Доброволец Санька. Письма не о любви

Доброволец Санька. Письма не о любви.
Картины из русской жизни.

Пьеса составленная Вадимом Аввой по романам Захара Прилепина «Санькя» и Кирилла Минина «Доброволец. Письма не о любви».
Памяти командира добровольческого отряда «Родня» Евгения Николаева, позывной «Гайдук», и всех отдавших за Родину жизнь, посвящается...


В зале медленно гаснет свет. Фонограмма пролога.

Прослушать:

https://disk.yandex.ru/d/cVOMRjUnro8_cQ

Занавес открывается и звуковая фонограмма переходит в другую, сливаясь с действием.
На экране в глубине сцены 1993–ий, хроника: люди с оружием в руках в Москве, толпы на грузовиках, на улицах, танки на улицах, штурмующие Останкино, окровавленные головы, раненые военные, народные дружины возле здания ВС РФ, лица Ампилова, Руцкого, Хасбулатова, кадры митингов нулевых, нацболы, Лимонов, «бронзовая ночь» в Таллине.

Звук: шумы толпы, призывы ораторов, через мегафоны идти штурмовать мэрию, Останкино, звук грузовика таранящего проходную Останкино, звуки столкновения Альфы с толпой, ОМОНа с протестующими, фрагменты выпусков Новостей, речь эстонских полицейских, стоны и крики – всё слегка приглушённое.

Темп, темп, темп. Звук, шумы здесь и везде - «киношные». 

Через сцену, мимо фонаря, проходит группа парней и девушек.
Вожак:

– Любовь и война! 
Хор глоток подхватывает:
- Любовь и война!

- Президента!
– Топить в Волге! – отзывается масса.

– Губернатора!
– Топить в Волге!

Митингующих окружает ОМОН в шлемах, дубинки бьют о щиты – Бам,бам,бам! Бам, бам, бам, бам!

Взрыв шумовой гранаты.

Через ЗТМ

«Горит» остов машины. За ней угадывается флаг США.

Омоновцы вяжут одного из митингующих.

Реплики омоновцев:

– Тачку подожгли!

– Что, сучонок? Революции захотел?

– Красной революционной кровью ссать будешь через полчаса!

– Тебе сказали, руки за голову и не шевелиться?

Звук дубинок, избивающих тело.

Один из омоновцев, наклоняясь к задержанному:

Нет, ну что твари… делают!.. Всю улицу разхерачили… магазины… машины… Это же твари…  Их, тварей, надо застрелить прямо здесь!.. Ты что, гаденыш, делаешь?  А? Тебя, сопляк, спрашиваю! Ты что делаешь?

Задержанный, он же Санька, упираясь головой в фонарный столб -

– Держу фонарь!

(упираясь головой в землю – держу землю)

ЗТМ

Три мобика-добровольца – бойцы (1,2,3) – они один лирический герой.

25 – 30 лет. Военная форма, в чём воюют на СВО, великовата, слегка «висит».   Тект произносят по очереди.

Первый – жёлтый
Второй – бесцветный
Третий – циан

Монолог 1.   

1. Уже в Белгороде, когда нас привезли в какую-то воинскую часть, нам, добровольцам, дали отличного качества «пиксельные» бушлаты от ведущего российского дизайнера Юдашкина с погонами на груди.

Люди случайные, потенциальные провокаторы, говорили в очереди на вещевой склад, что эту форму сняли с вооружения десяток лет назад, поскольку за одну зиму в ней перемёрзли все караулы и наряды.

2. Государство не ограничилось этими подарками. Оно ещё дало нам со складов советские вещмешки, ложки, носки и котелок. Поскольку дарить тару пустой считается дурным тоном, котелки сочились солидолом. Родина продолжала на нас тратиться.

Она подогнала к воротам распределительного пункта в Белгороде военный грузовик, доверху заправленный соляркой, отремонтированный, с надутыми шинами. Правда, под тентом не было скамеек. Но и тут о нас заранее позаботились: вещмешки можно было использовать вместо сиденья, набив туда немного формы от ведущего дизайнера, и кузов грузовика превращался в пушистое и мягкое облако, на котором мы буквально не ехали, а парили по русскому черноземью. 

3. Отвезли нас в лес, укрыли крышей палатки, расстелили под нами полати, разожгли печки буржуйки, заботясь о том, чтобы нам не было холодно.

Утром человек с майорскими звёздами проводил нас до другой палатки, сказал, что мы теперь гвардейцы из мотострелкового полка танковой армии. Правда, не сказал, какого.
Мы зашли в палатку, поставили свои крестики, закорюки и округлые росписи. Цифрами и буквами написали срок нашего контракта о прохождении военной службы: три месяца.

1. После нас отвезли в другой лес. Там нам дали бронежилеты и каски. Правда, не всем. Кому хватило. Также выдали боевое оружие. Ржавое, царапанное, местами без ремней.

Судьба всегда была ко мне благосклонна. И когда мои уже фактически родственники — собратья по ржавому оружию — получили брезентовые подсумки ещё советского образца, мне досталась относительно новая разгрузка. Её ремешки были цвета камуфляжа «флора». Значит, ей было не более тридцати лет. Почти ровесница.


2. Первой нашей учебной точкой была пристрелка оружия. Опытные инструкторы подкрутили бы барашек на мушке моего оружия так, чтобы я бил точно в цель. Но вот досада: мой автомат помешал им сделать эту работу. Он не стрелял.

Боец 2 держит автомат в руке, возле стола. Слева стоит интруктор, который во время монолога забирает автомат, разбирает, пытается устранить неисправность, чертыхается. У него ничего не получается:

«Какая тварь выдала тебе этот автомат?!»

Боец 2 продолжает монолог, забирая неисправный автомат у инструктура, не глядя на него:

Даже отсутствие рабочего оружия не помешало мне пройти серьёзный курс боевой подготовки длиной в четыре часа. Я отстрелял два магазина в поля чернозёма под чутким руководством офицеров, которые кричали нам, что мы — будущий груз «двести».


3. Эти четыре часа полностью изменили нас. Раньше мы были простыми романтиками и мечтателями. Но пройдя суровую четырёхчасовую закалку, мы стали настоящими воинами, идеальным оружием, карающим мечом, который будет разить врагов страны. Когда я вернулся с этого полигона, меня было не узнать. Офицеры посылали туда мальчика, а на выходе получили мужчину. Так решили они. И обрадовали нас радостной вестью, что уже через пару часов мы пересекаем границу и оказываемся на фронте.

1. Эта новость была бы принята всеобщим ликованием, если бы нам всем раздали бронежилеты. Я, в принципе, был доволен тем, что мне поменяли автомат. По заверению какого-то прапорщика, уж он обязательно будет стрелять. Я успел позвонить тебе. Я сказал, моя милая, что всё, еду туда. И неизвестно, когда позвоню вновь.

Звук: Текст читается под звук раскалённой донецкой степи.

ЗТМ.   

Помятый в первой сцене Санька за столом, на кухне  деревенской избы. Что-то готовит и подаёт на стол бабушка. На топчане умирающий дед.

Бабушка  Саньке, кивая на семейную фотографию на стене:
– Как же, Васькя так много книг прочел, нешто ни в одной книге не написано, что водку нельзя пить? Он же несчетно перечитал книг-то, и не сказано там, что умирают от водки?

