечер, сумерки.
Под редким осенним дождём Катя возвращается домой. С осени по весну Ковалёвы живут в самой обычной трёх комнатной квартире. 
Героиня замечает, как метрах в двадцати от нее, у гаражей, двое пинают кого-то лежащего на земле. Подросток  беспомощно свернулся в клубок и закрывает лицо руками.
Катя останавливается. Девочка испугана и хочет убежать. И вдруг понимает - чья это голубая куртка.
– Сволочи, что вы делаете! Что делаете!
Катя бросается вперёд, не раздумывая. Тощего, высокого, в кожаной куртке валит на асфальт. Второму пытается вцепиться в лицо, но выходит схватить за капюшон. Хочет ударить ботинком в колено. Не выходит. Парень держит Катю за руки.
Вдруг сзади девочку дёргают за волосы, бьют в живот, натягивают на лицо шапку, валят на землю.
– Вот ведь сука!
Куртку Кати расстёгивают и руки потенциального насильника лезут под кофту.
– Папа! – кричит она в ужасе.
– Да рот ей заткни! – один из парней.
Раздаётся свистящий звук удара. Стон. На ноги Кати падает кто-то из обидчиков. Катя стаскивает с лица шапку и видит напротив Ромку с доской в руках.
– Убью! – в иступлении ревёт Рома. – Убью!
Один из нападавших стоит рядом с Катей на четвереньках, опустив окровавленную голову и трясёт ей как собака. Девочка бьёт его ногой где-то в районе локтя. Как подкошенный он падает лицом в землю.
– Убью! – кричит Ромка и делает шаг в сторону второго. Тот отпускает Катю. Она вскакивает на ноги, поднимает с мокрого асфальта рюкзак и наотмашь бьёт стоящего по лицу. Хватает брата за воротник и кричит:
– Бежим!

Сцена девятая. Экстерьер. Дворы и улицы Донецка. Поздний вечер.
Катя и Рома бегут – сквозь дворы, детские площадки, гаражи, улицу, снова через бесконечные дворы, жадно дыша ртом, глотая холодный воздух, пока впереди не показывается родной подъезд.
– Всё! – шепчет, задыхаясь от бега Катя, и падает на колени, не в силах стоять.
– Кать, вставай! Вставай! Никого нет! – громко и горячо,  тоже тяжело дыша, отвечает ей Рома,. – Все хорошо, никого нет!
Катя схватившись за бок осторожно саддится низкую металлическую ограду газона.
Двор безлюден. Из подъезда выходит старенькая бабушка, бросив на них равнодушный взгляд медленно бредёт в сторону автобусной остановки.

Сцена десятая. Экстерьер. Двор Кати и Ромы. Поздний вечер.

– Чем… Чем ты его бил? – Катя ещё задыхается от боли в боку. – Дай сюда!
– Вот! Надо было выбросить по дороге! – Рома протягивает ей деревянную доску, на конце которой, запачканные кровью, гвозди. – Неудобно было бежать…
– Господи, надо спрятать! – Катя.
– Думаешь, я его убил, да? – Рома
Катя забирает доску . Она пытается листьями оттереть с гвоздей кровь. Не выходит. Тогда она закидывает палку в большой  мусорный контейнер.
– Я его убил? – раздаётся за спиной испуганный голос брата.
– Не знаю… – с трудом дышала Катя. – Кто они?
Рома молчит, беспомощно таращась на сестру.
– Как мы пойдем домой?
Оба грязные и мокрые. У Ромки был разбит нос.
– Домой не пойдем! – Катя.

Сцена одиннадцатая. Интерьер. Квартира одноклассника Кати Вити Сергеенко: коридор, ванная комната, кухня. Продолжение вечера.

Обычный подъезд многоэтажного дома. Катя звонит в дверь. Сзади мнётся Рома. Дверь открывает Витя Сергеенко. Из дальнейшего контекста зрителю ясно: юноша одноклассник главной героини.
 
Витя несколько секунд удивленно смотрит на брата с сестрой и молча пропускает в квартиру. Рома сам снимает грязную куртку. Кате он помогает.
– Это вы удачно зашли. Мама на работе, в больнице – Витя.
– Нас хотели ограбить – Катя, отвечая на немой вопрос Вити. 
– Рома, ванная там. Щётки  и мыло тоже. Попробуй замыть куртку, хотя вряд ли у тебя это получится – Витя.
Пока Ромка умывает лицо, Витя пробует перевязать Кате запястье. Видно, что рука девочки распухла.
Юноша ставит чайник, достаёт посуду, поит незванных гостей чаём с сушками и вареньем. Паралельно строится его диалог с Катей.   
Есть такой фильм – «Восхождение». Не смотрела? – Витя
– Вроде нет – Катя
– Там два наших солдата попадают в плен. Оба нормальные, оба воевали. Но попали в плен. Их заставляют сдать информацию.  Один оказался сильный, не сломался, а второй испугался пыток.
Думал, себе жизнь спасет, потом выкрутится, сбежит. Оказалось, есть вещи, которые не исправить. Немцы его в казни товарища заставили участвовать. Он даже повеситься потом пытался, но не получилось. Вы молодцы, оба дрались с немцами  – Витя.
– Скажешь тоже, с немцами. С бандитами хулиганьём. Всё-таки у нас другой выбор. Ну, и такой войны больше не будет, чего ты о войне? – Катя.
– Почему? – Витя.
– Как почему? – пожала плечами Катя. – Люди же второй раз не сойдут с ума?
– Войны никогда не прекращаются. Они идут всю историю человечества.
– Идут, это понятно. Но такой жестокости больше не может быть, –Катя.
– Жестокость была всегда. Разве в античности ее не было? Или в Средневековье?
– Сейчас же не Средневековье. Человечество же как-то… развивается? Люди меняются, умнеют.
– Умнеют? Так поумнели сильно, что в двадцатом веке придумали жечь в печке целые народы? – Витя.
– Ну… Это был… пик, сумасшествие. Человечество же не может второй раз подряд сойти с ума? Это же не грипп, которым каждый год болеют? – Катя.
– Разве? Почему ты так думаешь? – Витя пристально смотрел на нее.
– Как почему? – забыв про боль, стала закипать Катя. – Тогда люди пережили такой ужас. Они видели, настоящее зло. Столько погибло. Так страшно погибло… Разве люди захотят, чтобы это повторилось? Разве они это забудут?
– Мама всегда повторяет: короче человеческой памяти только человеческая благодарность, – Витя.
– Ну… Есть же книги, фильмы, интернет в конце концов. Все можно узнать, прочитать, – Катя
– Люди не смотрят настоящее кино про войну, они смотрят мультики и голивудские сказки о супергероях. Вот и ты не смотрела. Читают они еще меньше,  – Витя.
– Ты действительно думаешь, что может быть война, вот прямо настоящая, большая, как тогда? – улыбнулась Катя.
– Конечно. Войны и сейчас идут. По всему миру. Если подумать,  вся мировая история – один постоянный конфликт. Напряжение растет, копится, и в какой-то момент происходит взрыв. И люди, мне кажется, не меняются, – Витя.
– Вообще не меняются? – внимательно смотрит на него Катя.
– Разве люди перестали быть завистливыми, жадными, глупыми? Война начинается в головах. И зло в человеке живет всегда. Что-то происходит, как химическая реакция, знаешь, уксус с содой, и зло из человека начинает выплескиваться через край. Как лава и камни из вулкана, – Витя
– А ты «Эру милосердия» читал? – Катя.
– Читал! – с удивлением воскликнул Витя.
– Папа любит – и книгу, и фильм. Там герой верил, что после такой страшной войны люди изменятся, станут другими. Время пройдет, наступит эра милосердия. Папа говорит, она была. Что его детство – это и была эра милосердия, – Катя.
– Наверное. Нашим родителям вообще больше с детством повезло.  Сейчас не эра милосердия! Точно. Если она и была, то  закончилась. Люди теряют память, в них снова копится зло. Это как спираль...,  – Витя.
– Витя, мы домой пойдём. Нас с Ромкой обыскались, боюсь. Тут через дворы,  близко, мы сами дойдём. Спасибо тебе за чай.  И сушки, – Катя.

Сцена двенадцатая. Интерьер. Квартира Ковалёвых. Почти ночь.
Катя и Рома заходят в квартиру. Родителей нет. На трюмо в прихожей записка матери: «Ушли в гости. Ужин разогрейте, проверю».
Дети пробуют повторно замыть одежду губкой с мылом. Ромкину куртку отмыли, а у Кати на рукаве осталось огромное черное пятно. У девочки болит рука. Утро вечера мудренее. Они ложатся спать в общей детской, разделённой, как и веранда летнего домика, на две половины.
– Кто они? – сквозь зубы цедит Катя, прижимая к себе горящую от боли руку, лёжа в кровати.
– Если я его убил, то меня посадят, да? – шепчет в ответ Рома.
– Почему не отвечаешь? Ты знаешь, кто они? – привстав на кровати Катя. – Ром, если знаешь, говори! Только не ври! Потом будем думать…
– Я у них работаю, – Рома нехотя.
– Как? Где? – опешила Катя. Садится на кровать.
– Ну… – мнётся. – Они просят там… положить что-то, спрятать…
– Что положить? Где спрятать? – Катя
– Ну, обычно на улице, во дворе. Они места показывают, а потом… другие приходят, забирают, – Рома.
– Что?! Ты… закладки делаешь, да? Это наркотики? – Катя.
Брат опускает глаза и сопит. То ли смущённо, то ли обиженно, непонятно на что.
– Ромка, да ты что? Нет, это неправда! Что ты натворил? Тебя же посадят, дурак! – Катя.
– Они говорили, что это… у меня пока нет ответственности, – Рома.
– Ромка, зачем? Зачем? – Катя
– Денег заработать хотел… – Рома.
– Ты с ума сошел? Ты дурак? Господи, с кем ты связался? – прошептала сестра. – А били-то за что? – Катя.
– Говорят, что я несколько закладок потерял. А я не терял! – с обидой и вызовом. – Я положил, куда сказали. А они говорят, что эти… ну… покупатели не нашли. Я думаю, врут, кинули они меня. – Рома.
– Естественно, кинули! – почти кричит Катя. – Вот дурак… Что мы будем делать? Сколько они требуют?
– Я все уже отдал, не бойся! – уверяет Рома. – Они сказали, что бьют, чтобы… типа не повторилось.

Катя ложится на кровать, молчит, смотрит в потолок.
– Отцу надо рассказать! – Катя.
– Нет! Ты что, сдашь меня? – кричит Рома.
– А если ты его убил? – разворачивается к брату – А если они захотят отомстить? И нас всех убьют? Ты понимаешь, как ты всех подставил?
– Да не… Не бойся! Они так, шестерки, мелочь! Просто у нас тут в районе трутся и все. Они вообще никто! – Рома.
– Откуда ты знаешь? – Катя.
– Кать, не сдавай! Отец узнает, сам меня убьет! – Рома
Замок входной двери щёлкает, вернулись родители.
– Тише, детей не разбуди! – голос Ларисы в прихожей.
Катя откидывается на кровать. Закрывает глаза. Перед ними качается огромный маятник, каждое движение зловещего механизма сопровождается гулким ударом. Маятник всё ближе. Вот-вот он сокрушит девочку. 

Сцена тринадцатая. Экстерьер. Школьный двор. День
Снежок попадает в капюшон новой куртки. Второй прилетает следом почти в лицо. Разбивается о выставленные девичьи ладони. Девочка – Катя, мальчик забрасывающий её снежками – Роман.
– Ты где был, Ромка? Был же уговор: везде теперь ходим вместе!   –Катя.
– Географию отменили, и мы классом дёрнули на рынок! – Роман.
– Где ты всё-таки взял деньги на эту куртку? И спасибо. Красивая  – Катя.
– Бабушка из Полтавы прислала, – Рома
– Мне она никогда ничего не присылала, – Катя
– А меня любит, – Роман. – Тем более ты пострадавшая из-за тех двух козлов.

За разговором Рома и Катя выходят за территорию школы,  дворами направляются в сторону  дома 
Сцена четырнадцатая. Экстерьер. День. Донецкий двор, рядом с школой. 
Заговорившись, Катя с Ромой упираются в группу мужчин. Двое – те что били Рому. Голова одного обрита, со следами зелёнки. Рядом худой мужик, за сорок, болезненного вида, скрее всего много и долго сидевший.
– Что так долго искали? – с нежиданным вызовом спрашивает  Катя.
– Так твой брат-дебил мне гвоздем голову исполосовал. Смотри! – и «пострадавший» демонстрирует с кровоподтеками, какую-то облезлую и словно сшитую из рваных лоскутов кожу на голове.
Катю передёргивает.
– Смотри, смотри, кукла! Швы только сняли. Видишь, что он наделал? У меня наверняка и сотрясение мозга было! – первый хулиган.
– Неужели? Было что сотрясать? – Катя
– Не борзей, девка! – раздался тихий, скрипящий худого мужика. – Заплатить придется, теперь в двойном размере.
– Он вам все отдал! – почти срывается на крик Катя. – Так?

Ромка, спрятавшийся за спину сестры, кивает.
– Теперь пацану на лечение! Компенсация! Слышала о таком? – цедит зэк.
– Ему одиннадцать. Его не посадят. А вас – посадят. Отец сказал, еще раз близко подойдете, плевать на все, мы идем и пишем заявление в милицию. Отец все знает. И у него друг в отделении работает. Он сказал, что Ромке ничего серьезного не светит. И у мамы подруга в прокуратуре. Вы бы подумали, с кем связались, и зачем вам это,  – Катя.
–  Гонишь?! – бритоголовый.
– Родители, говоришь, все знают? И в милицию пойдут? – зэк.
– Пойдут! А пойдемте с нами, отец должен быть дома. Поговорите с ним. Сразу и милицию вызовем. Чтобы время зря не терять А лучше сразу – в отделение! Вы там были? – Катя.
– Батя-то как? Рад небось, что сынишка работу нашел? Помощник... – цедит зэк, глядя на Катю, ошарашенный её напором и бесстрашием.

– За это он получил! И башкой своей научился думать! Теперь вы решайте: до нас докапываться или оставить в покое. Потому что сядете-то в итоге вы! – Катя.
– Ух, какая! Смелая! – рассмеялся зэк. – Повезло шкету. Раз так, ладно, гуляйте, дети. Ведите себя хорошо!
Разворачивается и, сгорбившись, руки в карманы, семенит прочь.  Бритоголовый за ним. Второй, тот, который чуть не сломал Кате руку, подходит и плюёт девочке в лицо. Рома бросается на обидчика, но Катя успевает схватить брата за куртку.
Ромка держит длинные Катины волосы, когда она умывается ледяной водой, купленной в соседнем киоске.

Сцена пятнадцатая. Интерьер. День. Квартира Ковалёвых. 

Дверь детям открывает злая, взвинченная Лариса:
– Рома, иди в вашу комнату, а ты марш в гостинную – с порога сказала она, не дав дочери  сыну раздеться.
– Ты или Рома? – спрашивает мама, едва они пересаживаются на диван.
– Что? – не поняла Катя.
– Деньги взяла ты или Рома? – Лариса смотрит на дочь.
– Какие деньги? – Катя испугано.
– Мои, – Лариса кивает в сторону стеллажа, обрамляющего телевизор. – У меня пропали деньги. Их взяла ты или Рома?
– Молчание можно считать признанием? – тихо произносит Лариса, разглядывая свои красивые руки с длинными пальцами и аккуратным маникюром.
– Я ничего не брала! – Катя.
– Нет? А кто взял? – Лариса
– Ну… Может, воры?
– Воры? – насмешливо – Хорошая версия. Зашли, ничего не взяли, только мои деньги, и то не все. Зачем им все? Им много не надо. Скромные такие воры.

Катя молчит. Мать выходит из комнаты, о чём-то говорит в детской с Ромой. Голоса слышны неразборчиво. Рома хнычет. Лариса возвращается в гстинную, по дороге захватив прихожей новую куртку. – Это что?

– Куртка – Катя.
– Верно, – Лариса с нарастающей яростью. – Откуда?
– Папа дал денег, – Катя.
– Я его спрашивала. Он говорит – Лариса.
– Это Витя, мой одноклассник. Он мне подарил, – Катя.
– Вот как? Подарил? Это за что? За что такие подарки делают? Он – сын олигарха? – Лариса.
– Мам, она дешевая. Мы ее на рынке купили… – Катя.
– Деньги, говорю, откуда? – Лариса.
– Он заработал. Он подрабатывает в больнице у своей мамы. Решил мне подарок сделать, – Катя.
– Ммм… А Рома сказал, что это вы с ним с обедов экономили, – глаза у мамы блестели от гнева. – Кто же из вас врет? Что молчишь, красавица? Ты или он? Я же все узнаю. Думаешь, тебе это сойдет с рук? Давай телефон этого Вити!, – Лариса.
– Не надо, – Катя тихо. – Я взяла.

Лариса отвешивает дочери пощечину огромной силы.
– Где деньги? – спрашивает она с яростью.
– Какие? – Катя, испугано, держась за пылающую щеку. – Я же куртку купила.
– За десять тысяч?!!!
Катя замолчала.
– Где деньги? – повторяет Лариса.
– Потеряла, – Катя, едва слышно, не встречаться с матерью взглядом.
Сцена шестнадцатая. Интерьер. Поздний вечер. Кафе-стекляшка, Донецк. 

Витя поит Катю чаем с лимоном. Девочка, сняв обувь, забралась с ногами на скамейку, обхватила коленки руками и греется стаканом с горячим напитком.
Смотрит, как стекают капли дождя, сливаясь друг с другом в ручейки по большому стеклу, за которым угадывается нескончаемый поток машин – красные и жёлтые огоньки фар.
Звучит нежная, лирическая мелодия. Витя смотрит на Катю, та долго, очень долго в окно. Наконец, переводит взгляд на юношу и улыбается.   

Сцена семнадцатая. Интерьер. Вторая половина дня. Квартира Ковалёвых. Продолжение пятнадцатой сцены.   


Дочка с матерью в комнате. Звонок в дверь.
– Всё! Отец пришел! Сейчас ты получишь! – Лариса выходит из гостинной. Открывает дверь мужу. Они о чём-то отрывисто говорят в коридоре.
– Иди на кухню! – кричит Лариса из коридора.
Из двери в детскую просовывается испуганная голова Ромы.  Лариса этого не видит, но чувствует. Командует сыну: А ты сиди в детской!

Сцена восемнадцатая. Интерьер. Вторая половина дня. Кухня в квартире Ковалёвых.   
Испуганная Катя сидит за семейным обеденным столом, на табуретке, у окна. Олег, аккуратно притворив кухонную дверь, садится напротив дочери. Лариса стоит напротив плиты.