Санька молчит.

– И что теперь – легли все и лежат. Никуда больше не встанут, водки не выпьют, никуда не поедут, слово никому не скажут. Напились. Мы с дедом думали – ляжем рядом с младшим сыночком, а Колькя и Васькя в наши могилки улеглися. Нам и лечь теперь негде. Нонешней зимой последних уточек порезали, – рассказывала бабушка, вороша на сковороде картошку и мясо, – сил уже нет к речке ходить. С горки спущусь, а обратно еле иду – утки ждут меня, зовут.

Дед оглох совсем, не слышит ничего… Вставал последний раз в июне. Пошел в туалет и упал во дворе. «Зачем встал-то? – говорю. – Я же тебе ведро поставила!» Насилу подняла деда-то.

Бабушка громко деду:

– Санькя приехал! Санькя!

Дед не видя:

– Санькя? Что ж он не зайдет? Я слышу, ты там гутаришь с кем-то…

Замечает внука:

– Что ж ты не идешь ко мне, Санькя? Помирать не страшно, Санькя… Жизнь очень долгая. Надоела уже. Лежу вот, никак не могу помереть. Эх, Санькя-Санькя…

Саша молчит, глядя на деда.

Бабушка:

– Дай поисть-то ему с дороги! Наговоришься еще! Не помрешь, пока поест-то!

Дед:
– А я разве не даю, ешь, Санькя, ешь…

Санька заканчивает есть.  Подходит к деду.

Дед:
– Скоро поедешь-то? Побыл бы… Подожди, пока помру… Скоро помру… Похоронишь хоть. А то бабке одной… Бабы хоронить будут. Нет больше мужиков… Сколько лет прожил, не помню, чтобы бабы кого хоронили… В городе-то есть еще мужики?

Саша слабо улыбаясь:

– Есть.

Дед:

– А у нас все перемерли. Я последний. Все при мне родились, при мне все росли, и все перемерли. Всех похоронил… И своих, и чужих...

Не ем ничего, а всё не могу помереть…

Мою ложку серебряную – помнишь? – возьми, как помру. Мне отец мой ее дал. Теперь твоя будет.

Примечание: Звук деревенской избы. Хорошо бы кота))). Бьют старые часы (9:00 утра)

ЗТМ.

Монолог 1.

1. На посту было очень много молодежи. Помимо Саши, там несли службу ещё три юных бойца: Лёха, Саня и Серёга. Они были призваны в этом году на срочную службу и проходили обучение на радиотелефонистов в Ракетных войсках стратегического назначения.

Три месяца они осваивали эту сложную воинскую специальность, и среди всей бритоголовой ватаги срочников офицеры увидели в них потенциальных кандидатов для службы по контракту.

2. Им сказали: «Ребят, хотите домой приехать пораньше?» Они, конечно же, хотели.  Офицеры дали им подробную инструкцию по сокращению срока пребывания в Вооружённых силах: нужно подписать контракт, тогда их отправят куда-то рядом с областями, где проходят боевые действия. Например, в Крым.

3. Там хорошо, песочек, море, а ещё рядом есть Джанкой. Какое название сказочное и тёплое! Джанкой! Вот там, говорили пацанам, есть узел связи. Им обещали, что три месяца они посидят в радиорубке, а затем смогут вернуться на срочную службу. Но тут есть хитрость: день обычный, особенно в таких сказочных местах, как Джанкой, идёт за три служебных. И за три месяца парни отслужили бы целых девять. И значит, их год срочной службы был бы окончен.

1. Местный, узнав эту историю, сказал с иронией: «Дай Бог здоровья тем, кто вам предложил контракты заключить. Пусть у них всё хорошо будет». Они и сами, оказавшись в окопах, должно быть, схожие чувства испытали к своим командирам из учебки. Им очень сочувствовали за их юный возраст. Всем было жалко пацанов и их родных — матери отправляли их служить срочную службу, а вышло вон оно как.

2. Обидно и больно было смотреть на Саню, получившего ранение от сброса с коптера.Когда он истекал кровью, в него вкололи тюбик промедола и велели ему говорить всё, что угодно. Хоть петь. Лишь бы он не молчал. Он, пребывая в болевом шоке, пел строевую песню их роты из учебки

Фонограма, а капелла: молодой, срывающийся мужской  голос:
«Служить России суждено тебе и мне, служить России, удивительной стране, там, где солнце новое взойдёт на небе синем...»

Боец 2 продолжает:

Не верьте пехоте, когда она бравые песни поёт...

Примечание: Новенькая форма бойцов, по сравнению с первым монологом, выглядит б/у. Сами они тоже слегка потёрты, припорошены фронтовой пылью. Лицо одного может быть разрисовано, как у спеназовца, один может быть перебентован.

Вариант звука: оч тихо оркестровая аранжировка мелодии Астора Пьяццоллы.

Прослушать:
https://disk.yandex.ru/d/t2EjQZ0ULPna8Q
 
ЗТМ

Городское кафе/столовая из ранних нулевых, каких и сегодня в нашем любом отечестве, на некотором отдалении от Москвы, полно.
К столу, за которым сидит всё ещё помятый Санька с двумя товарищами, с чувством известного превосходства и покровительства, подходит чиновник-интелигент, в прошлом преподователь ВУЗа (Алексей Константинович Безлетов).    

Все бузите? – спросил Безлетов, прикурив.

– А что остается?

– Вы думаете, то, что вы начали вытворять, – это хорошо? Правильно?

– Хорошо и правильно.

Безлетов пожал плечами.

– А смысл?

– Это очень длинный вопрос.

– Вопрос как раз короткий… Хорошо, вот вы просите: «Подайте нам национальную идею…»

– Мы не просим. Я не прошу. Я русский. Этого достаточно. Мне не надо никакой идеи.

– «Я русский», – передразнил Безлетов. – А нерусских вы куда денете?

– Слушайте, Алексей Константинович, не передергивайте… Никто никуда не собирается девать нерусских, и вы прекрасно об этом знаете.

– А что же ты, Саша, немедленно начинаешь со слов «я русский»?

– Я не начинаю. Я сказал, что не нуждаюсь ни в каких национальных идеях. Понимаете? Мне не нужна ни эстетическая, ни моральная основа для того, чтобы любить свою мать или помнить отца…

– Я понимаю. Но зачем ты тогда вступил в эту… в партию вашу?

– А она тоже не нуждается в идеях. Она нуждается в своей родине.

– Ой, ну не надо всех этих слов – то «русский», то «Родина». Не надо.

– Всуе не упоминать, да? Я согласен.

– Какой, к черту, «всуе»?! Вы не имеете никакого отношения к Родине. А Родина к вам. И Родины уже нет. Все, рассосалась! Тем более не стоит никого провоцировать на все эти ваши мерзости с битьем стекол, морд, и чего вы там еще бьете…

– Лучше тихо отойти?

– Лучше тихо отойти в сторону, чем заниматься мерзостью.

– Лучше тихо отойти в мир иной...

– Да, представь себе. Лучше. Перед Богом это – лучше. Все ваши телодвижения, ваше трепетание – все это давно потеряло смысл. Вы ничего не исправите. Но если вы начнете пускать кровь, если уже не начали, то…

Безлетов затянулся сигаретой и забычковал ее не без остервенения, словно задавил гадкого червяка.

Сидят молча.