– Катя, это же неправда?
Катя молчит, сжимаясь в комочек перед ударом.
– Катюш? Да нет… Не может быть! Катя? Что случилось? – Олег растерянно.
– Очень хотелось новую куртку, – бормочет, не глядя в глаза, Катя. 
– А меня почему не попросила? – изумлённо Олег. .
– Не хотела. Знала, что сейчас тяжело… – Катя.
– Что? Ему тяжело?! А у матери можно? У меня можно? Скажи, у меня воровать можно? Это были мои личные деньги! Ты понимаешь, мои? Я копила себе на машину! – Лариса
– Подожди! – Олег движением руки остановливает жену. – Катя, а зачем так много взяла?
– Планшет хотела. Как у одноклассницы. Он дорогой.
– Свинья! – мать в ярости неожиданно наклоняется и отвешивает через стол Кате ещё одну затрещину. – Вот свинья!
– Не сметь! Не смей! – вскакивает с табуретки Олег.
Катя врастает в стену с кнм и тихо всхлипывает.
– Катя, ну ты чего? – Олег подходит к дочери и осторожно берёт за плечи. – Да нет, я просто не верю. Ну как же так? Я… Я мог бы в рассрочку…
– В рассрочку! – шипит Лариса. – Ты еще перед этой дрянью оправдываешься?
– Катя, сними кофту! – просит Олег.
– Зачем? – испуганно, подняв голову, девочка.
– Сними кофту, – твердо повторил он. – Покажи руки.

Катя послушно стягивает джемпер и показывает отцу локтевые сгибы, запястья, ладони. Девочку трясёт.
– Ноги еще проверь! Ноги, говорю, у нее проверь! Вот же гадина выросла! Какая же гадина выросла! – мечется по кухне Лариса.
Катя садится на край табурета и медленно стаскивает с себя носки.
– Катя, ну что же ты меня не попросила? –растерянно смотрит на неё отец, присев напротив. – Я бы что-то придумал. Катя?
– Свинья! – взвизгнув, Лариса в бешенстве швыряет кастрюлю в раковину. – Пошла вон!
Катя босиком выскакивает из кухни, едва не сбив по дороге подслушвающего Ромку, влетев в детскую падает на кровать, зарыдав от обиды в подушку. Она плачет долго. Сумерки за окном переходят в вечер. 
Сцена девятнадцатая. Интерьер. Детская в квартире Ковалёвых.   
– Куда потащил бутерброд? Ей? – слышит Катя голос матери, уткнувшись в подушку. – А ну положи на место! В ванную, руки мыть!

Рома на цыпочках прокрадывается в их комнату. 
– Я хотел тебе еды принести, – виновато прошептал он. – Мама не дала.
– Ты своровал, да? – Катя.
– Угу.
– Чтобы им долг отдать?
– Они сказали десять тысяч! – громко шепчет Рома. – Я не знал, где взять!
– Почему сразу не сказал? – всхлипывает Катя.
– Думал, заработаю. Думал, мама не заметит, там у нее много лежало. Телефон хотел продать, чтобы туда доложить, а за него дали только полторы. Смысл? Я соврал про бабушку, и решил тебе куртку купить. Думал, потом что-нибудь придумаю…

Катя отворачивается к стене.

– Катя! – тихо зовёт сестру Рома. – Я не думал, что она на тебя подумает. Хочешь, пойду и все расскажу?
– Что расскажешь? – еле слышно Катя. – Как наркотиками торговал и нас за это чуть не убили?
– Не, что-нибудь придумаю… – сказав, Рома замолчал.

За окном темная донбасская зима. Деревья голыми ветками  царапают стекла. «Вечный» дождь и ветер стучат в окно. Катя лежит на кровати в одежде. Она плотнее закутывает себя плед. Закрывает глаза.
– Кать… – шепчет брат. – Кать… Хочешь, скажу, что украл, потому что телефон потерял? И боялся, что мама будет ругаться, и решил новый купить? Или лучше давай скажу, что… Не знаю… Кать… Кать! Прости меня, пожалуйста? Ладно? Я так больше не буду. Я тебя тоже никогда не предам! Слышишь? Слышишь?
Катя не слышит. Она спит.

Сцена двадцатая. Продолжение шестнадцатой. Вечер. Экстерьер. Донецк.
Витя провожает Катю домой. На фоне угадывается кафе, где только что они пили чай. В руке Кати «букет» осенних листьев, будущий гербарий. Звучит всё та же прекрасная, лирическая мелодия. У своего подъезда Катя целует Витю в щёку.

Сцена двадцать первая. Весна 2014. Интерьер. День, вечер, ночь, утро. Квартира Ковалёвых.

Олег отрешённый, опустошённый, ошарашенный сидит в большой комнате и как загипнотизированный вглядывается в экран телевизора. На экране мелькают фото и короткие видео: захват городской администрации Донецка 6 апреля 2014, события в Одессе 2 мая.

Мимо Олега ходят домашние. День за окном сменяет вечер. Катя присаживается рядышком.

Папа и дочь с ужасом смотрят как камера выхватывает и транслирует людей беспомощно выглядывающих из окон охваченного пламенем здания Дома Профсоюзов, висящих на водосточных трубах, падающих на асфальт, горящих, пытающихся отползти.
На то как их бьют: руками, битами, палками, куда-то тащат. Слышна стрельба. За кадром кто-то смеётся, слышна страшная речёвка: Слава Украине! Героям слава!

Сцена двадцать вторая. Весна 2014. Интерьер. Поздний вечер. Квартира Ковалёвых. Детская, гостинная, коридор, кухня.
Рома с Катей лежат в кроватях, уставившись в щель приоткрытой двери. Через гостинную и кусочек коридора слышно, а через матовое (или «морозко») стекло  двери на кухню, детям видно, как отец с матерью разговаривают на повышенных тонах. Беседа обрывается. Не договорились.
Олег в камуфляжной форме, от того постройневший,  помолодевшй, с давно забытой на гражданке офицерской выправкой проходит из кухни в коридор и уходит, аккуратно закрыв за собой входную дверь. 
Лариса спустя минуту закрывает дверь в детскую:
— Спите, нечего подслушивать, завтра в школу!

Сцена двадцать третья. Экстерьер. Двор в Донецке возле дома Ковалёвых. 9 мая 2014-го. День.
Во дворе, рядом с детской площадкой, соседями накрыт огромный стол. Во главе или в центре торжественно посажен ветеран, дядя Гоша. В руках у него тросточка. На пиджаке ордена и медали.
Рядом немолодая женщина, похожая на него женщина. Дочь. Типичная  медсестра или воспитательница детского сада.
Сюда пишли и Витя Сергеенко с мамой. Она у него врач. Люди подтягиваются к столу ручейками. Прямиком с демонстрации. С портретами «Бессмертного полка», российским триколором и знаменем Победы. Будущим флагом ДНР.  С ним, одетый в камуфляж, приходит дядя Слава, друг Олега (день рождения Кати в парке Щербакова),  разыскивая приятеля глазами. Обнимает Катю. Люди выносят из подъездов на общий стол угощения и напитки.
Окно квартиры на первом этаже открыто. Выставлена колонка — праздничная, маршевая музыка и песни военных лет заполняет пространство.   
В конце двора останавливаются два автомобиля. Из одного выходит Олег, из другого к нему подбегает парень. Ведут себя как военные, только они точно не военные. Ополченцы. Олег отдаёт указания. Автомбили уезжают. Олег подходит к столу. 
В воздухе разлита странная смесь – праздника и тревоги.
Олег, по дороге захватив на столе рюмку,  подходит к дяде Гоше, наклоняется и быстро целует тог в колючую щеку:
– За тебя, батя! С праздником!
Подходит и здоровается с дядей Славой. Обнимает дочь.

– Ромка где? – спрашивает у Кати.
– Его мама куда-то забрала.   
Дядя Гоша, несмотря на праздник,  радость и водушевление многих, сидит грустный, тихий. К еде не притрагивается.
– Что, Георгий Максимович, не весел? – ласково спрашивает его мама Вити Сергеенко. – Что головушку повесил?
– Страшно… – тихо отвечает старик, глядя куда-то вдаль.
– Почему, папа? – заботливо интересуется уже его дочка.
– Порохом пахнет. Война будет, – отвечает ветеран. 
Шум за столом стихает. Музыка как бы становится глуше. Все  внимательно смотрят на старика, на его худое бледное лицо и усталые выцветшие глаза.
– Да все будет хорошо! Все обойдется! – прерывает молчание мама Вити. – Ну что, они разве воевать с нами будут? Да испугаются они!
– Конечно, испугаются! – соглашается с ней кто-то.
– Да если подумать, и хорошо, что Майдан случился, – убежденно сказал дядя Слава. – Так бы и жили в этом вечном дурдоме. Сейчас хоть есть повод развестись! Разведемся по-человечески, и пусть эти идиоты скачут в одну сторону, а мы в другую пойдем.
– Верно! Верно! – кивает мама Вити. – Я всегда говорю: все что ни делается, все к лучшему. Правда, Олег?
– Конечно! – тихо отвечает отец Кати.
– Все как-то разрешится. Все обойдется, – с натянутой беспечностью продолжает она.
– Нет, – хрипло обрывает, как отрезал, старик. – Электричество в воздухе. Накопилось.
– Какое электричество, папа? – с беспокойством смотрит на него дочь.
– Долго копилось. Долго. Там – отрицательный заряд, здесь – положительный… – обреченно качает седой головой. – Будет гроза.

Дядя Слава тем временем тихо спрашивает у отца Кати:
– Олег, твои куда поехали? – протягивая одновременно другу  пачку дешевых сигарет.
Олег берёт сигарету и закуривает. Катя удивлена, раньше отец не курил. Кончики пальцев лега чуть дрожат.
– В Мариуполь – отвечает он сдавленным голосом.
Георгий Максимович неподвижно смотрит вдаль, словно видит там что-то немыслимое. Начинает темнеть. Глаза старика и его медали сверкают в вечернем, дымном майском воздухе.
Камера отлетает от праздничного стола и панорамирует город. Где-то далеко, на горизонте, видны сполохи и раздаётся странный гул.

Сцена двадцать четвёртая. Интерьер. Квартира Ковалёвых. День.

Лариса заходит в детскую. Катя делает уроки. Ромы нет. Отца дома нет.
– Нужно поговорить! – напряженно произносит мать.
Катя явно пугается. Лариса садится на кровать дочери, придирчиво оглядывает комнату. Катя вопросительно смотрит.
– Катя, ты уже большая, почти взрослая, – Лариса начинает мягко и вкрадчиво. – Поэтому и говорить с тобой я буду как со взрослым человеком. Ты сама видишь, что происходит в стране, какой бардак здесь творится.

Катя кивает.
– Значит, ты меня поймешь, находиться в Донецке опасно. Нам нужно срочно уехать из города.
– Папа сказал, что они в город не зайдут! – убежденно отвечает  Катя. – Их не пропустят!
– Папа сказал… – недовольно повторяет Лариса. – Папа сейчас много чего говорит. А головой своей думает мало. Поэтому приходится думать мне. В первую очередь думать о вашей безопасности, Катя. И твоей, и Ромы. Нам надо быстро уезжать!
– Куда? – Катя.
– В Полтаву. С сестрой я уже договорилась, они нас примут на какое-то время.
– Когда? – Катя.
– Чем раньше, тем лучше. Окончания школы ждать не будем! –  Лариса встаёт, считая разговор оконченым. – Я завтра пойду, поговорю с директором!
– Надолго?
– Не знаю, – собираясь выйти из детской. – Возможно, надолго.
– А папа? А как его работа? Его отпустят? – Катя.
– О чем ты? С чего ты решила, что он с нами поедет? Естественно, он с нами не едет, – Лариса.
– Почему? – Катя смотрит на мать неотрывно.
– Потому что у него крыша поехала! Ты сама не видишь? Ты не понимаешь, что будет? – раздражённо Лариса.
– Что? – Катя.
– Плохо нам всем будет! – выпалила мать.
Катя молча уставилась в узор на ковре.
– Пойми, сейчас здесь опасно, – Лариса снова садится на кровать и неестественно для неё мягко вступает – Нам нужно уезжать, пока есть такая возможность. Умные люди бегут. И нам надо торопиться.

Примечание:
Во время разговора, уговаривая Катю, Лариса встаёт и садится на кровать, ходит по детской, подходит к двери, проверяя: не вернулся ли домой Рома или Олег.   
– Но как же папа? – Катя
– Катя, он взрослый мужчина. Пусть живет своими мозгами. Если они у него остались… Я ваша мать, я должна думать о вашей безопасности.
– А к сентябрю мы вернемся? – Катя.
– Катя, я не знаю! – всплеснула руками Лариса – Откуда я могу знать! Если что, в школу пойдете там, я договорюсь. Думаю, проблем с этим никаких не будет.
– Там, в Полтаве, в школу? Зачем? Я не хочу. А папа? Подожди, вы что, разводитесь? – Катя
– Катя, твой папа сошел с ума! Или впал в детство. Он, наверное, в казаков-разбойников не наигрался. Ну и пусть они тут играют, раз им так хочется. А я жить хочу! И за вас боюсь, – Лариса
– Ты думаешь, нас убьют? Националисты? – Катя.
– Да кто угодно, Катя! – вновь начала заводиться мама. – Тут по улицам мужики ополоумевшие с автоматами бегают! Не сегодня-завтра тут будет армия! – Лариса
– Русская? – Катя.
– Папуасская, – нервно. – Ты что, действительно, не понимаешь, что происходит? Здесь будет либо война, либо… Наши военные придут и начнут со всеми разбираться! В лучшем случае их всех тут посадят! И твоего папу – в первую очередь. И то, если ему очень повезет! – Лариса.
– Папу? За что? – Лариса.
– Новости не смотришь? Ты где летаешь? Они здесь бунт устроили. Здания захватывают! Их террористами назвали. Сепаратистами назвали. Думаешь, это просто слова? Нет. Такие слова просто так не произносятся. Они еще не понимают, что их ждет! А я понимаю, я… знаю. И какие последствия могут быть для нас, тоже прекрасно понимаю. Представляешь, если его посадят? Хочешь быть дочкой уголовника? Ладно, если тут быстро наведут порядок, это еще будет хорошо для всех. А если тут война начнется? Я ваша мать, я должна вас спасти, обеспечить вам нормальную жизнь. Ты же в институт хочешь? Ты нормально жить хочешь? Мы справимся. Нам помогут. Мы будем жить даже лучше, чем сейчас. Гораздо лучше. Ты закончишь школу в Полтаве, поступишь в хороший институт…Тебе нужно сделать правильный, взрослый выбор! – Лариса.
– Нормально жить… выбор... без папы… не хочу, – Катя.
– Ты дура?! Хочешь, чтобы тебя убили? – Лариса.
– Как в Одессе?... А папу либо посадят, либо сожгут, – Катя.
– Катя! – прикрикнула. Он должен сам отвечать за свои поступки! А мы за его выбор отвечать не должны –Лариса.
– Без него не поеду, – мотает головой. – Нет. Если он с нами – тогда да…
– Катя, да ты пойми, он с нами не поедет! А если и поедет, то его первым делом арестуют. И правильно сделают… – добавляет еле слышно Лариса  продолжает громче:
– Ты не понимаешь, из-за своего глупого упрямства не понимаешь многих важных вещей. Мы оказались… в эпицентре бури. И нам отсюда надо выбираться. Я тебе только добра желаю. Пойми, все очень серьезно. Они полезли в политику, а их туда никто не звал. Может, твой отец вообразил, что он Олег Кошевой? Ну тогда он и конец свой должен знать. А они носятся по городу, думают, наверное, что это игра… Или что Россия им поможет. А закончится все плохо. Мне звонили родственники из Полтавы, мне звонили из Винницы, мне звонили мои подруги… Они все в шоке от того, что делает твой отец!
– А что он такое делает? Он просто не дает каким-то дебилам зайти в город! – Катя.
– Они пошли против государства, – жестко. – За это их посадят. Ты представляешь, какое на тебе будет клеймо? Как на тебя будут смотреть подруги? Что о нас будут думать люди? Давай не будем спорить…
– Давай! – кивает Катя. – Я остаюсь с папой.
– Ты едешь с нами! – срывается на крик Лариса.
– Нет! – твердо. – И силой ты меня не увезешь – Катя.

Женщины встречаются глазами, такие разные, но в профиль удивительно похожие друг на друга.
Лариса нервно выдохнув, ударяет ладонями по своим коленям, молча встаёт и не глядя на дочь, выходит.

Сцена двадцать пятая. Интерьер. Квартира Ковалёвых. Детская. Ночь.
Круглые часы на стене отсчитывают секунды громко, тревожно, гулко. Глаза Кати открыты. За окнами слышна канонада. Сполохи, которые 9 мая были на гооризонте, приблизились. Ромка тоже не спит, а пристально смотрит на сестру.
– Ты чего? – Катя.
– Кать, что будет? – шепчет брат.
– Не знаю.
– Мама говорит, что будет война!
– Ну, будет война, победим, – собрав всю отпущенную ей Богом  беспечность, отвечает Катя, поворачивается к стене и засыпает.
Сцена двадцать шестая Экстерьер. Школа. Первая половина дня.
Референдум об образовании ДНР. Длинная очередь у здания школы. Многие стоят семьями. Разноцветная ленту людей: гордые старики в тяжелых орденах, тихие старушки в скромных платочках, нарядные, смеющиеся женщины, молодые парни с георгиевскими ленточками, девушки. Предвыборные плакаты  агитация. Весёлый парень в потертом камуфляже, отвечающиий за общую безопасность и порядок у входа в школу. Из колонок раздаётся «День Победы».

На дальнем плане, но узнаваемо, из подъехавшего автомобиля, в сопровождении символической охраны, выходят два человека похожие на Александра Захарченко и Иосифа Кобзона.
Очередь их приветствует. Они, тепло здороваясь с людьми, скрываются в здании. Тоже смеются. Радостные.
Олег в чистой камуфляжной форме вместе с Катей чуть погодя заходят следом тоже без очереди. Парень-охранник коротко приветствует Олега как старшего. 

Сцена двадцать седьмая. Интерьер. Спортивный зал школы. Первая половина дня.

Большой спортивный зал переоборудован в место для волеизъявления. Столы счётной комиссии. Наблюдатели, в том числе иностранные. Кабинки для голосования, стопки бюллютеней и т.д.
Олег в кабнке для голосования размашисто ставит галочку (он поддерживает «Акт о государственной самостоятельности ДНР»), выходит, бросает в урну белоснежный листок, подходит к оожидающей дочери, целует ее в голову.

Сцена двадцать восьмая. Экстерьер. Рынок в одном из районов города. Вторая половина праздничного дня, дня референдума.
   