Примечание: Звук. Создаёт атмосферу кафе. Зритель чувствует себя немного в кино. С отмечанной реплики к шумам добавляется фонограмма песня «Буги-вуги», исполненная на мелодию «Варшавянки» 

Прослушать:

https://disk.yandex.ru/d/uTPz_tu8zNLr7A

После того, как Безлетов бычкует сигарету, песня выходит на первый план. Через сцену марширует военное отделение, наше время.
На экране возникает проекция: мёртвые кварталы Мариуполя или Северодонецка, кадры с коптера.
Противный звук «Бабы-Яги». Обстрел.

ЗТМ.    

Монолог 3.

1. Я рос в теплице маленького города на краю области в паре часов езды от Петербурга. Среди панельных домов, среди природы, зеленевшей строго на три летних месяца, а потом ежесезонно менявшей свою палитру — серая осень, ледяная зима, сырая весна. Я помню зимы, когда даже снег не выпадал. Просто наступали холода, и всё покрывалось изморозью.

2. Холода поднимались к нам из-под земли. Именно здесь, над коркой вечной мерзлоты, где ничего, кроме репы, не взрастить, поселились мои предки. В былинах моего народа не раз встречались персонажи, проводящие время напечи. Емеля, Илья Муромец. Ведь пригодных для работы месяцев было не так уж и много. Я вглядывался с малых лет в лица моего народа и не мог его понять. Отец ушёл из моей жизни слишком рано. Отчим был таким, что я отводил взгляд и не думал о нём.

3. Мне казалось, жизни в этом городе нет. И людей я там особо не знал. Жил в коконе книжек, фантазий и музыки. После шестнадцати вообще выходил из дома только до школы и ради одиноких пеших прогулок. Вот и я думал, что моё пребывание здесь — это не навсегда. Рано или поздно я проснусь среди близких мне людей в том месте, где я счастлив.

1. А мир заброшек, запоев, дыма заводов, бабушек в платках, покрывающих своим присутствием улицы, пройдёт. И будет! будет мир, где я люблю и любим! Где рядом близкие друзья с общими интересами. Я мечтал о квартирах, в которых я веду светские беседы о литературе, Боге, философии, о том, как и хожу на литературные вечера в салоны, принадлежащие еврейским поэтессам, среди славного трёхсот летнего города Петербурга. Где всё настоящее, всё живое.

2. Никаких эмоций от получения аттестата и завершения школьной поры я не испытал. Не было ни тоски, ни печали. Просто посетил ряд ужасных мероприятий в виде последнего звонка и выпускного, где юные пили и под синтетическую музыку с мотивами девяностых дрыгались и прощались со школой. Я не прощался.

Я с ней и не здоровался. Своими силами поступил в Петербурге. В полный рост вышел на свет и растопырил руки для объятий. Готовый принять любовь и дарить её. Готовый окунуться в податливое счастье. Только почему-то сразу любовь не нашлась. И людей близких не появилось.

3. Я ждал тебя у выхода метро. Ты вышла из-под искусственного света ламп и очутилась поднастоящим предзакатным солнцем. Под его лучами твоё бледное лицо светилось, волосы из-за одиноких прядей, просвечивающих на солнце, добавляли объёма твоему силуэту. И глаза твои в солнце оказались не просто карими, а золотыми. Может, поэтому ваш народ так часто обвиняли в любви к золоту. Они просто любили всё, что похоже на глаза, подобные твоим.

1. Мы гуляли по лютеранскому кладбищу. Мимо склепов, каменных крестов и плит, по мощёным дорожкам и под сенью деревьев. Мы медленно бродили, улыбались друг другу. Немецкие имена и буквы на постаментах были чужды и тебе, и мне. Люди эти волею случая оказались на северной земле в ходе исторических прорывов, экономических отношений нашли здесь свою смерть и были в эту почву закопаны. Я рассказывал о своей учёбе, о прочитанных мною книгах, об услышанной мною музыке. Ты рассказывала мне о своём космополитичном опыте путешествий по миру, о далёких странах. Про выученные тобой языки и культуры. Порой точки сопряжения в диалоге находились совсем неожиданные. Но такие домашние, тёплые, отзывающиеся в памяти детством.


2. Мимолётно и не оставляя мне возможности проявить реакцию, ты сообщила, что после этой сессии уедешь в Америку на три месяца. Жить и работать, практиковать язык.

Примечание: Звук. Дождь в осеннем лесу. То припускает, то почти прекращается. Время от времени, в паузах текста, зритель слышит фортепианную музыку Шопена 

ЗТМ.

Безлетов и Санка продожают разговор в трамвае или вагоне электрички.   

– А вас что, все устраивает?

– Ты никак не поймешь, Саша, – здесь уже нет ничего, что могло бы устраивать. Здесь пустое место. Здесь нет даже почвы. Ни патриархальной, ни той, в которой государство заинтересовано, как модно сейчас говорить, геополитически. И государства нет.

– На этой почве живет народ…

– Твой народ, – невменяем. Чтобы убедиться в этом, достаточно было подслушать любой разговор в общественном транспорте… Думаешь, этому народу, наполовину состоящему из пенсионеров и наполовину из алкоголиков, нужна почва?

– Живым – нужна.

– Живых на эту почву не хватит.

– Хватит.

– Дело, дорогой Саша, не в этом.

Тон речи Безлетова непрестанно меняется – от раздражения к нарочитому и несколько снисходительному спокойствию.
– Дело в том, что – не надо. Не надо ничего делать. Потому что пока рас-се-яне тихо пьют и кладут на все с прибором, все идет своим чередом. Водка остывает, картошечка жарится. А как только рас-се-яне вспомнят о своем, завалившемся под лавку величии, о судьбах Родины, о… о чем вы там все время говорите?.. тогда вы начнете пускать друг другу кровя. И пустите кровей столько, что зальете полматерика. Это неизбежность, Саша. Я, правда, думаю, что вас самих перебьют раньше. И если цинично мерить на литры крови, то это, конечно, более правильный вариант. Более правильный и менее кровавый.

– Но этой страны скоро не станет, Алексей…

– Я тебе говорил: ее нет уже. Дайте дожить людям спокойно по их углам. Вот этим русским, о которых вы так печетесь, предоставьте такую возможность: до-жить спо-кой-но. Вы им добра не принесете, поймите. Но беды натворите большой. К тому же вы зря на них надеетесь. Они такие же русские, как… как новые греки по сравнению с древними. Как воины-ассирийцы по отношению к айсорам – чистильщикам обуви.

Примечание: Звук. Во время диалога зритель находится вместе с артистами в трамвае или вагоне электрички.
Трамвай, или электричка, резко тормозит. Так останавливают транспорт представители власти или контролёры.

ЗТМ

Монолог 4.

1. Один боец, я плохо помню его лицо, лишь позывной — «Вихрь», быстро отреагировал на звук. Он прыгнул в лунку окопа, которую все утро углублял. Непродол жительный громкий свист. Разрыв. Осколки стучат по деревьям. Вихрь не вылезает из лунки. Лунка стала глубже. А мелкие части Вихря остались на листьях кустов и на траве. Люди, которые никак не среагировали на выстрел, от непонимания и отсутствия опыта не залегшие наземь, остались живы.