Припарковав старую, видавшую виды, но ухоженную копейку отец с дочкой заходят на рынок. Там  почти безлюдно.
Катя с Олегом встречают соседа по летнему дому – Николая Петровича, того самого, с абрикосами из первой сцены, и его жену, Галину Сергеевну.
Старики торгуют прямо на улице, на самом пекле, расставив на простом деревянном ящике банки с домашними закрутками, компотами и вареньем.
– Не идет торговля? – улыбается Олег.
– Да нет, ничего, ничего, немножко продали, – уважительно привстаёт Николай Петрович, здороваясь с Олегом. – Немножко все-таки продали. А то в последнее время совсем плохо.
– Да мы же почти все сейчас отдаем – ребяткам на блокпосты, – вздыхает Галина Сергеевна, газетой прикрывая седую голову от палящего солнца, произнесла: – Жарко-то как сегодня! Наверное, Коля, домой пойдем?
Муж тут же начинает послушно убирать банки в синюю тележку на колесиках. Руки у старика были сильные, жилистые, от загара почти черные, под ногтями скопилась навеки вросшая в кожу земля.
– Проголосовали? – интересуется Олег.
– А как же! Первыми! – с гордостью докладывает Николай Петрович.
– Давайте довезу вас? – предлагает Олег.
– Неудобно! – смущается женщина.
– Удобно! – отрезает папа Кати.  – Кстати, купим, что у вас тут осталось. Празднк всё-таки!
– Олеженька, не надо! – возмущается Галина Сергеевна. – Бери так!
– Нет, не обижайте меня! – Олег твердо, доставая кошелек. – Катя, бери, вот, два компота и варенье! По пути заброшу Катю и вас довезу. Дом заодно проверю, в прошлые выходные не успел.

Олег усаживает довольного Николая Петровича рядом с собой, а его жена и Катя устраиваются сзади.

Сцена двадцать девятая. Дорога. Разговор в машине. Вторая половина праздничного дня, дня референдума.

– Кому продукты из наших возите? – интересуется Олег, едва выехав с парковки на улицу.
– Соседка наша, Зина, которая на почте работает, знаешь? – отвечает Галина Сергеевна. – У нее и муж, и сын – оба на блокпосту. Мы ей отдаем, она им сама отвозит.
– Да, знаю! – кивает Олег.
– Олег, а вам что-то нужно? – спохватывается Галина Сергеевна. – Мы ведь, если нужно…
Олег:
– Нет-нет, ничего! Нас женщины наши кормят. Все хорошо!
Разговор в машине на несколько секунд замолкает.
– Олег, они не зайдут? – вдруг с тревогой спрашивает Николай Петрович. – Мариуполь-то видел, знаешь?
– Знаю! – быстро ответил отец. – Нет, Петрович, не зайдут. Мы их не пропустим.
– Вот ведь время-то какое… Что же они делают, Олег? Что же они творят, сатаны проклятые? – с трогательной, детской обидой произносит старик. – Кто им право-то дал? Кто же мог подумать, что такое, на старости лет…

Все молчат.

Сцена тридцатая. Интерьер. Квартира Ковалёвых. Ночь.

Лариса закрывает дверь в детскую и выходит в прихожую. Рома и Катей делают вид, что спят. Город сотрясает канонада. Олег в  военной форме. В дверях его ждёт боевой товарищ.  Олег пытается поцеловать Ларису, та с отвращением уворочивается. Олег вздыхает  и выходит. Лариса закрывает за мужем дверь. Подходит к окну кухни. Канонада не унимается. На горизонте видны сполохи разрывов, дым и пожары. Вдалеке слышны сирены пожарных и скорых.
Все еще не обучены. Война только начинается. Люди не в курсе, что подходить к окнам во время обстрелов нельзя.

Сцена тридцать первая. Экстерьер. Двор Ковалёвых. Вторая половина дня.
Катя возвращается домой из школы. Её провожает Витя Сергеенко. До зрителя, приглушённая расстоянием, доносится реплика юноши.
– Если они начали обстреливать город, то, конечно, продолжат. Придётся тебя провожать. Женщины, дети, кошки, собаки и старики нужаются в сопровождении и охране...
Катя замечает, припаркованный, напротив родного подъезда, невиданный ранее, большой черный джип.
Останавливается и с удивлением наблюдает, как из подъезда выходят мама и Рома – с огромными клетчатыми сумками в руках. Навстречу спешит хозяин авто – тучный, лысый. Подхватывает одну из сумок и грузит в багажник.
Возле джипа, на скорости, с характерным скрипом тормозов, паркуется копейка папы. Машина Олега изрешечена осколками, багажник особенно, но на ходу.
Обстановка во доре необычная. Будто части жильцов, образующих прямоугольник двора, многоквартирных домов, понадобилось разом срочно собраться и уехать.
Папа Кати выскакивает из машины.
– Это еще что такое?
Катя, не дослушав Витю, срывается с места и бежит к ним. Лариса хватает Рому за шиворот и почти силой усаживает на заднее сиденье джипа.
– Это что?! – Олег.
Катя оказывается за спиной отца. Лариса разворачивается к мужу, заслонив собой сидящего в машине Ромку. Испуг на лице женщины сменяется надменным, даже спесивым выражением.
– Уезжаем! – с вызовом, откинув со лба прядь волос.
– Куда? – в недоумении Олег.
– В Полтаву!
– Это кто? – отец Кати указывает рукой в сторону неизвестного мужика.
– Одноклассник. Согласился помочь. Я попросила, – вальяжно Лариса.
«Одноклассник», искоса взглянув на Олега, закидывает в багажник вторую сумку и быстро садится на водительское место.
– Лара, ты с ума сошла? – Олег в замешательстве.
Она:

– Это ты сошел. А я детей спасаю!
– Лара, ты совершаешь ошибку. Вам сейчас лучше будет в России. Дай детям школу закончить, и я вас отправлю к сестре!
– И что мы там будем делать? Сестру твою утешать? За мужем её инсультником утки выносить? А если война, как нам обратно вернуться, объясни? Да нас на Украину не пустят!
– Никакой войны не будет! А если будет, тогда вам в Полтаве сейчас точно делать нечего! Еще во Львов детей отправь! Как я потом вас верну? – Олег
– А не надо никого возвращать! Всё, живи теперь как хочешь! А я себя и ребенка спасаю, – Лариса
– Подожди… Подожди… Ребенка спасаешь? Одного? А Катя? – Олег.
– А твоя отказалась! – с каким-то злорадством Лариса.
– Вот как? – Олег изумлённо оборачивается, на стоящую за спиной Катю. – Ясно. И ты… ее бросаешь, а Ромку забираешь с собой?
– А что мне делать? Если она в тебя, пустоголовая! – Лариса давже стучит по крыше джипа. – Впрочем, Катя может с нами поехать. Я ее подожду. Ну, едешь с нами? Чего молчишь? Хочешь здесь остаться, чтобы тебя пристрелили? Или в Липецке за дядькой парализованным горшки выносить? Или с нами поедешь? Решай!

Катя как вростает в асфальт. Она  отрицательно мотает головой, смотрит  на отца, с ужасом и недоумением – на маму.
– Всё, мы поехали! – решительно разворачивается Лариса.
– Ополоумела? – Олег хватает жену за руку.

Мужик на водительском месте дергается, но из машины не выходит.
– Руку отпусти, – Лариса в ярости. – Ополоумел ты. Рому я увожу.
– Без моего согласия не имеешь права! – кричит Олег и наклоняется к сыну.
Ромка сидит в машине съёжившийся, охожий на маленького затравленного зверька.

– Рома, выходи! – твердым голосом Олег. – Ты никуда не едешь!
– Он едет, и твое согласие нам не нужно! – с изддевательской легкостью Лариса.
– Рома, я твой отец, и я тебя не отпускаю! – повторяет Олег.
– Ты… Ты мне не отец, – чуть слышно бомочет Рома из салона, не поднимая глаз.
– Что?! – Олег.
– Ты мне не отец, – тихо повторяет Рома. – Мама так сказала.
– Что? – Олег нервно засмеялся. – Лар, что ты творишь? Так-то зачем?
– Как? – удивленно переспрашивает Лариса. – Я всего лишь сказала правду. Да, он не твой сын. Ты никакого отношения к нему не имеешь.
– Зачем ты врешь? – Олег.
– Почему вру? Я правду говорю. Подробности озвучить здесь, на весь двор? – с каждой фразой Лариса поднимает голос все выше, в конце до истерики – Пожалуйста, мне не сложно!
Продолжает уже несколькоо тише:
– Так что Рому я увожу, и твое мнение нас не интересует. Правда, Ром? О нем есть кому позаботиться! И обо мне тоже!
Несколько секунд муж и жена – внимательно смотрят друг на друга, словно видятся впервые в жизни.
Лариса понимает, что победила. Олег уступит.
– И скандал, пожалуйста, не устраивай. Я так от тебя устала! – небрежно бросает она через плечо, с торжествующим видом усаживаясь рядом с водителем, захлопывает дверь.
– А с Катей-то так за что? – еле слышно, почти про себя произносит Олег.

Сцена тридцать вторая. Экстерьер. Двор Ковалёвых. Вторая половина дня.
Кабан за рулём даёт по газам. Джип быстро выруливает со двора. Из соседних поъездов люди выносят вещи, грузятся. Катя, очнувшись от оцепенения, срывается с места и бежит вслед за машиной несколько метров.
Рома оборачивается. Она видит испуганное, несчастное лицо брата в затемненном окне джипа.

Олег растеряно и виновато смотрит на дочь у побитой осколками копейки. Катя возращается к нему.
Олег достает из машины фотографию в старой рамке с молодыми Николаем Петровичем и Галиной Сергеевной. Стекло треснуло. На фото они улабыются и держат за руки своего сына, который только учится ходить.

– Убило их сегодня ночью прямым попаданием, Катенька. Разрушили дом. И нашей летней кухни больше нет. И стёкол больше в доме нет. Никаких.

Катя на миг замирает, осознавая новость:
– Как же так, папа! Как же так! Что же это?!
Она зарывается в грудь отца лицом, обнимает Олега. Плечи девочки сотрясаются от рыданий. 

К ним подходит Витя Сергеенко. На поводке юноша ведёт  ухоженную, средних размеров собаку. Пёс скорее породистый, чем  дворняга. Юноша крутит в руках записку, прикреплённую ранее к ошейнику пса. Прротягивает Олегу:

– Похоже этого беднягу тоже бросили.

Собака встаёт на задние лапы и ластится к Кате, словно утешая её, требуя к себе внимания. Катя отрывается от отца, размазывая по щекам слёзы. Витя Сергеенко продолжает:

– Я бы с великой радостью, всегда мечтал, но к нам нельзя. У мамы жуткая аллегргия на всё.

Катя, присаживается на корточки, чтобы обнять и потеребить по холке и голове пса.
– Как же тебя зовут, дружище?
– Чарли! – читает в записке Олег.
– Будем знакомы, Чарли!   – Катя.

Сцена тридцать третья. Интерьер. Квартира Ковалёвых. Утро.
Катя спит и не в состоянии проснуться. С полудетьми такое случается иногда – невероятно сладкий сон. Дома никого. Ощущение лёгкого разгрома, будто часть жильцов куда-то уехало, а Катю забыли.

За окнами надрывается сирена. Донецк под огнём. Бьют всё ближе. Зато окна в квартире уже заклеены лентой, чтобы максимально долго не вылетали. 

Чарли врывается в комнату девочки, запрыгивает на пустую кровать Ромы и устраивает настоящую собачью истерику: лает, рычит, бросается на кровать Кати, стаскивает одеяло и добивается своего  – она словно сомнамбула, наконец, просыпается, засовывет ноги в тапочки и уходит в ванную.

Включает свет. Начинает чистить зубы. Раздаётся страшный удар. Звук осыпающегося стекла. Тишина. Катя осторожно выглядывает из ванной в коридор. Затем в комнату. Окна разбиты. Ветер колышет рваные занавески. Куски штукатурки валяются на полу. Общая разруха, как бывает от прилёта снаряда в исключительной близости. Из гостинной девочка заглядывает в детскую. На полу, в луже крови лежит Чарли. Он уже не хрипит. Горло собаки разрезано осколком. Пёс угасает. Он спас девочку.

Хлопает входная дверь. В комнату врывается Олег. Он чумаз и легко перевязан. Загребает дочку в охапку. Слава Богу цела!
Через разбитые окна в квартиру Ковалёвых доносится доносится песня «Крейсер Аврора» в исполнении детского хора имени Попова, звонкий мальчишеский голос солиста выводит: 

Дремлет притихший северный город,
Низкое небо над головой.
Что тебе снится, крейсер «Аврора»,
В час, когда утро встает над Невой?

Может, ты снова в тучах мохнатых
Вспышки орудий видишь вдали?
Или, как прежде, в черных бушлатах,
Грозно шагают твои патрули?

Отец и дочь стоят обнявшись

Сцена тридцать четвёртая. Экстерьер улица рядом с Катиной  школой. Тот же день, первая половина.

Катя идёт, бежит, торопится в школу. По дороге девочка видит раны нанесённые городу врагом: разбитые окна домов и витрины магазинов, следы крови на асфальте возле остановок общественного транспорта. Работающих медиков, пожарных, коммунальщиков.   

Песня перекочёвывает из предыдущей сцены в новую и  звучит в голове героини.   

Волны крутые, штормы седые -
Доля такая у кораблей.
Судьбы их тоже чем-то похожи,
Чем-то похожи на судьбы людей.
Судьбы их тоже чем-то похожи,
Чем-то похожи на судьбы людей.

Ветром соленым дышат просторы.
Молнии крестят мрак грозовой.
Что тебе снится крейсер Аврора
В час, когда утро встает над Невой?
Что тебе снится крейсер Аврора
В час, когда утро встает над Невой?

Двор школы тоже обстрелян. В конце дорожки, ведущей к главному крыльцу, собираются люди. На асфальте лежат три тела  мальчишек. Один из них Витя Сергеенко.

Над телом юноши рыдает женщина средних лет, мама. Светлые волосы Вити ласково колышет ветер, от чего кажется что парень жив, просто заснул в странной позе, в странном месте. Только небольшая дырчка от маленького осколка в виске говорит нам – это не так. Катя останавливается как вкопанная на бегу. Затемнение.

Конец первой серии.          


«Донецкое море», «Война». Вторая серия.

Сцена первая. Экстерьер. Донецк. 5:30 утра, 24 февраля 2022 года. 

Главная героиня идёт (на дежурство, что станет понятно чуть позже) по сумеречному, февральскому городу, под фон, ставшей привычной особенно в последние дни, артиллерийской канонады. Улица неважна: проспект Ильича или Дзержинского, в сторону Кальмиуса, напевая под нос «Крейсер Аврора».
Бандеровцы обстреливают Донецк. Город пуст. Полчаса назад закончился комендантский час, а потому все, кто находится на улице  и редкие машины – гражданские, военные или полувоенные, спешат по служебной надобности. Зябко. Туман.

Навстречу Кате проходит большая военная колонна. Такой новой техники, в такой концентрации, раньше не было. Девушка удивлена номерными знаками и угадываемой российской военной формой, провожая колонну глазами . Контраст с армией ДНР разительный.

Сцена вторая. Экстерьер/Интерьер. Донецк. Район 5:30 утра, 24 февраля 2022 года. Городская заправка, улица, парковка перед больницей/госпиталем.   

Катя заходит в магазин при заправке. Он только открылся. Работает телевизор. Продавщица, сотрудники МЧС ДНР – коммунальщики, пара заехавших ополченцев, застыв у экрана, слушают обращение президента Путина к нации о начале СВО.

«Сегодня вновь считаю необходимым вернуться к трагическим событиям, происходящим на Донбассе, и ключевым вопросам обеспечения безопасности самой России».

Катя спешит, поэтому не отрывая глаз от экрана, всё же просит:
–  Сима, я кофе в машинке налью, тут без сдачи.
В ответ продавщица кивает – да, да, конечно, я тебя знаю. Один из ополченцев, обращаясь к товарищу:
 – Жаль, «Батя» не дожил, «Мотор», «Гиви», Федька... Восемь лет, восемь, ёлки, длинных лет...
Второй соглашаясь, распахивает перед Катей дверь и выходит следом, нервно закуривая. 
Путин, реплика президента доносится из медленно закрывающейся двери:
«...практически везде, во многих регионах мира, куда Запад приходит устанавливать свой порядок, по итогам остаются кровавые, незаживающие раны, язвы международного терроризма и экстремизма..»

Катя пересекает заправку. Только что к колонке подъехала машина.   Речь президента слушают и там:

Путин:
«Они, конечно же, полезут и в Крым, причем так же, как и на Донбасс, с войной, с тем, чтобы убивать, как убивали беззащитных людей каратели из банд украинских националистов, пособников Гитлера во время Великой Отечественной войны. Откровенно заявляют они и о том, что претендуют на целый ряд других российских территории...».

Катя идёт по городу, подходит к госпиталю, где работает, слова президента звучат в наушниках или голове девушки. Мимо, стремительно обгоняя героиню, проходят двое нездешних, военных медиков, бросая на ходу друг другу:

– Знаешь, Коля, хорошо если всё так, а если в залупу полезут, лечить и спасать через неделю будет нечем. Тогда начнём судорожно выискивать средства, имитируя жадно глотающих жабрами воздух, извлечённых из воды рыб

 – Не дрейф, паря, мы северяне, всё пучком.
–  Крючком, блин! Запасы пересчитай!

Ребята скрываются за дверями госпиталя. Голос Верховного возвращается в Кате:

«...В 2014 году Россия была обязана защитить жителей Крыма и Севастополя от тех, кого вы сами называете "нациками". Крымчане и севастопольцы сделали свой выбор – быть со своей исторической Родиной, с Россией, и мы это поддержали. Повторю, просто не могли поступить иначе...»

На входе Катю «перехватывает» знакомая по первой серии машина отца. Очевидно, машину хорошо знают.
Шлагбаум для неё открывается ещё на подъезде. На переднем сидение и сзади ребята с оружием. Олег выскакивает, он взволнован, в приподнятом настроении, обнимает дочку:

– Не волнуйся. Буду неделю без связи. Потом заеду. На столе блины. Поешь. Не косплей Кащея, отощала ужас. Восемь лет ждали. Надо своим помочь и назад. 
– Не волнуйся. Всё съем, хотя бы изредка напиши в телеге – Катя обнимает отца.
Олег чуть ли не насильно оставляет в руке дочки деньги и уезжает.

Окончание речи Путина:

«Уверен, что преданные своей стране солдаты и офицеры Вооруженных Сил России профессионально и мужественно исполнят свой долг»

На последних словах президента следует особенно сильный разрыв фоновой канонады, которая громыхала всю дорогу, а когда стихает, президент заканчивает речь:

«Верю в вашу поддержку, в ту непобедимую силу, которую дает нам наша любовь к Отечеству».