2. Я лежал в свой яме. Уже после танкового обстрела я надел на себя каску и бронежилет. Я постелил на дно подобия окопа бушлат и лежал на нём. Меня трясло. Я вспомнил все молитвы. Оказывается, я их много знал. Я начинал чеканить про себя «Отче наш». Но сбивался и начинал снова.

«Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое...»

Я задыхался. Забывал, как дышать. Мне никогда в жизни не было так страшно.

Я слышал, что вероятность прямого попадания мины равна вероятности выиграть в лотерею миллион долларов. Я не знал никого, кто бы выиграл миллион долларов в лотерею. Но я знал Вихря.

3. Один мужик подполз к нам. В руках у него был автомат, но на нём не было бронежилета и каски. Видимо, он был из тех, кому не хватило средств защиты, когда нас вооружали в белгородском лесу. Из виска у него шла кровь. Рот его был чуть приоткрыт. Он молчал. Я смотрел в его глаза. Было очень тяжело в них смотреть. Вся боль от кровоточащих ран была в его глазах. Мой земляк, плечистый, под два метра ростом, вжимался в подобие окопа и тоже был напуган. Мы глядели друг на друга, но и слова сказать не могли.


Звук.  Сцена начинается огушительным выстрелом танка. Эффект присутствия. И эхо выстрела, ощущение эха, пробуждающегося после испуга к мирной жизни леса, сопровождают весь эпизод.

ЗТМ

Продолжение сцены в вагоне трамвая/электричке. Транспорт дёргается и начинает набирать ход. Безлетов и Санька.

– Понимаешь, Саш, понижая интонацию доверительной – Мне было симпатично то, что вы делаете. Это был такой эстетический проект, интересный на фоне воцарившейся тоски. Но вы начали переходить за грань. Вот-вот начнется необратимое. Остановитесь сейчас. Делайте то, что вы делали раньше. Это очень ярко – ваши листовки, ваши речи, ваши крики на площади, флаги. Девушки ваши с тонкими лицами… Это не совсем по-русски, не в нашей традиции, но ярко все равно. Да и вообще, в наши дни русскость не является достоянием всех, рас-се-яне растеряли свою русскость. Она еще сохраняется в конкретных людях, как вполне определенное духовное начало, и, дай Бог, сохранится еще какое-то время. Быть может, несколько столетий.

– Где она сохранится? В стране, которая через тридцать лет вымрет и будет заселена китайцами и таджиками?

– Нет, конечно. Но как-то сохранили свое еврейство в течение двух тысяч лет евреи. Русские общины живут во всем мире, никто им не мешает. Еще живая культура является главной и, увы, единственной составляющей русского духа. Дух почти нигде уже не живет более – только в отдельных носителях, которые пишут картины, или книги, или… не важно. Народ перестал быть носителем духа и, значит, не способен более ни на что. Все, что мы еще можем дать миру, – это запечатлеть жизнь своего духа.

– В момент распада этого духа…

– Саша, все зависит от вас самих. Если вы затеете столь ожидаемый вами кровавый хаос, распад только ускорится. Не вызывайте бесов. Вызывайте ангелов!
Настоящие события происходят в мире духа, Саша.
Истинный русский человек – это носитель взыскующего духа, нищий духом, – Безлетов повторял слово «дух», каждый раз усиливая повторение голосом, – человек, взыскующий правды. Россия должна уйти в ментальное измерение… Так будет лучше.

– А нам куда уйти?

Примечание: Трамвай/электричка останавливается. Звук. Безлетов встаёт, смотрит на Саньку с некоторым сожалением и, похлопав  по плечу,  выходит. К Саньке подходят контролёр и двоё омоновцев...   

ЗТМ

Монолог 5.

1. Когда ты уехала в Америку, Алина позвала меня на беседу. Мы почти не говорили о том, что думаем, и о том, что чувствуем. Разговаривали о том, что происходило с нашей последней встречи, об успехах в сдаче сессии, о забавных поступках общих знакомых. Она как бы вскользь сказала, что ненавидит тебя.

2. Её соседка убыла на летние каникулы. Алина позвала меня к себе домой. Мы тогда впервые поцеловались не как друзья. Я даже сказал, что люблю её. Она — что любит меня. Я не верил в то, что ты, вернувшись из Америки, будешь меня помнить. И я тогда верил в то, что сказал Алине. И ей я тоже верил. А тебе и в тебя нет.


3. Я тогда убеждал себя в том, что еврейская девочка, кандидат на получение израильского паспорта, которая ездит по миру, ходит на свидания в дорогие рестораны, катается на машинах разных мужчин, не увидит ничего в простом русском парне из маленького города, у которого ничего нет в кармане и нет даже желания карманы свои хоть чем-то наполнить.

1. Я думал, что должен искать любовь в губах сероглазой русской девочки, также приехавшей в большой и страшный город из городка маленького. Неизвестного и забытого. Почти на краю света. Я верил Алине. Я убеждал себя в том, что люблю её.

Примечание: На середине текста первого абзаца, из темноты, к первому бойцу подходит девушка. Становится на спиной. Кладёт на плечо руку. У остальных девушки уже стоят рядом.

Фоном что-то из фортепианных пьес/ноктюрнов Шопена. Еле слышно, на грани угадываемости. Звук иногда, в паузах текста, чуть прибавляется. 

ЗТМ.

Допрос. Кабинет. Санька и двое следователей.

Первый:

— Присаживайся,

Саша криво сел (в наручниках).

— А чего он в браслетах? Сними!

Саша снова встал. Второй оосвободил его, он растирает запястья, выворачивает карманы, чтобы поожить содержимое на стол. Карманы пусты. .

Первый:

— Имя, фамилия, отчество,

Следователь откинулся на кресле и открыл папку.

Саша назвался. И год рождения сказал. И прописку.

Следователь ничего не пишет, рассматривал что-то в папке,  перебирает листы.

Второй, сидит рядом с первым, встаёт, задев Сашу рукавом, становится за спиной, закуривает.

Первый:

— Так, времени мало. Сейчас ты быстро расскажешь про митинг. Кто готовил, имена организаторов, где купили гранаты и так далее. Если хочешь сберечь свое здоровье, не тяни. Время пошло.

— Я ничего не знаю - твердо.

Походит второй

— Встань! Сейчас я тебя ударю вот сюда, — тычет Саше в грудь пальцем. — Готов?

Бьёт. Надевает наручники. Саша от боли глотает ртом воздух. Сиой опускает его на стул.   

Первый:

— Ну ладно, имена организаторов я и сам тебе скажу. Матвей. Яна. Костыль.

— Я не знаю никакого Костыля.

— Правильно. Поэтому Матвей и Яна.

— Я этого не говорил.

— Как же не говорил? Только что сказал.

Саша, не отвечая рассматривает комнату ...

Первый:
 
— Мало того, это Яна уже сказала. Она сидит здесь, в соседнем кабинете. Против тебя никто ничего не имеет, тут даже на административку ничего не потянет. Сейчас за пять минут быстренько запишем, что скажешь, и домой поедешь. Ну?

— Я ничего не знаю, я же сказал.

— Сука! — взрывается второй — вы задрали, отсосы! Нас трахают  из-за вас, кошек драных. Говори короче, надоел уже, гнида. Или я тебя трахну сейчас самого.
Где инструмент? — обращаясь к первому следователю. Тот кивает на шкаф у двери.
Первый хватает резиновую, толстую дубинку на столе и тычет ее концом Сашу в лоб.