Катя согласно кивает и открывает тугую дверь госпиталя. Она пришла на работу.

Сцена третья. Интерьер. Бомбоубежище в подвале больницы-госпиталя. Время суток неопределено.

Подвал огромный, основательный, длинные коридоры переходят в помещения, где можно было разместить почти всех больных.
Обстрел сильный,  освещение в такт канонаде капризничает: лампы моргают, гаснут, разгораются вновь.

Пациенты, и медперсонал, для которых обстрелы привычная часть жизни, уткнулись в телефоны, листая новости, переписываясь с родными.

Из глубины доносится мужской голос:

– Лялечка, здесь ничего не слышно. Сейчас у них закончатся снаряды, перезвоню. Да, второй час подряд. Ну, а что я могу сделать?

– У них не закончаться, – неизвестный вяло то ли спорит, то ли переругивается с невидимым оппонентом.

На переднем плане большой стол с чаепитием. Катя, её подруга, медик, полненькая фельдшер Маша – рыжая, шумная, звонкая, с вечной бесинкой в карих глазах, на лице – веснушки, на плече – хулиганский шеврон с бурундуками и надписью «Слабоумие и отвага», их коллеги, друг отца из Питера, Игорь Шиманский, Антонина Николаевна – старенькая, маленькая, худая, почти прозрачная медсестра.
Игорю не по себе. Он под обстрелом впервые. Антонина Николаевна трогательно суетится, предлагая то успокоительное, то бублики, то измерить давление.
Игорю неловко, мужчина криво улыбается, пытаясь скрыть страх, отвечая на всё:
– Спасибо, но лучше чай.
– Да вообще мы зря сюда спустились! – задорно включается в диалог, заботу и движ Маша. – Далеко же кроют. Не достают сегодня до нас немцы! Позавтракали, наверное, плохо.
– Маша! – Антонина Николаевна укоризненно.
Маша:
– Ну, разве что для гостя, чтобы Игорь атмосферу нашу донецкую прочувствовал, правда? Игорь, хотите стихи почитаю?
Не дожидаясь согласия, продолжает:

В бомбоубежище, в подвале,
нагие лампочки горят…
Быть может, нас сейчас завалит,
Кругом о бомбах говорят

...Я никогда с такою силой,
как в эту осень, не жила.
Я никогда такой красивой,
такой влюблённой не была
– Вы Берггольц знаете? – восхитился Игорь:
– Удивили меня!
– Знаю! – вздернула нос Маша. – И продолжу …

И, спаяны сильней, чем кровью рода,
родней, чем дети одного отца,
сюда зимой… двадцать второго года,
сошлись – сопротивляться до конца.

– Скоро зима двадцать третьего, – грустно замечает ординатор Лида Селиванова из дальнего угла полутемной комнаты.

Лида была носит маленькие круглые очки и похожа на кролика из мультфильма о Винни-Пухе. Ближе к Игорю сидит ее брат-близнец Илья. Он тоже ординатор. Они с сестрой, кажется, не похожи, но в задумчивом наклоне головы, взгляде исподлобья, едва заметной улыбке уголками губ – копия друг друга.
Илья задумчиво изучает чью-то медкарту.
– Маша у нас и сама стихи пишет, – не поднимая голову, бормочет он. – Правда, слушать их невозможно. Только если под наркозом.

– Тоже мне, специалист по поэзии! – притворно обиделась Маша. – Илья, давай двигайся, занял два стула!

– Не Илья, а Илья Семенович!

– Это мои одноклассники! – улыбнулась Катя удивленно взирающему на перепалку Игорю.

– И все врачи? И в одной больнице?

– У нас из параллели семь человек в медицинские пошли, – коротко объясняет Лида.

– Это Катя нас всех с пути сбила! – оторвался от медкарты Илья – Весь последний год твердила: «Буду кардиохирургом, буду кардиохирургом». Ну мы и пошли, кто на хирургию, кто на терапию. А она – на филфак, книжки читать!

Катя рассмеялась и подавилась чаем. Над ее головой тревожно замерцали лампы в продолговатых зеленых плафонах. Связанные друг с другом толстыми проводами, ползущими словно змеи по серовато-желтому потолку, кажется, что в бомбоубежище пол и потолок заменили местами.

– Ой, что же вы все чай пустой пьете, – спохватилась Антонина Николаевна. – Давайте конфеток принесу?

– У меня, кстати, где-то бутерброды завалялись! – вспомнила Маша и начала рыться в своем огромном, цвета хаки, рюкзаке. – Кажется, еще нормальные… Игорь, будете? Конечно, обидно выжить под обстрелом и отравиться сыром…

– Маша! – вновь с укором посмотрела на нее Антонина Сергеевна.
– Да хоть пожуем что-нибудь, и время быстрее пройдет! Достало уже здесь сидеть! – она открыла пакет и засунула в него нос. – Вроде бы ничего… Рискнете?
– А давайте! – согласился Игорь, вытер руки прямо о куртку и взял у Маши бутерброд с сыром. – Откуда эти гады бьют?
– Да вон, из Тоненького, – в неопределенном направлении показала Катя. – Смешное название, да?
– Хорошее было село, – со вздохом сказала Антонина Николаевна. – Муж у меня был оттуда, и я там долго прожила. У нас и шутили в больнице: «Ой, приехала Тонечка из Тоненького».
– Сейчас по-другому шутят. Вот бы на это Тоненькое упало бы что-то толстенькое! – нервно бросил Илья.
– Катя, а ты здесь как волонтер? – Игорь Шиманский
– Почему?  Я медсестра. Я здесь работаю
– Без медицинского?
– Почему без медицинского? У меня два образования. Филфак и сестринское дело.
– Как? Это невозможно! Как ты успела?

– Если человек хочет, то все возможно, – устало заключил Илья и пошел проверять кого-то из своих больных – во время эвакуации лежачих расположили в соседнем помещении.

– А почему ты на врача не пошла? – спросил Игорь.

– Да я при каждом обстреле дрожу как заяц. Вроде бы уже и не боюсь, надоело бояться, а все равно по нервам начинает трясти. Какой из меня врач? Тут особая психика нужна. А я – трус. ,  – Катя.

– Вот неправда! – всплеснула руками Антонина Николаевна. – Катя у нас очень смелая. Она… Вы, Игорь, ее в работе не видели! Золотая она у нас! Девчонка совсем была, когда к нам пришла!

– Но врача из меня бы не получилось, – убежденно не соглашается Катя.

– Катя – смелый трус, – заключила Маша, с аппетитом поедая бутерброд. – Это такой особый подвид трусов: всего боятся, но везде лезут.

– Катя к нам пришла еще тогда, в конце четырнадцатого, – в разговор включается врач, Татьяна Александровна (мама погибшего Вити). Она подошла к столу и заваривает себе крепкий чай из пакетика, садится на место Ильи, продолжае.

– Она в школе еще училась. Просто приходила и помогала, в самое тяжелое для нас время.

– Много тогда… погибло? – сбивчиво произнес Игорь и чуть дернулся, когда она случайно дотронулась до него локтем.
– Много, – кивает Татьяна Александровна. – И мирных, и ребят наших – самых лучших. Первыми погибали самые лучшие.

– Да. Первыми всегда погибают самые лучшие, – стала разом серьезной Маша.

– Но Россия, если подумать, это какое-то бездонное море, – задумчиво произносит Татьяна Александровна, грея руки о чашку. – Самые хорошие, самые светлые погибают, а оглянешься, вот – уже новые самые лучшие стоят.
– Вы же рады? – тихо спрашивает Игорь.
– Чему? – не понимает она.
– Ну, что вы присоединились к России?
– Конечно, рады, – отвечает, задумавшись.
– Конечно, мы рады. Просто это уже спокойная радость. Знаете, когда за пациента бьешься, вырываешь его у смерти, а потом через несколько лет он к тебе приходит с цветами, конечно, ты радуешься, ты очень счастлив. Ты сделал свое дело, победил. Но ты не прыгаешь, как ребенок, не скачешь до потолка…
– Устали? – Игорь.
– У нас одна медсестра недавно хорошо пошутила. Говорит, что у нее чувство, будто мы бежали-бежали восемь лет, легли на землю и почти умерли, а тут нас ставят на ноги и говорят: «А теперь все вместе бежим заново!»
– Да, – кивает Игорь.
– Устали, естественно. Но не в этом даже дело...,  – глядя в темноту длинного коридора. – Радуешься в детстве, когда отец пришел и неожиданно подарил тебе собаку. Просто так взял и подарил. А у нас заслуженное, выстраданное счастье. Честно заработанное.
– Кажется, закончилось! – прервала их разговор Лида. – Сейчас пойду узнаю. Она легко и быстро вскочила на ноги и скрылась в темноте.
Антонина Николаевна отправилась вслед. Но люди и так поняли и потянулись к выходу из бомбоубежища.

– Игорь, а вы на нашем гумскладе были? – спросила Маша, забрасывая вещи в рюкзак.

– В прошлый раз, в октябре, – ответил он. – Сейчас не был. Анатолий, мой водитель, один поехал, основной груз повез.
– Ах, как вам не повезло! Ведь у нас там совенок! – гордо сообщила ему Маша.
– Какой совенок? – не понял Игорь.
– Настоящий. С направления привезли. Снайперу на голову упал – прямо из гнезда. Что с ним делать, парни не знали, вот сюда и привезли. Не знаете, чем его кормить?
– Не знаю… – растерянно пожал плечами Игорь.
– Курицей, – сказала неожиданно появившаяся из темноты Лида. – Вырастет, будет вам мышей ловить. Вместо кота.
– Правда? – обрадовалась Маша. – Они мышей едят?
– Калинина, ты как биологию сдала? – скептически посмотрела на нее Лида.
Маша показала ей розовый острый язык, и ее камуфляж тут же, как по волшебству, растворился в толпе.

Обстрел был очень долгим, все страшно устали и спешили наверх. Подвал наполнился гулом человеческих голосов

– Как у меня голова разболелась, – вздохнула Катя.

– Катюш, лежачих поднимем и прогуляйся, – обнимает Катю за плечи Татьяна Александровна. – Купи нам что-нибудь к чаю, ладно? Игоря заодно проводишь.

Сцена четвёртая. Экстерьер. Донецк. День. 

Катя и Игорь выходят из здания больницы. На улице легкий мороз, падает редкий, серый, похожий на порох, снег.
Витрины украшены новогодней, разноцветной мишурой, моргают лампочки, оставленных без присмотра неизвестным хозяином, уличных гирлянд, их забыли выключить. Нет, нет да и пройдут Игорь с Катей мимо по-донецки украшенной ёлки.   
Впрочем, часть витрин заколочена ДСП. Во время разговора Катя с Игорем проходят мимо стен домов со следами обстрелов, выбоин от снарядов на асфальте, посеченных мелкими осколками или разбитых взрывной волной афишных тумб, искалеченных остановок общественнго транспорта, когда по одному, нескольким элементам зритель понимает – несколько часов, дней, недель здесь прошла война и может в любую минуту вернуться.  Канонада стихла, город плывёт в этой долгожданной тишине, разрушаемой довольно редкими машинами.      
– Одноклассники у вас удивительные! Я все на вас смотрю… Просто поражаюсь! Какие же вы! – Игорь
– Какие? – искренне удивилась Катя.
– Вы… как раньше! – задумчиво формулирует Игорь. – Знаешь, я с вашими людьми говорю, и у меня такое чувство, что я в свое прошлое вернулся. В свое детство, юность… Вы как будто оттуда, из той страны! А Маша – так просто чудо-чудное.
– Да, Маша как солнечная батарейка. Греться рядом с ней можно. У нее старший брат погиб в боях за аэропорт, еще тогда. И отец был ранен, он инвалид, полностью ослеп. И мамы давно нет. Она сейчас мечется между работой и передовой – ребят своих бросить не может. Но я светлее человека не знаю.

– А как же ее отец? Кто за ним ухаживает? – Игорь

– Да, в общем, никто. Мы, конечно, сначала дежурство классом установили – каждый день ходили. Но он ругался очень. Он гордый! Сейчас раз в три дня продукты ему заносим. Вот он, кстати, 24 февраля радовался как ребенок! – счастливо улыбается Катя. – Маша говорит, он прыгал до потолка, она его таким никогда в жизни не видела! Потом ночью плакал…
Игорь резко останавливается. Вдалеке поднимается столб дыма.
– Куда-то попали.  Там частный сектор и складские помещения… А класс у нас, действительно, хороший. Мы все спаялись. Почти сразу, как началась война. Наверное, после того как Витю похоронили. Это сын Татьяны Александровны, – Катя.
– Какой Татьяны Александровны? – не сразу понял Игорь. – Вот этой красивой женщины, врача?  С которой вы работаете?
– Да. Витю в октябре четырнадцатого убили. Потом нашу учительницу русского, потом у одной девочки маму. Мы их всем классом хоронили. Почти всей школой. Лиду у нас ранило, она полгода дома лежала. А это был выпускной год, и мы по очереди к ней ходили каждый день, и учителя тоже, – вспоминала Катя. – Так спаялись, сроднились. У нас почти все, кто тогда уехал, вернулись. Трое ребят сейчас воюют. Один – Саша Колесников – весной погиб. Да, класс у нас хороший. У меня и курс на филфаке очень хороший был, – Катя.
Под часть реплики повторяются кадры гибели Вити, его похороны. Заплаканная Катя с Олегом, стоят рядом с Татьяной Александровной, как воспоминания девушки.   
– Катя, а почему ты на филфак поступила? – Игорь.
– Не знаю, – улыбается. – Я вообще не представляла, куда поступать, у меня уже такая паника была! А потом вдруг подумала: раз я родилась в день филолога, может мне туда дорога? Папа долго смеялся, но ход мыслей ему понравился.

Снегопад становится сильнее. Поднимается ветер.

– Я должен был больше вам помогать, – резко, с какой-то злостью, произносит Игорь.

– Вы нам помогали! – удивленно смотрит на собеседника Катя. – Если бы вы тогда, в начале пятнадцатого, не отправили лекарства, папа бы не выжил. У нас же тогда ничего не было – тут по окраинам люди от голода умирали.

Воспоминания Кати и врезка «хроники», когда личное миксуется с историей. Темп максимолько быстрый. Звук соткан, как симфония, из интершумов и реплик.   
Бои за Донецкий аэропорт, зима 2015. Олег ранен. Теряет много крови. Его эвакуируют под обстрелом. Операцию проводит Татьяна Александровна. Катя выхаживает отца.
Работа Кати в госпитале. Помощь врачам, пятна крови на кафельном полу,  едкий дым сигарет, заполнившей всю больничную лестницу, стоны раненых, дрожащие голоса (многоголосье) их матерей, с трудом дозванивающихся до отделения со всей России:
– Девушка, мне сказали, что мой Павлик у вас?
– Арсений Копылов, 26 лет, Тула, жив?
– Это мама Адама, Дагестан...
В кадре бесконечный поток мужских лиц. Улыбчивые донецкие ребята, с детским удивлением смотрящие в потолок после операции – живы. Парни из Иваново или Рязани, смешат Катю во время перевязок. Но глаза их на мокром месте от нестерпимой боли. Дядьки из сибирских деревень, буряты, с тихим достоинством благодарящие после укола: баярлаа, сестра, бородатые горцы, татарские мужики с хитрыми и добрыми глазами, которые, казалось, видят насквозь.
А также паралельно этому, с какого-то момента – покушение и похороны Захарченко в Донеце. Присоединение к России  русские колонны в занимаемых с началом СВО городах, мальчик в шлеме, с красным знаеменем, отдающий честь нашим воинам, кадры битвы за Мариуполь, легендарная фраза экипажа Су-24М Александра Антонова и Владимира Никишина: «Встречайте, суки, папу!»; скотское – «русский военный корабль, иди на ***!, стрельба по коленям наших пленных, портреты украинского нацизма – факельные марши, свастики, скандирование «Слава Украине!»,  сожжённые русские книги, убитые учителя Купянска, максимально короткие кадры наиболее одиозных европейских политиков поддержавших войну, и т.д. – непростой, честный срез истории с 2015 по декабрь 2023-го.         

 Реплика Игоря возвращает Катю в действительность.   
– И все равно какое-то чувство вины терзает меня. Ничего поделать с собой не могу. Вообще, жутко от ощущения, что здесь люди так страдали, а в России жили себе спокойно…
– Не все! – возражает Катя. – Сколько у нас добровольцами воевало? Сколько помощь возили? К нам в больницу постоянно одна женщина приезжала. Первый раз еще осенью четырнадцатого, бои шли. Тоже из Питера, в Донбассе у нее вообще никого не было. Просто взяла, собрала гуманитарку и приехала. И потом почти каждый месяц… И сейчас к нам прорвалась, представляете? Счастливая, привезла ящик шампанского! Поздравляла… Сказала, что у нее все эти годы было чувство, будто у нее муж детей украл, держит их в соседнем доме и бьет. А она ничего сделать не может.

– Я должен был сам сюда приезжать! – сокрушенно произносит Игорь.
– Что бы это изменило? – спокойно спросила его Катя.
– Для меня, может быть, что-то и изменило… – Игорь
К перекрестку на бульваре Пушкина, к которому они добрели, мимо кафе «Сепар», с большим плакатом памяти первого главы ДНР Александра Владимировича Захарченко, убитого здесь бандеровцами 31 августа 2018-го, с лежащими на ступеньках, возле портрета, свежими гвоздиками, не сказать, что цветов очень много, но они есть, горящими уличными свечами, подъехал белый микроавтобус с почти стертой надписью «Скандинавия – Донбассу. Гуманитарная помощь».

За рулём усталый и хмурый водитель.

– Это за мной! Плохо, что Олега не увидел, – вздохнул Игорь. – Катя, а ты не хочешь у меня работать?
– Кем? – Катя.
– Помощником. Я переориентируюсь на внутренний туризм, маршруты придумываю. Вы же с отцом любите путешествовать? Переезжай в Питер, помогу!
Катя мотает головой:
– Нет, пока все не закончится, я не могу. Мне здесь спокойнее.
– Спокойнее? – закашлялся Игорь.
– Да. И папа рядом – Катя.
– Думаю, папе было бы куда спокойнее, если бы ты была подальше отсюда! – пристально смотрит на неё Игорь.
– Наверное, я эгоистка! – пожимает плечами и улыбается Катя.
Игорь, обняв её, защищаясь воротом куртки от снегопада и ветра, бежит к микроавтобусу. Машина трогается, уезжает, Катя незаметно крестит её.

Сцена пятая. Интерьер. Фойе госпиталя. Донецк. Очень раннее утро.   

В конце длинного коридора, по направлению к фойе и выходу, бредут вымотанные, только закончившие смену, Катя и  Татьяна Александровна.
Перед самым выходом Татьяна Александровна, устало облокотившись о дверной проём с надеждой предлагает: 
– Катя, пошли ко мне! Пусто мне сегодня. Плохо… Не хочу одна. Ты же тоже не хочешь?
Катя кивает

Сцена шестая. Экстерьер. Улицы Донецка. Ранее утро.

Катя с тётей Таней молча идут мимо витрин, заложенных мешками с песком, редкими новогодними украшениями, углубляясь в темные пустынные донецкие дворы. Со стороны можно подумать, что мать и дочь спешат по своим важным делам – так дружно, словно строевым, идут они нога в ногу, так похожи их движения.

Снег скрипит под ногами. Над головой каркают донецкие вороны, на бешеной скорости мимо проносятся редкие первые машины.

– Какой сегодня город мертвый! – произносит Татьяна Александровна, выпустив изо рта серебристое облако.

Катя не отвечает, прибавляя шаг, и тетя Таня еле поспевает за ней. Фонари гаснут. Светает.

Сцена седьмая. Экстерьер. Двор в Донецке, где-то рядом с двором Ковалёвых или он и угадывается. Утро.

У серой панельки припаркована машина скорой помощи. На крыльце сидит и рыдает девочка лет десяти-двенадцати. На обледенелых битых ступеньках – тоненькая, с острыми коленками, в красных изношенных тапочках на голую ногу. Из-под пуховика, наброшенного на детские плечи, виднеется домашний ситцевый халат.

– Что случилось? – подбегает к ребёнку Татьяна Александровна. – Что? Бабушка? Умерла, да?

Девочка, не поднимая глаз, мотает головой.

– Почему плачешь? – присаживается рядом Катя, осторожно заглядывая в острое, худое лицо.
– Воду дали! – в истерике выпаливает девочка и начинает рыдать еще сильнее.
– Ну так радоваться надо, – удивилась Катя.
– Аня, что произошло? – настойчиво повторяет Татьяна Александровна.
– Она… Она какое право имеет так делать? – захлёбываясь от горя и возмущения, поднимает заплаканные глаза Аня. – Она что, думает, мне нравится скорую ждать? Или я в детский дом хочу? – сквозь рыдания, взрагивая телом, но четко и почти скороговоркой произносит она.
– Да что случилось, Аня? – Татьяна Александровна.
– Воду дали, и я ей говорю: давай помогу. А она: нет, лучше посудой займись. А я говорю: ты хоть сразу все не стирай, устанешь! Потом слышу в коридоре кто-то скребется, выбегаю… А она на полу лежит и говорить уже не может! Я ей таблетку дала, скорую вызвала. Ждала-а-а… – Аня завыла, наклонив голову к голым коленкам. – Ну какое право она имеет так делать? Почему ей меня не жалко?

– Пошли! – Татьяна Александровна решительно взяла ребенка за ладонь. – Пошли быстрее, заболеешь!

Сцена седьмая. Интерьер. Подъезд и квартира Ани и бабушки. Утро.

Катя, Аня, Татьяна Александровна заходят в подъезд. Одна из дверей квартир первого этажа приоткрыта. Из квартиры раздаются громкий женский голос.
– И для чего так глупо себя убивать? Ради чего, объясните мне? У вас есть логичный ответ?
Молодая, белокурая врач сидит на стуле в центре комнаты и выговаривает тучной, почти седой женщине в растянутой зеленой майке, которая лежит на старом диване, стыдливо прикрывая лицо:
– Хотите оставить девочку с чистым бельем и мертвой бабушкой?
Женщина вторая, постарше, тоже в синей медицинской куртке, убирает документы в большую черную сумку.
– Анечка! – увидев внучку обрадовалась бабушка, но тут же испугалась, заметив Катю и Татьяну Александровну, неподвижно стоящих у нее за спиной.
– Ну и где тут героиня труда? – строго спрашивает Татьяна Александровна.
– Вы родственники? – поворачиивается к ней белокурая врач.
– Соседи, – быстро отвечает Татьяна Александровна, изучая взглядом лежащие на столике ампулы. – Я медик. Как она?
– Лучше. Когда приехали, систолическое под двести было. От госпитализации отказалась, – сухо говорит врач скорой, пожимая плечами. – В общем-то, мы ее сейчас только на Абакумова отвезти сможем…
– Там здоровый умрет: или от страха, или от прилета, – шепотом реагирует Катя. Она услышана.
– Именно, – подтверждает медик. – Ну что, оставляем соседку на вас?

Татьяна Александровна, соглашаясь, кивает, бригада скорой уходит.
Сцена восьмая. Интерьер. Квартира Ани и бабушки. Донецк. Первая половина дня. 
Камера панорамирует квартиру Ани и бабушки. На полу старый восточный ковер. Точно такой же висит за спинкой старого дивана, на котором полная бабушка с ямочками на локтях всё так же стыдливо закрывает лицо руками.
Напротив стенка с хрусталем, фотографиями и детскими рисунками (талантливыми), на других стенах комнаты несколько небольших картин. Возможно, они принадлежат разным художникам, и всё же что-то неуловимо схожее, общее в манере письма авторов имеется. У окна – старое зеленое кресло и красивый торшер с красным абажуром и длинной бахромой. А на подоконнике цветут розы (зимой!).

В комнате тепло. Катя и Татьяна Александровна без приглашения раздеваются, Аню, которая стоит в «уличном» пуховике до сих пор бьёт дрожь.
– Бабушка, зачем? – осипшим голосом произносит она. – Хочешь, чтобы я в детский дом попала, да?
– Анюта, сама себя ругаю последними словами! Не знаю, что со мной. Как бес вселился. Гора белья лежит, остановиться не могу. Родненькая, прости, я так больше не буду! – с мольбой отвечает бабушка.
– Машинки стиральной нет? – интересуется Татьяна Александровна, склонившись над женщиной, проверяя пульс.
– Сломалась. Полгода назад… – привычно оправдывается бабушка. – А компьютер Анюте-то нужнее! Да я и привыкла руками…
– Ясно. Дам Ане свой номер, и, если в вас снова вселится бес чистоты, пусть звонит, будем вместе вас перевоспитывать, –нарочито строго резюмирует Татьяна Александровна .

– У вас розы цветут? Зимой?! – переводит тему разговора Катя,  жалея бабушку.

Подходит к окну. Сквозь щели в старой раме дует холодом. На деревянном подоконнике стоят разноцветные горшки с розовыми кустами. Стебли тоненькие, почти голые. Подоконник усыпан мелкими желтыми листочками. Бутоны роз – алые, коралловые, персиковые, с бархатистыми лепестками.
– Да, – улыбается бабушка с дивана. – Нельзя, конечно. Цветы зимой у куста силу отнимают, надо срезать. Но жалко-то как! Цветут, несмотря на холод цветут! Прямо сердце болит, как срезать не хочу. А придется, чтобы весной закустились. В вазу поставлю, Аня их нарисует.
– Аня заболеет, если сейчас же не переоденется! – командует Татьяна Александровна.
– Ой, родная, и правда, сходи, переоденься! – тревожится бабушка. – Виноватая я такая перед тобой. Не расстраивай меня, глупую, еще больше!

– А вам бы чай попить, не крепкий, но сладкий, – смягчается врач, присев на край дивана. – Успокоиться, фильм посмотреть, сериал какой-нибудь…

– Бабушка успокаивается, когда я рисую рядом, – насупленно произносит Аня и вылетает из комнаты, невесома, как птица.

– У вас там кухня? – деловито интересуется Таня Александровна. – Я похозяйничаю, ладно? Аню тоже надо бы чаем напоить, чтобы не простыла.

– Ой, конечно! – обрадовалась бабушка. – Спасибо вам, Танечка.

Таня выходит.

Сцена восьмая, продолжение. Интерьер. Квартира Ани и бабушки. Донецк. Первая половина дня. 

Катя отрывается от роз и устраивается на краешке стула, на котором сидела врач скорой. В комнату влетает Аня, запрыгивая на кресло под красным торшером. Привычным движением подгибает под себя ноги в теплых чулках, кладёт на колени папку с рисунками.
Лицо у Ани милое, как у олененка, белые прямые волосы едва касаются плеч, а маленькие карие глаза внимательно смотрят на мир.

– Любишь рисовать? – Катя.

– Очень. У меня мама была художницей. И дедушка. Это он меня учил. Он умер два года назад. Вот их работы. Это мамины, это дедушки, – показывая жестом на стены. – Эта моя любимая (на портрет молодой женщины, лет 35. Женщина похожа на бабушку и Аню, но не бабушка), дедушка делал. Хочешь тебя нарисую?

– Давай! – согласилась Катя.
– Ты только не дергайся! – просии Аня. – Я не умею, когда люди сильно шевелятся.
– Постараюсь, – обещает Катя.
Аня рисует увлеченно, хмурит тонкие брови, старательно закусывает верхнюю губу. Бабушка, повернувшись на бок, с любовью смотрит на то, как внучка водит карандашом по листку, нервно дергает плечом, дует на челку. От усердия Аня покраснела. А может это сноп утреннего солнечного света наполнил собой красный торшер, и тот отсвечивет девочке на лицо.

Катя с непривычки ерзает на стуле.

– Наверное, всех одноклассниц перерисовала? – улыбается она и осторожно стягивает с себя свитер.
– Нет, – не отрывая взгляд от листа, отвечает Аня. – Они ко мне почти не ходят.
– Почему? – Катя.
– Им у меня скучно, – пожимает плечами. – И живут они далеко. Я же не в своем районе в школу пошла, бабушка думала, что в другом безопаснее. А теперь везде опасно, и я никуда не хожу. Когда война закончится? – спрашивает, оторвавшись от портрета.

– Думаю, года через два, – отвечает Катя. – Мне кажется, раньше не получится.

– Ну, два года – это еще ничего, – быстро кивает девочка и продолжает рисовать. – Значит, успею еще в школу походить…

Вот! – Аня вспорхнула с кресла. – Смотри!
Катя берёт в руки черно-белый карандашный портрет. Перед ней  очень серьезное и грустное лицо молодой женщины. Что-то в портрете взволновало  память нашей героини, разбудило неосознанно больное, тень страдания искажает её прекрасное лицо.
– Мне нравится, – наконец произносит Катя. – Очень. Но я здесь красивей, чем в жизни.

– Неправда, – возражает Аня обиженно. – Ты такая и есть. Но тебя трудно рисовать!
– Почему? – Катя.
– Смотри, у бабушки и нос большой, и лоб хмурый, ямка на подбородке и еще родинка, – Аня кивает на задремавшую женщину. – Есть за что зацепиться! У тебя хорошо, что глаза большие, а так лицо слишком правильное и ровное, – объясняет девочка, прижавшись к Кате близко-близко, словно к самому родному человеку. – Это все равно, что речку рисовать!
– Речку? – переспрашивает Катя и еле удерживается на стуле, чтобы не упасть.

Врезка. Катю подхватывают воспоминания: парк Щербакова, наполненный утренним светом, счастливый папа сидит под кружевной ивой, грустная тетя Лена хочет в Ленинград, Ромка лениво болтает ногами в илистой зеленой воде городского пруда.
А ещё: они сидят с Витей в кафе-стекляшке и тот долго смотрит на неё любуясь чем-то соверешенным и неземным, перед тем как поцеловать.      

– Ты после школы где учиться будешь? – Катя, сглатывая комок в горле. – Наверное, в художественное училище пойдешь, да?
– Мама там училась, – отвечает девочка. – А дедушка работал. Он рассказывал, что в Ленинграде, ну который сейчас Петербург, есть академия. Которая раньше была Мухиной, а теперь какого-то барона, я его запомнить не могу, – шепотом, почти в ухо Кате. – Но я видела фотографии. Это самое красивое место на земле. Я хочу там учиться.
– Да? Значит, после школы поедешь в Петербург? – Катя.
– Наверное, не сразу. Если бабушка будет жива, конечно, не поеду. Я-то ее не оставлю! Я-то понимаю, что она без меня и трех дней не проживет, – Аня.
– Да, – соглашается Катя.
Сцена восьмая, продолжение. Интерьер. Квартира Ани и бабушки. Донецк. Первая половина дня. 

Татьяна Александровна возвращается в комнату. У неё в руках фарфоровый заварочный чайник и две чашки. Видит, что «виновница переполоха, её соседка, бабушка Ани спит. Вздыхает шепотом:
– Ну ничего, – и через паузу: – Аня, как бабушка проснется, ты же ей подогреешь чай? А хочешь, мы с тобой останемся?
– Нет, – мотает головой девочка. – Я дальше сама. Я еще порисую.
– На кухне тесто было замешано, я тебе оладьи испекла, – соглашается Татьяна Александровна.
– Мне? – удивляется  Аня.
– Конечно. Поешь, пожалуйста, а я к тебе позже загляну, – Татьяна Александровна.
– Хорошо, – обрадовано Аня. – Вы обе заходите! Я вам мамины картины покажу. Они у меня в комнате. А дедушкины, кроме этой, – указывает на портрет молодой женщины: – в гараже, они слишком большие и в квартиру не помещаются.

Сцена девятая. Интерьер/Экстерьер. Квартира Татьяны Александровны. Тот же подъезд. Несколько этажей выше. Двор. Донецк. Первая половина дня.

Вдвоем Катя и Татьяна Александровны молча поднимаются и заходят в квартиру доктора. На светлой и чистой кухне греют воду, помогая друг другу вымыть руки. Атракцион подачи воды закончен. Они не успели. Варят пельмени, единственное, что нашлось в холодильнике. Нехотя обедают.  Женщины не разговаривают. Но они сердечно внимательны друг к другу, как очень близкие люди.  В квартире разлита тишина. Донецк не обстреливают и эта тишина – лучшая музыка, которую только можно придумать.
Пообедав, заходят в комнату Вити. Это выглядит как ритуал.
Здесь не изменилось ничего. Словно на дворе октябрь четырнадцатого года, Витя ушел в школу и с минуты на минуту вернется.
Входящих встречает пристальный и спокойный взгляд Виктора Цоя – постеры с ним и группой «Кино» висят над простым диваном. У окна на письменном столе стоял кассетный магнитофон из далеких девяностых.
– А ведь кроме Цоя он никого не слушал? – вслух задумалась Катя.
– Кажется, никого, – отвечает Татьяна Александровна. Она сидит на диване сына, прижав к груди коричневую подушку, устало вытянув ноющие после смены ноги. – Да, он был однолюб, – кивает головой. – Хотя читал всё. Взахлеб.

Книги и книжные полки были хозяевами двух стен в комнате. Удивительно, как только не рухнули от тяжести бесконечных томов. Они стоят плотно, стройными рядами, лежат беспорядочно сверху рядов – в дешевых бумажных обложках и строгих кожаных. Подарочные издания с иллюстрациями – про Московский Кремль, крейсер «Аврора» и про все на свете – выставлены как картины.

Тома Большой советской энциклопедии – красные, с золотым тиснением, «Библиотекой классики» в ярких переплетах, обклеенных тканью, где у каждого автора свой цвет. По треснувшим корешкам и осыпавшимся с них крошечным разноцветным ниточкам понятно, что чаще всего в этом доме читали Твардовского, Маяковского и Хемингуэя.

– До сих пор ни у кого такой библиотеки не видела! – прогуливаясь вдоль стены, осторожно прикасаясь к книгам рукой, признается Катя. – Даже когда была в гостях у своего преподавателя на филфаке.

– Это все мой папа. И ведь, представь, всю свою жизнь проработал на металлургическом. Он даже не из самого Донецка, из маленького поселка. Но он был таким… – Татьяна Александровна задумывается, подбирая точное определение. – Он был интеллигентным! Какой-то природной, внутренней интеллигентностью. Откуда это? Мамочка у меня была совсем простая. Она всегда так удивленно смеялась, когда он с каждой зарплаты доставал эти книги.
– Не ругалась? – с улыбкой спрашивает Катя.
– Нет, не ругалась. Тогда это было настоящее сокровище. А сейчас… Макулатура. Когда Витя родился, папа уже на пенсии был. Но он каждые выходные ездил на книжный рынок, ты его не застала, такой уличный, в парке Щербакова, у стадиона «Шахтер», Витя еще говорить не умел, а папа привозил нам самые дорогие, самые лучшие энциклопедии – про животных, про разные страны…
– А вы говорите, что город мертвый! – воскликнула Катя, подойдя к окну. – А он живой.
Зимнее утро за окном, наконец, проснулось,  стало веселым и искристым. Из окрестных домов в магазины ручейками потекли пенсионеры.

– За хлебом и молоком, – улыбается Витина мама. – Вон ту бабушку видишь, в серой шубе? – спрашивает, встав с дивана, подойдя к окну.

Двор пересекает пожилая, сгорбленная, худая женщина в шубе словно из волчьей шкуры. Рядом ковыляет дворняга, тоже напоминающая, сильно оголодавшего, волка. Хозяйка и пёс бредут вдоль невысоких сугробов.

– Я по ней часы сверяю! Она выгуливает собаку ровно в десять. И никакой прилет не может сбить с графика! Она уже очень старенькая… Работала еще в моей школе в столовой. Кажется, у нее когда-то был сын… А сейчас только собака.

– Мне Аня чем-то Витю напомнила, – признаётся Катя.

– Чем? –удивляется тётя Таня.

– Глазами! Слишком взрослыми... Вы говорили, у нее папа в ополчении погиб? – Катя.

– Да. В самом начале, – отвечает Татьяна Александровна, вновь занявшая стратегическое положение на диване.

– А где ее мама? – Катя

– Пропала. В пятнадцатом, весной или осенью. Не помню уже, в голове все смешалось. Она после гибели мужа поехала за документами в Авдеевку, они с мужем и Аней до войны там жили. Наши блокпосты прошла, ее наши ребята запомнили. А там – с концами. Был человек – и нет человека, – Татьяна Александровна
– Ясно, – Катя.
– Я хорошо ее помню. Красивая была девочка, – тихо вспоминает Татьяна Александровна. – Она в первый класс пошла, когда я была в выпускном. Ее часто в школу папа приводил. Он действительно был художником. Он в нашей детской больнице и в стоматологии расписал все стены. Знаешь: зайцы, медведи, герои мультиков? Я, наверное, из-за него и в медицинский пошла, перестала бояться больниц… А ведь я у них совсем редко бываю, – нахмурилась доктор. – За это время только пару раз: укол делала Рае и помогала девочке температуру сбить… И все. Наверное, я стала черствая? Наверное, у меня душа отмирает?
– Ну что вы говорите такое? – испуганно улыбается Катя.
– У меня недавно такая страшная мысль в голове появилась. Я потом себя за нее просто ненавидела, – напряженно, с усилием, проговаривает Татьяна Александровна.
– Какая мысль? – Катя.
– Помнишь, парня привезли, которого в плен взяли, а наши через сутки так лихо его отбили?
– Угу, – Катя.
– Я тогда на него посмотрела и подумала: может, мне повезло, что Витя вот так, в самом начале войны? А то сейчас бы воевал, а я сходила бы с ума… Мне потом так жутко, так стыдно перед ним стало! Ходила и ругала себя последними словами.
– Мало ли какие у человека могут быть мысли! – передёргивая  плечами Катя. – Забудьте! И мы же все в первую очередь о себе думаем. Я, когда Витю вспоминаю, я же не представляю, где бы он учился, кем бы он стал. Я думаю, что и в школе, и в институте мне было хорошо, и рядом были хорошие люди, но вот так, чтобы с кем-то совсем близко – нет, не получилось! А Витя, наверное, был бы мне самым близким человеком… А кем он хотел быть, куда поступать? – после паузы в разговоре.