— В жопу тебе ее засунем, понял? По самую веревочку. И будешь с этой веревочкой ходить, как елочная игрушка. А в камере тебя за эту веревочку будут урки к себе подтягивать. Как тебе?

Саша молчит. Первый:

— Ну?


— Я клянусь, что не знаю ничего. Если вы сами в курсе, вы должны знать об этом. Можно, я схожу в туалет?

— Сейчас все расскажешь и пойдешь

— Я обоссусь.

— Ну, иди, — Первый неожиданно соглашается. — Соберись с мыслями. Не стоит упираться. Одновременно набирает номер старого кнопочного телефона на столе.


ЗТМ.

Монолог 6.

1. Ночью приехали два грузовика, гружённые брёвнами. У грузовиков этих были включены фары, и подъехали они зачем-то с той стороны, которую просматривал противник. Лейтенант погнал нас всех на разгрузку. Я нехотя вышел из шалаша и пошёл к грузовикам, зная заранее, что нас заметят. У меня в голове было только одно слово — «ужас».

Я подошёл к борту «Урала». Три брёвнышка мы успели скинуть на землю. Раздался выстрел миномёта, свист и разрыв. Я залёг, осколки застучали по грузовику. Все солдаты, принимавшие участие в разгрузке, побежали в глубину посадки и попрятались за деревьями. В этот момент лейтенант начал лезть на дерево.

Он сказал: «Мужики, лезьте на деревья! Так безопаснее!»

2. Второй выстрел миномёта по нам. Дерево, рядом с которым висел наш лейтенант, разнесло в клочья. Лейтенант понял, что его идея сомнительна. Он спрыгнул с дерева и попытался в темноте найти лунку окопа. Нашёл. Нырнул туда вниз головой.

3. Сейчас я прерву рассказ небольшой ремаркой о солдате с позывным «Киллер». Киллер не сам себе придумал такой грозный позывной. Он, когда был в Белгородской области на стрельбах, во время выполнения какого-то учебного упражнения поскользнулся на чернозёмной грязи и случайно разрядил очередь в лейтенанта-инструктора. К счастью, только несколько пуль задели лейтенанта и угодили в мягкие ткани ног. Лейтенант не сильно расстроился. С начала войны он не был дома. Получив ранение, не дожидаясь медицинской помощи, он позвонил своей жене. Радостно, с улыбкой на лице, сказал в трубку: «Дорогая, я скоро еду домой!»

2. Так вот: в окопчике, куда нырял лейтенант, был уже схоронившийся на время обстрела Киллер. И каким-то образом лейтенант повредил Киллеру шею. Не насмерть.

Повторим ещё раз: Киллер случайно ранил своего же инструктора-лейтенанта на полигоне.  И уже другой лейтенант, совершенно случайно, ранил самого Киллера.

1. Через день и сам наш командир роты, товарищ лейтенант, получил ранение. Он среди дня вышел на асфальт. Начал стрелять по дрону противника в небе. Стрелковая школа военного училища оставляла желать лучшего; лейтенант выпустил два магазина, но так и не смог попасть. А дрон вполне себе спокойно подлетел и скинул на него гранату....

ЗТМ

Кабинет следователя. Продолжение. В кабинете Саша и уже трое следователей. Третий незаметно сидит в стороне.

Первый:
— Ты когда приехал в Москву?

— Дня четыре назад.

— Зачем?

— Я постоянно сюда езжу. Погулять. Красивый город.

— Когда гулял, встретился с Яной и Матвеем. И вы стали обсуждать одно дело.

— Мы ничего с ними не обсуждали.

— Значит, все-таки встречались, но ничего не обсуждали. Так и запишем.

— Я неправильно выразился…

— Ты очень правильно выразился.

— Нет.

— Вы ничего не обсуждали, но Яна двадцать минут назад тебе позвонила и сказала, что башню взяли. Ну, давай, давай, голубчик, говори уже, короче, я тебе честно скажу, ничего скрывать не буду: нам дали три часа на то, чтоб мы с вами разобрались.
Потому что вы устроили взрыв рядом с большим посольством, пострадала машина посла, а это  — «меж ду на род ный» (по слогам) скандал. Вы подставили нашего с вами президента. — на словах «нашего с вами»  ударение.
— Но это не самое главное. Нам дали полную свободу действий. Знаешь, о чем я говорю? Вот мы можем тебя сейчас выбросить из окна, а потом тебя найдут на дороге, сбитым неизвестным автомобилем, скрывшимся с места происшествия. И никто даже не удивится, что у тебя в каждом глазу по бычку, а в жопе резиновая палка. Веришь мне?

— Верю. Если бы я что-то знал, я бы сказал.

— Как хочешь, мне кажется, ты мне все-таки не веришь.

— Верю.

— Не веришь. Но мы сейчас тебе все докажем.

Второй набрасывает чёрный мешок на голову Саши.

Саша орёт, не подбирая слов — надоели, твари беспредельные твари, он не знает ничего, не знает.

Звонит телефон. Первый снимает трубку и командует Саше

- Замолчи!

Саша орёт, и второй бьёт его по голове. Саша замолкает и падает со стула.

Первый слушает чьи-то распоряжения, кивает головой, показывая на распластанное тело второму. Тот берёт со стола графин и льёт воду на Сашу. Саша стонет, приходя в себя. Первый заканчивает разговор. Кладёт трубку. Второй стаскивает с головы Саши мешок.    

Первый:

— Кровищи-то. Ты ему нос, что ли, сломал?

— Хули ему будет, — не очень уверенно отвечает второй.

В этот момент в разговор вступает незаметный третий:

— Бля, сдохнет он у вас тут. Поехали-ка в лесок…

ЗТМ

Монолог 7.

1. Андреич послал меня в деревню за водой. Но не в ту, куда мы ходили с посадки Снега, а стоящую позади. Шёл я туда не один, а вместе с Марком и Фонарём. На наше счастье, упал туман, и когда мы выходили с посадки, небо было чистым от мин и дронов. Лишь вдали были слышны перестрелки автоматов и пулемётов.

2. Мимо нас проносились БТРы, на броне которых сидело по несколько человек, придерживавших бездыханные тела мертвецов от падений с борта. Через каждые сто метров под кустами или вблизи бетонных конусов и стройных рядов зубьев дракона под плащ-палатками, одеялами и спальниками лежали трупы. На нашем участке фронта у смерти было почти два месяца на то, чтобы наточить косу и собрать урожай.

3. Фонарь, пока мы держали путь, юморил. Поделился, что снял с мёртвого мобилизованного бронежилет. До этого, на выдаче имущества в Белгородщине, Фонаря обделили. Он хоть и был доволен приобретением, жаловался, что плиты в жилете очень тяжёлые. Мобилизованных снабдили тогда броней «модуль-монолит» с изрядным весом, который, насколько я понимаю, не был военным бронежилетом, а предназначался для подразделений Росгвардии. Вообще, мобилизованные зачастую  заходили на позиции на несколько часов.

1. После первых обстрелов и потерь они бросали всё своё имущество и уходили. Куда уходили? Сложно сказать. По их словам, жаловаться в военную прокуратуру и добиваться своих гражданских прав: в военкомате им пообещали, что они будут на третьей линии обороны, и, по их мнению, отправка мобилизованных на передовую — противоправное действие. На наших глазах так уже испарилось несколько рот мобилизованных.