– Сначала летчиком. Потом строить корабли. Потом решил в ДПИ (Донецкий политехнический институт) поступать, на горный. Он хотел быть повсюду: и в воздухе, и в море, и под землей. Знаешь, мне порой кажется, что он сейчас, действительно, везде. Я его постоянно чувствую, – Татьяна Александровна.

– Я тоже постоянно его чувствую, – Катя.

– Катя! – окликнула девушку Татьяна Александровна, с любовью вглядываясь в ее встревоженное лицо. – Оставь мне, пожалуйста, портрет, который Аня нарисовала. Передари! Повешу в своей комнате рядом с Витиной фотографией. Каждое утро буду просыпаться, а у меня перед глазами самые близкие люди.

Сцена десятая. Экстерьер. Двор у подъезда Ани и Татьяны Александровны. Донецк. День. Ранняя весна. 

Катя выходит из подъезда, поворачивает в сторону дома, бросает взгляд на окна квартиры Ани и бабушки на первом этаже. Аня всё также сидит в  кресле, под торшером с красным абажуром, рядом с подоконником, где цветут розы. Девочка  поглощена работой, она увлечённо рисует, старательно закусывая верхнюю губу.

Сцена одиннадцатая. Интерьер. Кухня Ковалёвых. День Донецк.

В квартире радостный переполох. Приехали гости.

– Дочка, я мигом за кексом, а ты давай ещё чай, кофе ставь, ухаживай!  – голос Олега доносится из коридора. Захлопывается входная дверь.

За столом тётя Ира допивает первый чай. Катя у плиты зажигает чайник. Муж Ирины Андрей в лёгкой перевязке на руке сидит за столом. Он поседел. Рассказывает и курит. Ему можно.

–  Феде девятнадцать всего было, питерский... Если бы он меня тогда не накрыл... Мечтал к нам на Чёрное море, в Севастополь на лето приехать. После войны...

Ирина меняя тему:
– Катя, ты прости, но я Олега всегда стесняюсь об этом спрашивать, неловко мне… Как твоя мама, как брат?

– Не знаю. Какое-то время мне писал мамин троюродный брат из Кременчуга, дядя Миша. Просто поздравлял с праздниками. Я как-то решилась, наверное, году в семнадцатом, и спросила его про маму. Он ответил, что мама давно вышла замуж, и они всей семьей переехали в Винницу. А больше он не пишет, – Катя
– Как же так? А мама за все это время… ни разу?!, – Ира
– Нет. Не написала и не позвонила. Ни она, ни Рома, – улыбается Катя.
– И даже сейчас? – Ира.
– Тем более сейчас, – пожимает плечами Катя.
– Как так может быть? Как такое вообще может быть? – взрывается Ирина. – Это же просто нелепо, это невозможно! Я даже не думала, что… Ну ладно, бросить мужа… Но ребенка? За что?
– Ир, ну что ты девочке душу травишь! – резко одёргивае жену Андрей. Затушив сигарету о блюдце, садится с ней рядом.
– Иногда я думаю, что так даже лучше, – едва слышно отвечает Катя, наливая Андрею чай. – У нас медсестре родственники через день пишут. Из Луцка. Проклятия шлют. Как начали в пятнадцатом, так и не могут остановиться. А она же совсем старенькая, ей каждый раз плохо становится.
– Зачем она это читает? – возмутилась Ирина. – Вообще, нужно номера в «черный список» внести…
– Да вносили уже, – устало морщится Катя. – Меняют. Делать им, наверное, нечего… Доведут ее когда-нибудь, сволочи.
– Ой, я же с Игорем созванивалась! – вспомнила Ира. – Он в таком восхищении. Все повторял: «Какие там люди, какие в Донецке люди!» И у Андрея в госпитале такие женщины хорошие были! Как ребенка тебя выхаживали, да?
– Да! – кивнул он.
– Да… Война она всех… – задумывается Катя. – Каждого человека… Как золото в речке моют: золото остается наверху, глина и грязь стекает вниз. Сразу видно, чего в человеке больше.
– Точно! – подтверждает Андрей.

Сцена двенадцатая. Интерьер. Большая комната в квартире  Ковалёвых. Вечер. Донецк.
Катя дома одна. Она подходит к стенной полке, достаёт и открывает семейный альбом. Его давно не брали в руки и он слегка припылился. Пролистывает несколько страниц, доходит школьной поры: родители ведут ее в первый класс, накануне у нее выпал передний зуб и Катя на фото смешная, даже нелепая. Маленький Ромка испуганно взирает с высоты маминых рук на море белых бантов, разноветных роз и гладиолусов. С ними бабушка. Ещё жива. Из альбома неожиданно выпадают не вставленные в крепления фотографии с похорон бабушки. 
Катя собирает разлетевшиеся фото, захлопывает альбом. Открывает нижний ящик стола шкафа стенной полки. Какие-то документы, в открытом футляре военные награды и значки времён ВОВ – от дедушек. Кладёт альбом сверху, закрывает.
Долго смотрит в окно. Стёкла крест-накрест заклеены лентой, чтобы иметь больший шанс выжить и остаться целыми при обстреле. В голове Даши хрустально-чистым мальчишеским дискантом звучит куплет любимой песни:

«...Ветром соленым дышат просторы.
Молнии крестят мрак грозовой.
Что тебе снится крейсер Аврора
В час, когда утро встает над Невой?
Что тебе снится крейсер Аврора
В час, когда утро встает над Невой?

Что тебе снится крейсер Аврора?...»
Сцена тринадцатая. Экстерьер. День. Железнодорожный перрон. Донецк. Поезд в Санкт-Петербург.   

На перроне Татьяна Александровна, Василий Михайлович (мобилизованный из Калуги), Катя. Татьяна Александровна вручает Кате пакет документов:

– Катюша, надо помочь Василию Ивановичу, сопроводить в Военно-медицинскую академию на консультацию. Почтой их отправлять долго, с тобой выйдет быстрее. Ну и я тебя жду обратно. Ты же знаешь – без Кати везде завал, уныние, серость – обнимает её.

Прощается с Василием Михайловичем. У мужчины нет правой руки. Левой он пользуется ещё плохо. 

Сцена четырнадцатая. Интерьер. Купе поезда.   

Катя и Василий Иванович пьют чай, смотрят в окно за которым бежит, бежит и бежит Россия.  День сменяет вечер, наступает ночь, за ней утро и новый день, а она, Россия, всё не заканчивается, всё бежт в окне, пока голос из динамика не объявляет: через час поезд прибывает в столицу нашей Родины, город Москва. Время стоянки 25 минут.

Сцена пятнаднацатая. Интерьер. Коридор вагона и купе. День   

Катя поглощена чтением. В купе заходят  и располагаются двое – полная женщина с сыном. 
– За что воюете?, – резкий, высокий, истеричный женский голос новой соседки возвращает Катю в реальность.
Женщина полная, похожая на большую сову с круглыми очками. Чтобы увидеть мир, ей приходится поворачивать голову из одной стороны в другую. Рядом тощий, но абсолютно похожий на нее сын, мальчик двадцати пяти лет. Вид у них обоих неприятно-интеллигентный.
– За что? Вы объяснить мне можете, без этого пафоса пошлого про Родину и прочее. За что вы воюете? – с диким акцентом на «ВЫ ВОЮЕТЕ», сама дама явно не воевала  жаждала призвать воюющх к ответственности  порядку, пррежде всего  Василия Михайловича.

Катя поняла, что упустила начало какого-то важного разговора, а Василий Михайлович с облегчением увидел, что сопровождающая его отвлеклась:
– Вот, за Катю! – показывает левой рукой в сторону девушки.
– А Катя просила, чтобы за нее воевали? – ехидно поинтересовалась дама.
– Катя, ты просила? – Василий Михайлович.
– Просила! – кивнула Катя.
– Она просила! – подтвердил Василий Михайлович.

Лицо дамы сводит судорга.
– Вы Катя? – продолжает допрос дама-сова.
Катя кивнула. 
– И вы живете… там? – с недоверием смотрит дама.
– Там, – Катя.
– И о чем вы мечтаете, Катя?
Катя задумалась:
– Я хочу умереть от инфаркта.
– Что? – подняла совиные брови дама.
– От инфаркта умирают самые хорошие люди. Это хорошая смерть, – Катя
– Вот вы, Катя, считаете, что вы – русская? – как с сумасшедшей продолжает беседу дама.
– Ну… да.
– И тогда почему вы просто не взяли и не переехали в Россию? Раз Украина – не ваша страна, жить вы в ней не хотите, ну вот – граница же рядом. Взяли бы и переехали!
– Потому что мы русские! – Катя.
– И что?
– Мы – ленивые, – улыбнулась Катя. – Мы ждали, когда граница сама передвинется к нам.

Василий Михайлович не выдерждал и засмеялся.

– Честно, если, как вы утверждаете, вас убивали, – вступил в разговор сын дамы, продолжая с интересом разглядывать Катю. – Почему не уехали в безопасное место?
– Моряк свой корабль не бросит, – Катя.
Дама  и не думает прекращать:
– У вас свои дети есть? – нависла над мужчиной, гипнотизируя  немигающим взглядом.
– Есть, – кивнул он. – И дочка есть, и сын был.
– И вы поехали убивать чужих детей?
– И много я чужих детей убил? – нахмурился Василй Михайлович – Не помню такого.
– Я понимаю, вы, конечно, будете говорить, что у вас приказ, что вас призвали… – не слушала допрашиваемого дама.
– Да я бы и добровольцем пошел, – спокойным, невозмутимым тоном ответил Василий Михайлович. – Сын у меня в Донбассе погиб. В конце четырнадцатого года.
– Он… там жил? – дама.
– Нет. Из армии только вернулся, полгода дома не пожил. А там война. Вот и поехал.
– Зачем? – срывается на крик женщина. – Зачем он из Калуги или откуда в чужую страну поперся? Что он там забыл?
– Людей ему было жалко. Хороший он у меня вырос. Лучше меня, – Василий Михайлович 
– Ну вот сына у вас теперь нет! – с торжеством дама. – Руки у вас нет! Как без руки жить будете?
– Да без руки жить-то можно, – вздыхает. – Без головы сложнее. Но некоторые живут.

«Совы» закипела от гнева. Она возбужденно трясла ногой, бросилась рыться в сумочке, наконец, уставилась в смартфон и начала нервно бить по экрану.
Катя смотрит на неё с сожалением, как смотрят на нездорового душевно человека.

– Вот вы, взрослая девушка! – дама прекратила невменяемо лупасить по экрану, уставилась на девушку. – Вы осознаете, что это братоубийственная война?
– Осознаю, – спокойно ответила Катя.
– Вот вы можете представить, что у вас есть брат? И он – на той стороне?
– Могу, – кивнула.
– Можете? Вот представьте! – почти закричала сова. – Представили? И что вы будете делать?
– Спать, – заключила Катя и закрыла глаза.
Экран закрывается теплой телесной плёнкой. Мы слышим сердитое перешептывание дамы-совы с сыном, громко хлопает дверь купе.

Сцена шестнадцатая. Интерьер. Купе. День.Продолжение.   

– Ушли? – спрашивает Катя, приоткрыв один глаз.
– Ушли! – облегчённо выдыхает Василий Михайлович. – Ух, и впилась она в меня, пиявка пучеглазая. Хорошо, что ты оторвалась от чтения! Думал, до смерти запытает. Прямо как в школе, у доски.
– Что ее интересовало? Явки, пароли? – улыбается Катя. – Места дислокации наших войск?
– Если бы! Я б все сдал, только бы отстала! Она у меня допытывалась, какая у России национальная идея!

– Но вы же смогли… сформулировать? – хитро улыбается Катя.

– Что-то как-то я растерялся, Катюша! – хохочет Василий Михайлович.

Дверь купе распахивается проводница приносит два стакана чая. Катя раскладывет на столике домашние пирожки. Ложки тихо стучат по граненым стаканам, за окном, в синей дымке плывут серые деревья.

Василий Михайлович с чаем и пирожками управляется левой рукой неловко, но помогать себе запрещает.
– Ты что так мало ешь? – ругается.
– Не могу больше. Устаю! – смеётся Катя.
– Да… Детям маленького роста кушать запросто непросто!
– Ой, Маша же сказала, что у вас внук родился! Да? – вспомнинает Катя.
– Да! Доченька неделю назад родила! – светится от счастья Васлий Михайловч. – Выписали уже. Жена сейчас с ней. Боюсь…
– Чего? – удивляется Катя.
– Не знаю, – смущенно пожиммает плечами. – Уезжал отцом, возвращаюсь дедом. Страшно. Счастливый я.
За окном начинается снегопад. Последний снегопад наступившей весны. Поезд мчится на север, снежинки пролетают перед окном почти горизонтально, некоторые – самые крупные – прилипают к окну.

Сцена семнадцатая. Санкт-Петербург. Видеохроника дня. Интерьеры/Экстерьеры. Диалогов нет. День/Сумерки.
 
Игорь Шиманский встречает Катю и Василия Михайловича на вокзале.  Демонстрационная поездка по красивейшем, знаковым места, красивейшего города. Василий Михайлович счастлив. Радуется словно ребёнок. Возле Исаакия Катя замечает хрупкую девочку с мольбертом срисовывающую собор. Девочка удивительно похожа на донецкую Аню сосредоточенной отрешенностью, увлеченностью делом и манерой также прикусывать губы.

Больше всего его поражает свинцовая широта и полноводность Невы. Он стоит на ветру,  завороженно наблюдая, как стремительно река несет темные воды в Финский залив, как полноценна, насыщена и совершенно мирна  жизнь северной столицы. Реклама странных телевизионных шоу  и концертов.  Тотальное отстуствие войны.

Они завтракают в шикарном, во французском стиле кафе – с обитыми бархатным материалом стенами, коваными колоннами,  столиками из красного дерева.

Василий Михайлович удивленно озирается на манерных официантов. В огромном аквариуме насыпаны устрицы разных видов, морские ежи, крабы, прочие дары моря.

С простодушным недоумением он смотрит на важных, под стать официантам, манерных завсегдатаев, поедающх устриц, запивающих завтрак шампанским.

Игорь, Катя и Василий Иванович заказывают себе что-то максимально простое. Игорь отвезит их в Военно-медицинскую академию на Васильевском острове.

Катя оформляет себе  и Василию Мхайловчу пропуска. По дороге в отделение они видят, как трое молодых парней, всем не больше 25, все безногие, устроили гонки на игрушечных, детских машинках с дистанцонным управлением. Одна врезается в ногу проходящему мимо врачу, тот крякает от неожданности, и бежит дальше.   

После академии Игорь привозит гостей в промышленный район, в полуподвальное помещение, где плетут сети. На стойках-рамах, закреплена почти готовая зелено-коричневая сеть. На школьных партах лежат пакеты с тканями, на полу – рулоны спанбонда разных оттенков, коробки с медициной и продуктами.

Их радушно встречают три женщины, сначала показывают – как сети надо плести, Катя пробует, получается не всё идеально, затем  все чаевничают. Василий Михайлович чувствует себя здесь куда уютнее, чем в дорогом ресторане. Время бежит быстро. Игорь смотрит на часы, с сожалением показывает Кате – пора ехать, они сердечно прощаются, оставляя Василия Михайловича с женщинами.   

Сцена восемнадцатая. Санкт-Петербург. Апрельский вечер. Разговор по дороге на вокзал в машине Игоря.

– Значит, бесполезно, Катя, предлагать тебе переехать в Питер? –Игорь. – Не согласишься?
– Нет, пока не соглашусь, – Катя. – До победы дома буду. А там – посмотрим. Куда-нибудь Бог приведет.
– Сложно отцу с тобой. Упрямая ты.
– Непокорная! – смеётся.

Невский проспект яростно горит витринами, салон зполняет громкая музыка уличных музыкантов, сразу, как только Игорь  открывает окно (тут же закрывает), всех пугают, проносящиеся на смертельной скорости мотоциклы. Поток людей – беспечных, шумных, веселых, обгоняющих машину на светофорах.

– Разве это нормально? – в бешенстве показывает рукой Игорь. – Это сейчас нормально? Вечный праздник жизни!

– Думаю, в Киеве сейчас все то же самое, – задумчиво смотрит в окно Катя. – Кому-то смерть, кому-то жизнь. Но и до них дойдет. До всех, мне кажется, дойдет. Так или иначе
– У меня в голове это не укладывается! – Игорь кипит от гнева.
– А как ваш сын? – Катя.
– В Финляндии, – Игорь нервно .
– У него все хорошо?
– Не знаю. Мы почти не общаемся. Он в кафе работал, сейчас вроде  в магазин устроился, продавцом. Жена и ее брат пытались там вид на жительство получить. Не дали им! Бесятся, злятся, все равно хотят из страны уехать. Тебе, наверное, противно все это слушать? Обидно?
– Почему обидно? – Катя.
– Ну, из-за того, что у меня семья так к этому относится? Что люди бегут, еще и с проклятиями бегут?
– Игорь, вы забываете, что у меня мама родная сбежала! – Катя. – Боюсь, они там тоже сидят и нас с отцом проклинают.
– Тогда еще многое было непонятным, – Игорь. – Ваши люди жили в другой стране, они и растеряться могли! То, что сейчас происходит в России – немного другое.

– Почему? В чем отличие? – Катя внимательно смотрит на собеседника. – Честно, в чем? Что тогда было непонятным? И вы до сих пор нас разделяете! Чем ваша жена отличается от моей мамы? По большому счету? А эти женщины, которые в подвале сети плетут, от наших? Чем Василий Михайлович отличается от любого, кто тогда пошел с моим папой? Одни и те же люди.
– Да, люди, наверное, везде одни и те же, просто… – замялся Игорь.
– Просто мы оказались в разное время… в точке выбора. Вот и вся разница. Мы восемь лет сдерживали эту волну, и для кого-то этот выбор отсрочили. А выбор-то, по сути, один и тот же: быть собой или не быть,  – Катя.
– Ну… Не знаю, – задумчиво Игорь. – Я просто сейчас хожу сам не свой. На жену смотрю – будто впервые вижу! Слушаю, что она несет, поверить не могу: как я с этим человеком мог тридцать лет прожить? Спал я, что ли? Под наркозом был? Мы сейчас разводимся, некрасиво разводимся. Рассказать стыдно! Да я ей все готов отдать, лишь бы она уже уехала и оставила меня в покое!
– За свободу приходится платить, – погрузилась в свои мысли Катя, разглядывая светящиеся за окном витрины. – Иногда очень дорого.