2. Таким, как Фонарь, всегда было интересно походить по позициям, откуда мобики убежали. Как правило, всюду после мобилизованных валялись дешёвые наколенники, тактические перчатки, которые закупали губернаторы регионов. Губернаторы таким образом заботились о своём народе, отправляя им бесполезные элементы снаряжения. В основном же государство одевало мобилизованных, как и нас — юдашкинские бушлаты и советские вещмешки с котелками в солидоле.

ЗТМ.

Стробоскоп – ритмические вспышки. Обдолбанное техно. Зритель видит, как трое избивают привязанного наручниками к столбу. Тело обмякло. Наручники снимают. Тело оседает на землю. Стробоскоп и техно обрываются. Лес. Звуки леса. 
Следователи, устав от тяжелой «мужицкой» работы, закуривают, перетаптываются, поглядывая на Сашу.

Первый присел на корточки рядом с лицом Саши.

— Слушай, Санек, ты приехал, И можешь отсюда не уехать никогда. Ты прекрасно все понимаешь сам. Здесь, знаешь, сколько таких, как ты, закопано? И никто их не ищет. Ничего в этой стране не изменилось и никогда не изменится. Ее надо любить и беречь такую, какая она есть. Понимаешь меня?

Саша со стоном переворачивается с живота на спину, смотрит в небо.

Первый продолжает:

— У вас ничего не получится, зеленые вы дети. Ты знаешь, что Костенко еще в Америке был завербован. Он же агент ЦРУ! Его за это и посадили, потому что он на их разведку работает! У меня даже показания его есть.

Саша, заставляет себя сесть, еле ворочая языком:

— А поедемте, посмотрим. Если есть, я тоже начну давать показания.

Третий:

— Так ты знаешь чего-то?

— Не знаю… но если Костенко агент ЦРУ… я все подпишу.

Третий:

— Никуда мы не поедем, друг, должен на слово поверить дяде. Мы не такси — тебя по городу возить. Говори короче, и поедешь посмотришь. Всю ночь будешь читать. А то привезем тебя, и все заново, так? Давай, рассказывай. Мы даже ничего документировать не будем. И ничего не скажем никому. Договорились?

— Договорились, —  повторил с глупой улыбкой  Саша и замолчал.

Третий

— И?

Саша всё также молчит и улыбается.

Стробоскоп, техно, избиение, во время которого Сашу раздевают. Снимают штаны. Техно резко обрываетя. 

Саша в кровоподтёках:

— Даже Христа не раздевали, гады вы, — плачет.

— Христос, лядь, отыскался, — второй бьёт Сашу.

Третий:
— Эй, хорош, а то, правда, его закапывать придется.

Второй:

— Да ладно, я аккуратно

Стробоскоп, избиение, правда без былого энтузиазма, взлетает и опускается на Сашу резиновая дубина. Следователи уезжают. Музыка меняется на драм–н-бейс. Сашу находят грибники. Тащат. Саша оказывается на операционном столе. Строб моргает реже.

Музыка меняется на:

https://disk.yandex.ru/d/OsbInLqV82bwRA

Мысли Саши пока его оперируют двое медиков. Фонограма.

 «Я не умер».

«И не умру».

«В канаве — не умру»

«Я никого не сдал»

Врач:

—  Чего кричишь? Мы уже ничего не делаем.

— Извините, — неожиданно чистым голосом отвечает Саша.

— Подрался с кем, что ли?

— Подрался. А ногу мою не гипсуете?

— Что ее гипсовать? Просто ушиб. Ты вообще весь синий.

Ставят капельницу и на кровати-каталке увозят со сцены

ЗТМ

Монолог 8.

1. Мы вернулись на Снежную посадку. Она изменилась за время нашего отсутствия. Её несколько дней кряду крыли минами, куча деревьев в щепки, сбиты все остатки листвы, на тропинках — ветки. Мы не понимали, почему именно наш взвод командование тасует по позициям. Кто-то выдвигал мысль, что нас решили использовать как затычку в обороне. С каждым перемещением нас становилось всё меньше и меньше. А люди позади, которых было, оказывается, очень много, смотрели на нас, просто наблюдая.

2. Для меня шоком стало, что батальон у нас огромный. Что это не один наш взвод. Что в деревне по подвалам и домам сидит сотня солдат, и никто нам даже не пытается помочь. Все  только с важным видом стратегов рассуждали о нас. О том, что если мы потеряем очередную лесополосу, то фронт рухнет. Они тряслись за себя, ругая нас. И не помогали. Не сменяли нас на передовой.

Мы давно забыли, что такое отдых, душ, чистая питьевая вода, забыли, что такое хорошо поесть, забыли, что такое спать под настоящей крышей в помещении. Забыли тепло, домашний очаг, забыли, что у нас когда-то была другая жизнь, которая протекала вне этих лесопосадок.

3. Мы забыли, что когда-то слышали нежные голоса подруг, а не постоянную канонаду, свисты мин и грохоты разрывов. Мы пили из луж, делили сигарету на семерых, всего боялись. Смерть была вещественной. Она постоянно трогала нас своими костлявыми пальцами, примеряла свои объятия на наши пока живые тела. Нам объяснили, почему мы вернулись на Снежную, — чтобы мобилизованные не боялись. Чтобы мы удержали эту позицию...

1. Поутру мы курили сигареты, завтракали тушёнкой и варили в котелке чай. Наш покой нарушили пьяный «Колхозник» с каким-то офицером при погонах со звёздами. Они заглянули в блиндаж, и «Колхозник» крикнул нам: «В атаку!» Никто ничего не понял. Мы быстро надели бронежилеты и взяли в руки автоматы. С первого и второго поста подтягивались люди. От нашего взвода тогда оставалось человек пятнадцать. Мобилизованных было около тридцати.

Мы и пятидесяти метров не успели пройти, как со стороны подсолнухов по нам начали работать автоматы и пулемёты. Люди хватали пули, падали на землю. Раненые бросали оружие и ползли назад. Мы с Поваром увидели деда Колю, который лежал на бруствере окопчика. У него были пулевые ранения в руку и ногу. Мы затолкали его в окоп и перевязали. Когда кровь перестала струиться, Коля поковылял обратно в сторону первого поста.

2. Слышались выстрелы гранатомётов и их тихие, в сравнении с миномётными, разрывы. Кто-то пытался отстреливаться по подсолнухам. Хотя никто не видел врага. Возможно, враги толком не видели и нас. Когда посадка покрылась мертвецами, Колхозник, сидевший за деревом и говоривший всё это время по рации, сказал, что нам дали приказ на откат на соседнюю лесополосу.

Мы с Поваром подобрали раненого Данилу и пошли в сторону бетонки. Поначалу все сидели в овраге под кустами. Я смотрел в окровавленные рты, в глаза раненых, и меня охватывала паника. Приехал наш танк, встал на дороге, и туда начали грузить раненых.

Почему-то и Колхозник вместе с рацией залез на броню.  Когда танк уехал, началось движение людей в сторону посадки Тулы. Нужно было пройти по дороге около километра. Мы бежали. Под огнём миномётов и танков. Под пристальным наблюдением дронов, которым только и успевали менять аккумуляторы и вешать на них гранаты, уготованные для нас. Раз за разом я слышал жужжание винтов, щелчок сбросника и думал: сейчас я умру. А граната падала не в меня. Разрывалась то в десяти метрах, то в пятнадцати.