Сцена девятнадцатая. Ранее, раннее утро. Ночные сумерки ещё не побеждены до конца. Донецк. Катя возвращается домой с воказала.

Катя идёт по вечернему Донецку, возвращаясь из поездки в Питер. Вечером Донецк – тёмный город. На противоположной стороне улицы, напротив трудно идентфицируемого 2-х этажного здания, в котором могут быть и тюрьма, и  казарма, паркуется уазик.

Наши бойцы выводят из  машины украинских военнопленных, человек семь. Один из них  – Рома. Они случайно встречаются глазами и Катя узнает брата.  И он её узнаёт. Пленных быстро заталкивают в дом. 

Сцена двадцатая. Экстерьер. Ранее утро.  Донецк. Возле тюрьмы. 

Катя лихорадочно в карманах весеннего пальто ищет мобильник. Кому-то звонит. Через какое-то время дверь дома-тюрьмы распахивается. Навстречу Кате выходит ироничный дядя Слава, которого мы помним по сцене в парке Щербакова. По его внешнему виду понятно, что это место его работы. Правда, у дядя Славы нет ног. Он ходит на протезах. Катя бросается к нему навстречу, обнимает, лихородачно быстро, сбивчиво рассказывает. До нас доносится только имя: Ромка! Дядя Слава поражённо кивает:

– Подожди, дочка!,   – уходит.
 
Дверь тюрьмы через какое-то время распахивается. Видим дядю Славу в проёме. Катя заходит во внутрь.

Сцена двадцать первая. Интерьер. Донецк. Тюрьма. 

Катя, дядя Слава  конвойный идут по тюремному коридору. Катя нервничает, ей явно не себе. По контрасту с улицей в тюрьме «вечные ночь и сумерки». У камеры с табличкой «91»  останавливаются. Дядя Слава ободряюще подмигивает.

– Чего боишься-то? С тобой пойти?

– Нет, не надо, – мотает она головой.

– Ну, мы тут, – дядя Слава.

Конвойный открывает дверь, она противно скрипит.

Сцена двадцать вторая. Интерьер. Одиночная камера.

Катя заходит в маленькую, с больничными зелеными стенами и крошечной зарешеченной форточкой почти под потолком камеру:

– Привет!

Рома сидит за столом. Он смотрит на сестру с ужасом. Лицо у Ромы отекшее, бледное, в красных прожилках и желтых пятнах от недавних синяков. На разбитой губе корка запекшейся крови.

– Кто тебя так? – спрошивает Катя, садясь напротив брата. – Наши?

– Нет, – испуганно Рома.

– Давно воюешь?

– Месяца три.

Молчат, рассматривая друг друга. Рома за прошедшее время вырос, стал раза в три больше сестры, но сидит напротив сгорбленный, испуганный,  напоминающий затравленного хорька.
Катя:
– Как мама?

Рома–:
– Нормально. Наверно.

Катя:
– Где она сейчас?

Рома:
– Не знаю.

Катя:
– На Украине? Уехала?
– Не думаю, – хмурит лоб Рома  и становится похожим на отца (Олега Ковалёва). – Мать думала, что меня не заберут, права не имели. А меня забрали.
Снова молчат.
– Ты работал, учился где-то? – тихо возобновляет разговор Катя. – Чем занимался?
– Учился. На юриста. Потом выгнали, по глупости все получилось. Потом война. Но меня не должны были забрать, мне же двадцать только, – Рома начинает говорить быстро, захлёбываясь. – А все равно забрали. Заставили подписать, типа сам. Сразу, как… ну… отца арестовали.
Катя:
– За что?
Рома испуганно замолчал.
– Ну за что? – пристально смотрт на брата Катя.

Рома нехотя выдавливает:
– За взятку. У мамы потом проблемы были. И меня забрали сразу.
– Как вообще… жили? – Катя сдавленным голосом.
– Да по-разному, – пожимает плечами Рома. – Сначала в Полтаве жили, потом… ну… отца в Винницу перевели. Там жили.
– Понятно. Ром, объясни мне, пожалуйста, – внутренне решившись, переходит к главному для неё вопросу Катя. – Как так может быть, что за эти годы вы ни разу нам не позвонили? Не написали? Да просто чтобы узнать, живы ли мы, все ли в порядке? Как так может быть? За что? Что мы вам такого сделали? У нас много кто уехал, но они звонили друг другу, до сих пор звонят… Умерли мы для вас, что ли? Я не понимаю!

– Я хотел! Честно, хотел! – оживляется, поднимает голову Рома. – Сначала мать не давала. Потом мы переехали. Но я хотел. Я года три назад даже думал найти тебя в соцсетях… Но как-то… школа, потом поступил, потом проблемы разные начались, дела… Все как-то не до того было.
– А мама? – сдерживая слёзы, Катя.
– Ну она-то не могла, – с недоумением Рома. – У нас же… ну… отец… ее муж… он же военный.

Катя:
– Понятно. В плен как попал?
– Ну… Мы были в одном селе…
Катя:
– Где?
Рома:
– Под Бахмутом. Меня там наши избили, сильно. Бросили в подвал, думали, что я всё. Ваши потом нашли. Вагнера которые.

– Избили за что? – Катя смотрит на брата с болью.
– Ну, мы в дом один зашли… – Рома находит взглядом в стене трещину на полу и замолкает.
– И? – Катя нетерпеливо.
– Там наши… ну, всю семью… Там бабку старую, мужика с бабой, всех. Девчонку оставили. Ну, чтобы…
– Поняла, – быстро проговаривает Катя. – И что?
– Не знаю, – удивленно пожимает плечами Рома. – У меня как в голове что-то щелкнуло. Я их прикладом начал бить.
– Кого? – не понимает Катя.
– Командира нашего и еще одного…
– И что?
Рома:
– Того насмерть вроде. А командир – толстый боров, что ему? Позвал на помощь… Они меня потом били, били. Потом ваши нашли. Но я почти ничего не помню. Помню, как меня несли куда-то. А потом я уже в этом… город забыл, в больнице лежал…
– А девочка что? Выжила? – Катя смотрит на него очень внимательно.
Рома неуверенно:
– Да вроде сбежала. Я ее выпустил через заднюю дверь. И там ваши уже через три дня зашли. Может, и выжила… А что со мной будет?

Катя:
– Не знаю. Ты… ту семью тоже убивал?
Рома:
– Нет.

Катя:
– Честно говори!
– Нет. Я только рядом стоял.
Катя:
– Рядом стоял…
Рома испуганнно, подняв глаза:
– А как… он? Жив?
– Кто он? – не поняла Катя. – Папа? Да, жив. Ты на обмен хочешь?
– Не знаю, – Рома тихо.
В железную дверь стучат кулаком.
– Время! – доносится голос конвойного.
– Мне пора, – Катя резко встаёт – Ты… когда следователь придет, все честно ему рассказывай, не ври, как обычно, ладно?
Рома кивает, жалко улыбаясь.
Катя:
– Здесь дядя Слава работает... Ну дядя Слава! Наливайко! Разве его не помнишь?
– Помню! – обрадовался Рома. – А я все думал: он – не он… Помню! А Семеновы живы? – вдруг совсем как в детстве улыбнулся он.

– Нет. Их убили. Сожгли пока они спали. Почти сразу, как вы с мамой уехали.

Катя разворачивается и выходит из камеры. Когда конвойный закрывает дверь, она не выдерживает и смотрит в окошко. Глаза сестры  брата вновь на секунду встречаются. Выросший Рома
Сцена двадцать третья. Экстерьер. У входа в тюрьму. Донецк. Раннее утро.

Солнце сквозь первую листву рисует на земле свой ажурный орнамент. Дядя Слава вышел проводить Катю.
Дядя Слава:
– Ну что?
Катя пожимает плечами.
– Как думаете, папе сказать? – Катя чуть слышно.
Дядя Слава:
– Не знаю. Вот, с тобой хотел посоветоваться, – смотрит на Катю пристально и нежно.
– Думаю, пока он там, не надо, – решает Катя. – Как приедет в Донецк, тогда и скажу.
– Добро, – соглашается дядя Слава. – Чего мужику сейчас душу рвать?

Сцена двадцать четвёртая. Экстерьер/Интерьер. Раннее утро и ранняя весна. Донецк. Двор Кати Ковалёвой. 

Катя почти бежит по улице Артёма, свернув через зелёные жилые дворы, пустые детские площадки  в сторону дома и первое что  видит в родном дворе – припаркованная машина отца – пыльная, усталая  труженница, посеченная осколками, побитая стрелкотнёй.   

От счастья у Кати перехватывает дыхание. Она снова переходит на бег, по мокрому, чавкающему под ногам газону, врывается в подъезд, еле дожидается лифта.

Сцена двадцать пятая. Интерьер. Подъезд и квартира Ковалёвых. Донецк. 

Олег ждёт дочку на площадке.
– Папа! – бросается Катя на шею, едва двери лифта открываются. – Папочка, живой! Ты почему босиком! Это что такое?!
– А, ноги устали! – объясняет Олег, затаскивая повисшую на нём Катю в квартиру.
Катя:
– Пап, ты надолго?
Олег:
– Возможно, навсегда! – грустно улыбается и вдруг садится прямо на пол в прихожей.
Катя:
– Как?
Олег:
– Списывать меня хотят. Говорят, половины запчастей не хватает, и я скоро развалюсь.
Катя:
– Как хорошо!
– Дурочка! – укоризненно смотрит на Катю Олег. – А я тебе подарок привез!
Катя:
– Какой?
Олег с трудом встаёт, идёт в гостиную и возвращаетсяс котенком в руках – рыжим, солнечным, с белым брюшком.
Катя:
– Ой, чудо какое!
Олег:
– Марты, нашей мышеловительницы сын! – передавая дочери маленький орущий комок шерсти. – С днем рождения… Как война закончится, собаку возьмем!
– Да, собаку обязательно! – кивает Катя.
– Заведем, – подтверждает Олег и целует Катю в макушку. – Покормить котенка надо…
Катя:
– Пап, а ведь у нас ничего нет, – Катя растерянно, подняв голову. – Ни еды, ни воды!
Олег:
– Ни воды, ни еды? Ничего? Что сказать, нехозяйственная ты у меня, – заключает дочь со смехом в объятия.
– Есть такое! – соглашается Катя. – В Питере вообще сказали, что я не похожа на дончанку!
– Возможно, в Питере правы, – вздыхает Олег. – Что, вообще ничего?
– Не исключено, есть яйца, – Катя задумавшись. – Но надо сроки смотреть! Имеется вероятность, что из них уже вылупились птенцы.
– Не возьмут тебя замуж, Катька! – снова смеётся Олег, отправляясь на кухню.
– Думаешь, не возьмут? – как маленькая, радостно, следует за ним Катя с котенком в руках.

Олег:
– Не возьмут! А и найдется такой дурак… С ним же как в том фильме, случится «утром яичница, днем яичница, на ужин – омлэт». И он от тебя сбежит. На войну! Там хотя бы тушенку дают!

Олег открывает дверь холодильника, долго всматриваясь во внутрь
Катя:
– Папа, отдыхай! Я мигом за сырьём для сырников. Нажарю и отпразднуем твой приезд.
.
Сцена двадцать шестая. Интерьер. Квартира Ковалёвых. Начало вечера. Донецк.

Катя на кухне наготовила гору нежнейших сырников. Они лежат на на большой, красивой тарелке. В фартуке Катя выходит в коридор, заглядывает в гостиницу. На диване спит беспробудным сном, уставший, измотанный донельзя Олег. 
Дочка, прислонившись к дверному косяку, смотрит на папу долгим, нежным, материнским взглядом.    
Сцена двадцать седьмая. Интерьер. Квартира Ковалёвых. Тот же вечер. Донецк.
Пир с сырниками на кухне подходит к концу. Папа и дочка счастливы. Раздаётся звонок в дверь. 
Первой реагирует Катя:
– Открою! – она выходит в прихожую. – Кто?
– Я! – раздается из-за двери знакомый до боли женский голос.
Катя:
– Кто я?
Лариса:
– Мама!

Катя замерла. Олег быстро выходит из кухни, загораживает, прикрывает собой Катю, оттесняет дочку от двери. Они в изумлении переглядываются. Олег медленно открывает дверь.
На площадке стоит Лариса.
Олег тихо:
– Ну проходи!
Лариса осторожно заходит. Бросает быстрый взгляд на дочку, потом – чуть дольше – на бывшего мужа.
Лариса:
– Нужно поговорить!
Она первой отправилась на кухню. Катя с отцом переглянулись и последовали за ней. За девять лет Лариса почти не постарела. Черты лица стали более резкими, а прежде живой взгляд стал тёмным и беспросветным – будто стоячая вода в заросшем пруду.
Лариса села у стены,  под стареньким телевизором, деловым взглядом окинула кухню.
– Кажется, ничего не изменилось? – с радостным удовлетворением отметила она. – Окна только новые! Заменили?
– Заменили, – подтвердил Олег, пристально вглядываясь в лицо бывшей жены. – Нас, правда, вдохновили на замену.
– Кто? – подняв брови,  Лариса.
Олег:
– Добрые украинские артиллеристы!
Олег садится напротив бывшей жены. Катя – рядом, в углу.
– Катя тогда разве что чудом не погибла, – добавил он, продолжив изучать лицо незнакомого и чужого человека, с которым родил двух детей и прожил половину жизни.

Я предупреждала, что так будет, – без малейших эмоций, сухо среагировала Лариса. – Рома попал в плен…
– Я у него была! – тихо сказала Катя. – Сегодня. 
Лариса не замечая, не посмотрев на дочь:
– Я добилась приема у вашей уполномоченной, – задумчиво. – Олег, нам лучше наедине это обсудить!
– По-моему, Лара, это не очень красиво, – медленно произносит Олег, справляясь с хлынувшей на него лавиной максимально неожиданных новостей.  – Посмотри на собственного ребенка хотя бы лишние пять минут! А то, может, снова лет десять не увидитесь. И говори уже… У меня от Кати нет секретов.
– Ясно, – равнодушно бросает Лариса. – Я хочу, чтобы Рому как можно быстрее поставили на обмен. А лучше просто отпустили, и мы с ним уехали…
– Твое желание мне понятно, – Олег усмехается. – Только я чем могу помочь?
Лариса уверенно:
– Можешь. Поговори с кем-то…
– Нет, – Олег резко обрывает её.
– А ты поговори, – настойчиво повторяет своё предложение  Лариса, глядя Олегу в глаза немигающим, тяжелым взглядом. – У меня есть информация. Я могу вам… помочь.
– Какая информация? – Олег слегка нервно, с трудом выдерживая взгляд Ларисы.
– Разная. Мой муж не последний человек, полковник ЗСУ, – произносит раздельно и чётко бывшая жена и мать, внимательно разглядывая свои красивые ухоженные руки. – И у него от меня, как и у тебя от Кати, секретов было мало. Организуй мне встречу с кем-то из россиян.

Олег:
– Мы все теперь россияне.
Лариса:
– Ты понял, о чем я. Организуй мне встречу! – почти требует она. – Я думаю, мне есть что им предложить. Взамен мне нужен только сын.

Олег:
– А как вы потом вернетесь на Украину?
– Мы не вернемся, – спокойно реагирует Лариса. – Пусть нам дадут выехать в Россию. Оттуда мы улетим в Турцию.
Олег после долгой паузы, нехотя:
– Хорошо. Поговорю.
Лариса с известным напором:
– Поговори сейчас, пожалуйста. Меня пустили пожить на пару дней. Если они точно готовы со мной разговаривать, я сегодня сниму квартиру.
Олег холодно:
– Хорошо, – и бережно дотронувшись ладонью до Катиного плеча, выходит из кухни.
Катя и мама остаются вдвоем. Сидят напряженно, тихо, случайно встретившись глазами, испуганно их отводят.
Наконец Лариса прерывает тягостное молчание:
– Как вы жили?
Катя:
– Хорошо.
Лариса:
– Я рада… А что у тебя на руке?  Это что, его часы?

Катя:
– Да. Дедушкины. Папа передарил.
Лариса:
– Он что, не может тебе новые купить? – с недоумением и лёгким презрением взирает на архаичный, советский циферблат мама. Катя носит часы на правой руке.
Катя:
– А мне не нужны другие.
Обе снова погружаются в холодное молчание, которое  прерывается отдаленным шипением и грохотом за окном. Лариса нервно подёргивает плечом и оглядывается.
– Не бойся. Это наши, – успокаивает Катя, и ещё какое-то время разглядывает обои на стене, наконец посмотрев матери прямо в глаза, спрашивает: – Ну за что ты так со мной? Почему?
– А что, я не пыталась тебя увезти? – пожимает плечами Лариса. – Ты выбрала отца.
Катя:
– И тебе было так просто уехать?

– Просто или сложно… – Лариса бесцветным голосом. – Я уже не помню. Помню, что было страшно. Помню, что устала и больше такой жизни не хотела.

Катя:
– Разве у тебя с папой была такая плохая жизнь?

– А что в ней было хорошего? – взрывается Лариса. – Я на него потратила двадцать шесть лет жизни. Это больше, чем ты прожила на свете! И что я видела? Как он раны зализывал, когда с флота ушел? Как в больнице валялся весь перерезанный, герой? Как месяцами без работы сидел? Как у него родители умирали?
– А что, человек виноват, что у него родители умирают? – удивляется Катя, но Лариса её не слышит.
Лариса:
– Я красивая молодая женщина. Я другую жизнь заслужила. И Рома… Я хотела, чтобы у него другая жизнь была!
Катя:
– А про Рому ты же его обманула? Ну не может это быть правдой! У него и взгляд папин. Он даже лоб хмурит точно так же.
Лариса:
– Какая теперь разница? – голос у матери резкий, грубый. – Это все прошлое, его больше нет.
Катя:
– Можно так взять и все перечеркнуть? Столько лет жизни?
Лариса жёстко:
– Можно. Иногда нужно. Ты не понимаешь, потому что ты только начала жить, и тебе своей жизни не жалко. А она не бесконечная.
Катя:
– Я знаю, что она не бесконечная. Я друзей хоронила.
– Мы о разном, – прерывает Катю мать. – Жизнь одна, и она идет на чистовик. Можешь исправить – сразу же исправляй, меняй, не тяни. Уходи оттуда, где для тебя чужое, где тебе все обрыдло. Тратить жизнь на…

На кухню возвращается Олег и  отрывисто произносит:
– Завтра. Мне позвонят и скажут где.
– Хорошо, – Лариса с облегчением улыбается, улыбка выходит кривой, а в темных глазах мелькает ранее неведомый ей животный страх. – Вот мой телефон, – Лариса достаёт из сумочки ручку и записывает номер на бумажной салфетке.
Встаёт резко, словно бежит из старой квартиры, где кажется сам  воздух прожигает Ларисе кожу.