3. Мы пытались довести Данилу до точки эвакуации. По какой-то причине ему не нашлось места на танке. Нам оставалось пройти всего несколько сотен метров до Тулы, когда медики, дежурившие в бронемашине, завели мотор и умчались в тыл. Кто-то из нас продолжал идти с ранеными до смывшихся медиков. Видимо, медикам  стало страшно от прилётов. Мы не знали, что делать.

Мы кружили от блиндажа к блиндажу, от окопа к окопу, старались рассосаться вблизи полосы и ждать сумерек, когда у врагов пропадут глаза и интенсивность стрельбы уменьшится. На этой карусели нас становилось всё меньше и меньше. В одном из окопов у дороги я наткнулся на Дамира. Он сказал, что пойдёт за мной. Что ему спокойнее со мной. Я ему говорил, что и мне страшно. Меня трясло.

1. Он сказал, ему всё равно спокойнее со мной. Взял меня за руку, мы сплелись пальцами. Я сказал: «Беги за мной, всё будет хорошо». А мины сыпались с неба, разрывались в метрах от меня, я падал и падал на землю, сквозь закрытые веки видел вспышки и выживал.

Примечание: «Дамир» подходит в бойцу номер один и берёт его за руку. Со слов «мы решили чуть отбежать» чтец и Дамир идут через всю сцену.

Приехал наш танк, попытался откидать снаряды по врагам. Вскоре заглох. Экипаж спешился и пустился в бегство. Танк срисовали враги и усилили огонь по дороге. Мы решили чуть отбежать от такой жирной цели. От окопа к окопу продолжалось наше бегство. От канавы к канаве. От воронки к воронке. И когда я почти уже выдохся, мы сидели с Дамиром и ещё каким-то пацаном, переводя дух. Чуть отдышавшись, я встал и крикнул, обращаясь в первую очередь к Дамиру: «За мной!» Два миномётных разрыва. Есть полминуты добежать до бетонного конуса, стоящего у дороги. Я бежал, не оглядываясь назад, И я смог.

2. Только я упал на землю внутри этого стакана из бетона, как рядом начались новые прилёты мин. Я не мог вымолвить и слова двум парням, уже сидящим там. У меня была одышка. Я ничего уже не понимал. Смотрел тупыми глазами и остатками ума догадывался: за мной никто не побежал. Дамира нет.

3. Я видел через амбразуру, что вдоль дороги бегут в сторону тыла какие-то солдаты. И вдруг новый для того дня звук. Бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам. Выходы РСЗО «Град». Восемь ракет, которые упадут в шахматном порядке и покроют площадь, примерно равную футбольному полю. Реактивный гул, грохот первого, второго — и так до восьмого заряда.

1. Осколки стучатся в бетонный конус. Второй залп. Ещё восемь ракет падают рядом, ближе. И третий залп. Упавший в десятке метров от нас. Земля дрожала, каждая ракета была как сильный удар по голове. По дороге два связиста пытались подтянуть кабель полёвки. Одному связисту оторвало руку, и он истёк кровью, а второй словил в себя десяток осколков и моментально умер.

2. Снова жужжание дронов. Снова сброс гранаты. Крики. От одних гранат, брошенных с неба, погибло пять человек. И десяткам перебило ноги и изранило всё остальное. Кто-то ещё утром умер во время стрелкового боя в ходе нашей так называемой атаки. Кто-то умер от стрельбы миномётов и танков. А кого-то зацепил «Град».  Смерть осталась довольна своей жатвой...

Резкий, сробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ

Сцена в ресторане. Безлетов и Александр. Саша забинтованный, и потому он похож на бойцов из монолога 2.

Безлетов:
— Нет, вы, конечно, прекрасный цветок в политике, уникальный, —— но что вы хотите? Знаешь, я готов тебе признаться — я был за вас долгое время, пока вы были равно далеки и от «левых», и от «правых», и от патриотов, и от либералов. Мне показалось, что вы пришли, чтобы создать новую почву, взамен старой, потерявшей свое плодородие, вообще все потерявшей.

— Кроме могил, — Саша.

— Да-да, кроме могил, — Но последнее время мне начинает казаться, что вы соскальзываете… ну, условно говоря, в черносотенство. Нет? Я, конечно, не о митинге и взрыве у посольства говорю. Пиндосов давно надо поставить на место. И естественно, я не говорю о том, что вы собираетесь «бить жидов» — слава Богу, от вас этого ждать не приходится. Но от вас исходит такое ощущение, что вы никак не можете выбраться из догм этих престарелых, никчемных идеологий, что все существование Руси, начиная от… Василия Третьего или Иоанна Грозного — и вплоть до большевиков — витали над страной, ничего, кроме крови и хаоса, не принося.

— Откуда тогда вся эта страна взялась, если… кровь и хаос… —  Саша слегка шепелявит. В лесу у него выбили зуб.

Безлетов:
— Она из этой крови и из этого хаоса слеплена, это же очевидно, и история каждые сто лет повторяется, ходит по кругу, сначала кровавый мороз, потом оттепельные сопли, потом хаос, потом кровавый мороз… И так далее…

— Ну, пусть будет так, мне все равно,

— Как «все равно»? А зачем тогда вы? Что вы делаете? Опять хотите кровавого мороза? Вот лично ты — ты можешь сформулировать вашу идею?

Саша пожал плечами.

— Понимаешь, — не унимался Лева, — я хочу видеть в «союзниках» футуристическую антропологию, а вы говорите только о навязшем в зубах «национальном будущем».

— Хотя нации никакой нет, — подсказал Саша,

— Саша, голубчик, ты меня упрощаешь, напротив, нация есть — она просто жаждет освобождения. Не нужно создавать новой нации, нет. И не нужно заселять страну чужаками. И не нужно самим уходить в резервации, чтобы сберечься. У нас уже есть народ. Но не тот, что бьет себя в грудь и кричит про «Рас-сею». Те, кто кричат, — они, в сущности, чужаки. Нахлебники. Народ — другой. «Новый-хорошо-забытый-старый», я бы его назвал. Понимаешь? Вот те люди, что мирно сеют и мирно пашут, и всех видели в гробу — и «почвенников», и «космополитов» — потому что они только мешают пахать и сеять.

— А чем этот «новый-хорошо-забытый-старый» народ противоречит коробящей тебя идее «национального будущего»?

— Потому что идея «национального будущего», Саша, подсунута вам злыми и неопрятными «почвенниками» и противоречит антропологии. Эволюции противоречит! Она, эта идея, продолжает этот вечный круг — от крови до хаоса, о котором я тебе уже говорил.

— А у тебя есть другая идея?

— Саша, я который раз тебе повторяю — нужно вырваться из этого круга, отринуть и «славянофилов», и «западников», и остаться в изначальном виде, без всего этого наносного…

— Что нанесла русская история за тысячу лет, — закончил Сашка в тон собеседнику, в сотый раз удивляясь нездоровому обилию буквы «с» в русском языке.

— Это отдельный вопрос, Саша, что она нанесла. Очень много для того, чтобы помочь постичь мир, но очень мало для того, чтобы жить в этом мире.

— А мне хорошо живется.