Сцена двадцать восьмая. Интерьер. Коридор и лестничная площадка возле квартиры Ковалёвых. Донецк. Поздний вечер.

Папа и Катя в гробовой тишине провожают Ларису. У лифта она бросает на бывшего мужа и дочь быстрый, растерянный взгляд, будто порывается сказать нечто важное, но не решается. Уезжает.
Папа и Катя, обалдевшие, смотрят друг на друга.
Олег:
– Вот это да!.
– Вот это да! – соглашается Катя.

Сцена двадцать девятая. Хроникальная, паралелльный монтаж. Донецк и кадры боёв.

Олег Ковалёв – утром, днём, вечером – встаёт, бреется, мотается по городу, принимает «гуманитарку» для своего подразделения – «птиц», приборы ночного видения, прицелы и пр., встречается с военными, отдаёт рапорта, с генералом, похожим на Владимира Алексеева, рядовыми бойцами, паралелльно Катя тоже встаёт, умывается, готовит себе и отцу завтрак, спешит на дежурство в госпиталь  –  перевязки, капельницы, операции вместе с Татьяной Александровной, переливания крови, смерти и спасения, крупные планы бойцов  – тяжелый труд мединского работника в стационаре.
Хроника нескольких дней жизни семьи Ковалёвых пересыпана кадрами реальных боев на фронте и гуманитарщиков рядом с ЛБС: конец апреля – май 2023-го. 

Сцена тридцатая. Интерьер. Квартира Ковалёвых. Утро. Донецк.   

Олег в коридоре. Почти оделся, собирается выходить из дому. У него отличное настроение. Тихо напевает одну из своих любимых песен –  «Крейсер Аврора». На кухне  гремит посудой Катя. У Олега звонит мобильный.
– Привет, командир! – доносится в коридор голос дяди Славы. 
Олег:
– И ты будь здоров, дообрый человек, коль не шутишь!
Катя на кухне услышала или догадалась: кто звонит.  Выглядывает в коридор. Голос дяди Славы больше не доносится из трубки. Мы слышим только Олега: 

– Кто? И где он? – лицо у отца Кати вытянулось, стало напряженным и хмурым. – Понял. Сейчас приедем. Нас пропустят?
– Что? – Катя испугано.
Олег:
– Рому избили!
Катя:
– Кто?
Олег:
– Да его же… побратимы. В камере. Сразу как его туда перевели. Славка говорит, чудом спасли. Поедешь со мной?
Катя:
– А где он?
Олег:
– В твоей больнице. Туда привезли. Ночью прооперировали.
Сцена тридцать первая. Экстерьер/Интерьер. Донецк. Госпиталь. Утро.

Машина Олега и Кати с визгом тормозов паркуется у входа в госпиталь. Они взлетают по парадному крыльцу. Бегут по широким, длинным коридорам сталинской эпохи на шестой этаж. Лифт не ждут.  У палаты выставлен пост, но Олега узнают и пропускают.   

– Где? – на бегу спрашивает Ковалёв у военного в камуфляже.
– Да вон, крайняя! Где наш парень сидит.

Они останавливаются перед приоткрытой дверью палаты, чтобы перевести дух. Из палаты доносится хриплый, прокуренный и бодрый голос дяди Славы:
– Парень, ничего ты не понимаешь! Мы же против такой силищи пошли. Взяли и пошли, ничего не испугались! Но мы-то ждали, что Россия нас спасет. И она спасла, иначе бы нас тут в асфальт закатали. Но ведь и мы ее, оказалось, спасли, понимаешь? Мы же взяли, уперлись, ногами в эту землю уперлись, и этим дали ей столько лет – опомниться, в себя прийти, силы собрать, духом собраться… Понимаешь? Мы же этим всю ее судьбу изменили. Мы ее историю взяли и как реку вспять повернули. Вот мы какими оказались! Да про нас в учебниках писать будут. Лет через пятьдесят только и будет понятно, что мы тогда совершили!

Тихий, слабый голос, на украинском:

– Не згоден, ми украiнцi...

Дядя Слава перебивает:
– Да не, это я украинец! И дед мой украинец, который с Сидором Ковпаком немцев гонял как сидоровых коз! И эту шваль тоже гонял! И на Карпаты в сорок третьем ходил! А это – не украинцы, это так, падаль человеческая. Это предатели! А хуже предательства ничего в жизни нет.
– Урок политинформации! – шепчет папа Кате на ухо.
Конвойный – молодой ясноглазый парень, сидящий у двери – слышит и беззвучно смеётся:
– Полтора часа, без остановки! – весело подмигивает  Олегу.

– Кто там? – хрипит за дверью дядя Слава. – О, кажись, и батя твой пришел!, – выходит из палаты, крепко обнимает Олега, замечает девушку .
– Катя? – удивленно дядя Слава, не отпуская друга. – Худая-то какая! Маленький тощий котенок!
– Слава! – с укором смеётся Олег.
Дядя Слава:
– У девки глаза одни остались! Капитан, откармливай дочь! – строго грозит пальцем. – А я пошел!
Уходит, лихо размахивая руками, покачиваясь на протезах, как наездник в седле, напевая:

Мы – красные кавалеристы,
И про нас
Былинники речистые
Ведут рассказ!...

Катя нервно смеётся.

Сцена тридцать вторая. Донецк. Интерьер. Палата госпиталя. Первая половина дня.
В палате жарко. Солнце нагрело маленькое помещение через высокое окно. В комнате стоит три койки, но Рома лежит один, в самом углу, под голубым детским пододеяльником.
Олег дружелюбно саадясь на стул рядом с кроватью:
– Привет!
Катя прислонилась к стене и смотрит на брата сверху вниз. Лицо у Ромы распухшее, в синяках, в глазах – отчаяние, то ли человек отцовской порки ждёт, то ли  расстрела.

Олег очень спокойно:
– Ну как ты?
– Нормально… – Рома отвечает с трудом, шепчет.
Олег:
– За что тебя так?
Рома:
– Поспорили.
Олег:
– Ясно. Тебе что-то нужно?
Рома пожимает плечами, на лице отражается гримаса боли.
Катя:
– Может, из еды что-то? Подумай. Я же здесь, в этой больнице работаю, я тебе занесу.
Рома растеряно:
– Я, наверное, ничего и не смогу сейчас. Челюсть болит… – трёт щеку. – Сигареты можно?
Катя:
– Пока нельзя, – мотает головой. – Здесь только на лестнице курят, а ты в ближайшие дня два вряд ли встанешь. Но я потом принесу.

Олег:
– Мама приехала, знаешь?
– Знаю… – испугался Рома. – А вы откуда знаете?
Катя:
– Она к нам приходила.
– Зачем? – еще сильнее испугался Рома.
Олег:
– Хочет, чтобы тебя побыстрее обменяли.
– Обменяли? А ты при чем? – Рома диким взглядом уставился на отца.
Олег:
– Пытаюсь ей помочь.
Рома:
– Как?
Олег:
– Не важно. Пусть сама расскажет. Ладно, мы пойдем… Если что-то нужно, передай парням на посту, они меня найдут.

– И я здесь… рядом, – тихо добавляет Катя.
Олег встаёт и они с Катей направляются к выходу.
Рома окликает их у самых дверей:
– Подождите!
Олег:
– Что?
Рома с ужасом в голосе:
– Не верьте маме!
Олег:
– В смысле?
Рома:
– Только не убивайте ее!
Олег возвращается к койке сына, снова садится напротив:
– Почему мы должны ее убить? И в чем мы не должны ей верить?
Рома:
– Она… Она сказала, что договорилась с кем-то, что… нас с ней отпустят, что меня больше не заберут…
Олег:
– С кем договорилась?
– Не знаю, – испуганно мотает головой Рома.
Олег:
– Мне она сказала, что хочет с тобой бежать, – объясняет спокойно. – На Украину она возвращаться не собирается, она хочет с тобой улететь в Турцию.
– Нет!,  – перебивает, выпаливая Рома: – она с нашими договорилась!

Олег:
– Вот как… О чем? – внимательно смотрит на сына.
Рома рвано, резко выкрикивая:
– Не знаю. Она тут что-то делает. Не верьте ей! Только не убивайте ее, пожалуйста!
Олег спокойно, медленно, размышляя вслух:
– Никто ее убивать не будет, успокойся! Она здесь информацию собирает? Какую? Какое у нее задание?

Рома умоляя:
– Я не знаю, я честно не знаю. Вы обещаете, что ее не убьете?
– Обещаю, – твердо Олег. – Скорее всего, ее просто выдворят из страны. Успокойся, все будет хорошо!
Они с Катей тревожно переглядываются, вновь собираясь уйти. 
– Подожди! – опять останавливает Рома. – Ты же знаешь, да? Правду? Знаешь, что ты не мой отец? Мать ведь тебе сказала?
– Сказала, – невозмутимо отвечает Олег. – Только правда это или нет, я не знаю. Знаю, что сыном ты мне быть не перестал.
Катя тихо:
– Поправляйся! И подумай, может тебе все-таки что-то нужно?
– Не знаю… А книгу можно? – неожиданно просит Рома.
Олег;
– Книгу? А ты читать-то сможешь? После операции?
Рома слабым голосом:
– Телефон же нельзя…  Что-нибудь, чтобы голову забить. Что угодно… Да хоть детское! Чтобы с ума не сойти! – сорвался он на крик.

Олег недоуменно, даже испугано:
– Да ты ничего и не читал в детстве.
Рома:
– Катя мне читала! Помнишь?
– Помню, – кивает Катя. – «Три толстяка» читала и «Детей капитана Гранта». Принести?
– Принеси! – Рома смотрит на сестру безумными глазами. – Лучше «Капитана Гранта».

Катя:
– Хорошо. Что-то еще?

Рома:
– Попить. Компот грушевый.

Рома вытасквает руку из-под одеяла, будто хотел схватить Катю за  ладонь, но то ли растерялся, то ли передумал, и нелепо взмахнув рукой в воздухе, положил её к себе на живот.
Олег:
– Хорошо, Рома, все принесем.
–  Спасибо – едва слышно отзывается Рома.
Сцена тридцать третья. Интерьер. Госпиталь, площадка перед лифтом.

Олег:

– Ты как, ребенок?
Катя:
– Нормально. Смена скоро. Успею ему компот сделать и назад.

Олег:
Хорошо, иди! – и быстро поцеловал дочку в лоб, а далее, в некоторой задумчивости, напряженно молчит,  расцарапывая недавнюю рану на руке, пока на произносит вслух сокровенное, о чём давно думает: 
–  Как же она его любит! Ради Ромы бросила тебя, меня, сейчас готова предать нового мужа, в общем-то, получается, и свою страну… – Олег мотает головой, отгоняя назойливое, заставляет себя переключиться на дочку:
– Устала?
– Да ничего, – улыбнулась Катя
Олег:
– Тогда разбегаемся, встретимся дома.
Катя хочет незаметно перекрестить отца. В этот момент её окликают, проходящий мимо медик:
– Екатерина, Ковалёва! К Татьяне Александровне зайди..
Когда Катя оборачивается, Олега и след простыл.   

Сцена тридцать четвёртая. Паралельный монтаж. Хроника событий. Улицы Донецка, госпиталь, квартира Ковалёвых, служебные помещения. Быстрая смена кадров. День.    

Олег отъезжает от госпиталя. Катя выходит оттуда же. Олег едет. Катя идёт домой. Олег подъезжает к офису службе безопасности ДНР. Заходит. Здоровается со встречающим офицером. Катя открывает дверь их квартиры. Гладит рыжего котёнка. Подливает молока в мисочку. Рома в палате госпиталя лежит на спине с открытыми глазами. Катя заходит в большую комнату. Олег с безопасником взбегают по крыльцу госпиталя. Тихо колышется занавеска в окне третьего этажа соседнего здания. Лариса наблюдает за мужем через бинокль. Отходит в глубину комнаты. В комнате находятся еще трое мужчин. Вместе эта колоритная группа пхожа на бандеровскую ДРГ (диверсионно-разведовательную группу). Катя перебирает книжную полку в поисках томика «Дети капитана Гранта». Книга не находится зато находится папин кортик и детская подзорная труба, в которой цветное стекло складывает при вращении узоры.  Олег останавливает офицера прямо перед дверью палаты в которой лежит сын, жестом показывая: обожди, пожалуйста, дорогой, пять минут, сначала зайду я, подготовлю его. Катя вспоминает: где может быть искомая книжка, и направляется в ванную. Рыжик смешно наблюдает или трусит за ней. Катя открывает полку и там обноруживается выносное, небольшое собрание книг с оплывшей свечой, в  том числе «Дети капитана Гранта», то что она читает во времы обстрелов. Катя вытаскивает нужный томик из середины стопки. Рома, открыв глаза, смотрит в потолок. Олег секунду постояв перед дверью палаты сына, входит. Лариса кивает головой в ответ на реплику одного из диверсантов. Раздаётся оглушительный взрыв, дверь в ванную комнату Ковалёвых, где находится Катя с силой захлопывается взрывной волной, слышен звон стёкол. Прилёт следует за прилётом. Катя лежит на полу, накрыв голову руками, прикрывая «Детей капитана Гранта» собой. Ненарочно. Так получилось. Она молится.

Когда обстрел стихает, оказывается, что Катя немного контужена. Она выбирается из ванной. Взрывная волна выдрала часть окон вместе с рамами, но в общем-то, кроме этого и разбитого стекла – ничего серьёзного. Катя ищет котёнка. Вытаскивает его, забившегося под диван. Когда вытаскивала порезала руку. Катя в руках с котёнком выскакивает из квартиры на улицу. Она бежит в с котёнком и в чём была в госпиталь, паралелльно пытаясь набрать на мобильном отца. Но абонент «Папа» не отвечает.

Над зданием госпиталя поднимается чёрный дым. Прилёт. Пожарные машины МЧС. Суета. Медики. Среди них Татьяна Александровна. Она перехватывает Катю, обнимает, что-то шепчет на ухо. Утешая, плачет.

Примечание: сцен подобных этой в сценарии несколько. Все они сняты и смонтированы по принципу эпизода о взятии Парижа и песни Эдит Пиаф «Non, je ne regrette rien» в «17 мгновениях весны» режисёра Татьяны Лиозновой, или песни в исполнении Шарля Азнавура «Вечная любовь» в картине Александра Алова и Владимира Наумова  «Тегеран 43»

Сцена тридцать пятая. Воинское кладбище Донецка. Первая половина дня. Экстерьер. 

Залп почетного караула. Гроб с телом Олега Ковалёва. Его фотография в парадной форме. Сослуживцы. Небольшой отряд капитана отдаёт командиру последнюю почесть, встав на колени, головные уборы в руках. Толпа народу. Мы замечаем в толпе дядю Славу, Игоря Шиманского из Питера, Ирину и Андрея Агафоновых, родную сестру Олега Лену из Липецка (у её мужа случился инфаркт, на что есть ссылка в реплике Ларисы). 
На похороны пришли офицеры с большими звездами, в том числе генеральскими. Небольшой духовой военный оркестр. Перед, утопающим в венках и цветах, гробом Катя и Татьяна Александровна в платочках. Рядом с ямой куда вот-вот опустят тело Олега уже закрытая могила Ромы. Маленький крестик, фотография, где он маленький, надпись: Роман Ковалёв 7 мая 2004 – 3 мая 2023 г.г.   

Сцена тридцать шестая. Экстерьер/Интерьер. Паралельный монтаж. Утро.      

Катя заходит во двор их летнего домика. Видит сожженный соседский домик. Их двор в прошлогодней листве, несгнивших абрикосах и яблоках. Открывает скрипучую дверь веранды, где они спали с Ромой.
Сутулая женская фигурка. В чёрном. Заходит в подъезд дома (Виница, Львов, Черновцы, Полтава – не так важно, важно, что на бандеровской Украине, мимо женщины может проехать машина ТЦК, внутри которой жестко и жестоко месят мобилизованного. Включает тусклый свет, окна в комнате глухо зашторены, помещение неуютное. Женщина – Ларису. Она безвременно  постарела. Волосы свалялись, неухоженные, седые. Она протирает пыль с фото в рамке, что стоит на столе. На фотографии она с маленьким, счастливым Ромой.
Старая веранда усыпаны битым стеклом, какой-то крошкой. Катя переоделась для  уборки. Выглядит она, конечно, чертовски привлекательно.
Женщина перекидывает через люстру веревку, быстро становится на стул, набрасывает на себя петлю, отталкивается и повисает. Тело пронзают ряд конвульсий, оно затихает, слегка раскачиваясь в тишине.
Катя проводит сильное движение шваброй, расчищая пол. Один раз. Другой.

На широкую улицу Артёма в Донецке выходят, становясь в ряд,  поливальные машины (две, три). Они отмывают в солнечных брызгах брилиантовой воды любимый город. Звучит песня «Спят курганы тёмные»  Ласкина и Богословского в исполнении Иосифа Кобзона (или очень точная стилизация его исполнения).

Идёт паралелльный монтаж, фактически музыкальный клип: Катя убирает летний домик Ковалёвых, поливальные машины и дворники вылизывают Донецк. Камера панаромирует культовые места города: парк Щербакова, Пушкинский бульвар, памятник брату, заслонившему сестру, аллею Ангелов и аллею героев, рядом с музеем ВОВ, храм Петра и Февронии, памятник Ленину, графити в подземных переходах, лики на фасадах домов Вохи, Даши Дугиной, Гиви, Арсена Павлова(Моторолы), Александра Захарченко и т.д. Катя моет уцелевшие окна на веранде, разгребает летнюю кухню.

Начало мая и Донецк укрыт буйно цветущей сиренью, от которой кружится голова, бесконечными рядами тюльпанов, люди спешат  по делам, машины привозят свежий хлеб, волонтёры грузят гуманитарку, в донецком военном лицее у ребят построение и завтрак, Татьяна Алекандровна открывает дверь гопиталя, пришла на дежурство, в городском цирке готовят представление, камера парит над городом и зумится в район бульвара Пушкина.

В песню Кобзона врываются, перебивая, звуки хита Акима Апачева «Пливе кача». Музыка сменяется. Меняется и темп монтажа.
На бульваре молодые парни и девушки танцуют брейк-данс. Движения Кати синхронизруется в ритм новой песни.
На строчку «Я не просился к вашему "острову", Ты меня вынудил выстрелом» Катя оборачивается в камеру – финальные титры.    

Вадим Авва.
17:24 МСК, 28.08.26 г.