— Да, особенно судя по твоему цветущему виду.

— А я живу не в России. Я пытаюсь ее себе вернуть. У меня ее отняли.

— Одни палачи отняли Россию у других палачей. И неизвестно еще, какие из палачей лучше. Нынешние тебя хотя бы в живых оставили.

— Это вообще неважный вопрос — кто бы оставил меня в живых, — раздражается — Я готов жить при любой власти, если эта власть обеспечивает сохранность территории и воспроизведение населения. Нынешняя власть не обеспечивает. Вот и вся разница.

— Да здесь, в этой стране, кровь всегда текла непомерно и жутко, Саша, о чем ты говоришь...

— Лева, отстаньте, — «всегда текла», а бабы рожали и рожали, и народу ни разу меньше не становилось. Аккурат на всю страну хватало. И вот теперь вдруг перестало хватать.

— Потому что рожать надоело! Сколько можно кормить эту ненасытную «русскую идею» своими детьми!

— Только они и думают о русской идее, когда рожать не хотят.

— Саша, не злись...

Резкий, сробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

Монолог 9.

1. Лёня Бронежилет прибежал в конус, сказал, что нашего взвода больше нет. Тамерлана посекло миномётом. Повара, Сашу и Серёгу изрешетило сбросом. Бронежилет довёл меня до деревни, в дом Старшины. Там меня помощники Старшины отпоили горячим чаем, пытались накормить, но еда сразу же выходила из меня.

2. Я не видел Старшину уже несколько месяцев. Это был тот коренастый мужик из школы, который шутил над длиной моих волос.

3. Я прожил самый худший день своей жизни. За один день я попал под автоматы, пулемёты, гранатомёты, миномёты, танки, побегал от дронов с гранатами и в довершение выдержал несколько залпов РСЗО «Град». У меня очень сильно болела голова. Меня трясло, я заикался. Сознание помутнело, и мне казалось, что изображение поступает в мозг с каким-то опозданием. Я не понимал, где я нахожусь.

1. Я пил чай трясущимися руками, пил, руководствуясь исключительно рефлексами: ведь в далёком детстве бабушка и мама учили держать стакан руками, открывать губы и вливать в себя чай. В дом вернулся Старшина, который весь день возил раненых. Он увидел меня, узнал, посмотрел на мои ещё больше отросшие волосы, назвал меня по имени и сказал: «Столько времени прошло, а ты так и не постригся...»

Примечание: прочитанный текст тут же проигрывается. Из темноты сцены к бойцу 2 подходит затраханный старшина, внимательно смотрит, треплет его по волосам и произносит: «Столько времени прошло, а ты так и не постригся...»      


2. Я смотрю на Старшину, выплываю из своего болота и вдруг вижу мир вокруг. Осознаю эту шутку. Начинаю смеяться вместе со всеми вокруг. Мне иногда кажется, что только эта шутка позволила мне не сойти тогда с ума.

Резкий, сробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ

Продолжение сцены в ресторане с Безлетовым

Безлетов:

— Нет, ты скажи, есть у вас идеология? Или вы просто валяете дурака, используя убогий словарный запас всего этого отребья красно-коричневого?

— Во-первых, они не отребье, Лева, Во-вторых… а во-вторых, никаких идеологий давно нет… В наше время идеологичны… инстинкты! Моторика! Интеллектуальное менторство устарело, исчезло безвозвратно.

— А как же твои красно-коричневые?

— Ни почва, ни честь, ни победа, ни справедливость — ничто из перечисленного не нуждается в идеологии, Лева! Любовь не нуждается в идеологии. Все, что есть в мире насущного, — все это не требует доказательств и обоснований. Сейчас насущно одно — передел страны, передел мира — в нашу пользу, потому что мы лучше.
Для того чтобы творить мир, нужна власть — вот и все. Те, с кем мне славно брать, делить и приумножать власть, — мои братья. Мне выпало счастье знать людей, с которыми не западло умереть. Я мог бы прожить всю жизнь и не встретить их. А я встретил. И на этом все заканчивается.


— Но это анархизм какой-то...

— Лева, мне просто не хочется тебя обижать, не хочется, но я скажу. Это не анархизм. Это — предельная ясность.

Мне, Лева, предельно ясно, что мы — красно-коричневая партия. Мало того, Лева, вот тот «новый-хорошо-забытый-старый» народ, который ты наделил столькими прекрасными качествами, и трудолюбивый-де он, и добрый, он тоже самый что ни на есть «красно-коричневый». Ты его себе придумал, его нет. Он сам себе выбрал эту судьбу, и она ему, наверное, нравится.

— Ему нравится, что вся его история — это смена властью способов пыток? – Безлетов злиться. — А когда он, этот народ, вконец звереет, он начинает «бить жидов».

— Ой, Лев, ну давай не будем об этом… Русские вообще не знают, кто такие евреи и что они существуют в природе. Еще десять лет назад один из тысячи знал, что Марк Бернес это, оказывается, еврей. И уж тем более Утесов. Антисемиты в России во все времена были либо хохлы… с фамилией, скажем, Гоголь, или, например, Чехов, или Булгаков… либо поляки, с фамилией Достоевский… На худой конец, какой-нибудь Лавлинский… Блок еще, голландец, как о нем говорили, тоже… А теперь еще Куняев, который, скорей, в татарву пошел родом… Остальные антисемиты в России — сами евреи И вообще мне это неинтересно.

— Так-таки евреи?

— В крайнем случае, сумасшедшие или неудачники,

— А если вся страна состоит из сумасшедших и неудачников? — не без ехидства поинтересовался Безлетов.

— Я не знаю, что это за страна… Среди евреев, к слову, неудачников меньше, чем среди русских, а сумасшедших больше.

Безлетов замолчал, насупясь, дышит глубоко, через ноздри.

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ

Монолог 10.

Читают по очереди три девушки из 5 монолога.
 
1. «Хочешь секрет? Пожалуйста. Не принимай его на свой счёт. Проблема была во мне. С того момента прошло время, сейчас это уже неактуально. Так вот, с моей поездки в Америку в конце июня до ноября того года я ни с кем не встречалась и не спала даже на один раз. Были попытки, я сливалась. Было много планов на Америку, я была одна и могла позволить себе всё, что угодно, в отношениях с мальчиками. Но с того момента, как мы встретились, до четвёртого декабря того года, когда я познакомилась с ним, я не думала ни о ком, кроме тебя.

2. Я старалась не прерывать с тобой общение, мне было важно сохранить и удержать момент, когда мы были вдвоём. Чтобы по прошествии трёх месяцев между нами ничего не изменилось. Я так сильно боялась тебя потерять, что не могла сближаться ни с одним мальчиком, с которым знакомилась. В каких-то случаях я даже пыталась, но была слишком навязчива, чтобы поскорей доказать себе, что всё хорошо, я в Америке, я свободна, я могу делать, что хочу. Но даже так не получилось.

3. Ты отдалялся. Я плакала. Однажды мы в очередной раз поссорились, и ты меня заблокировал. Я плакала в кафе, ко мне подошла девушка и протянула салфетки. Пришлось сказать, что это аллергия на пыль. Я не знала, почему я испытывала то, что испытывала, и что могло бы быть дальше между нами. Я много думала о нас. Ни один из вариантов отношений не подходил. Просто хотелось провести с тобой вечность. У меня такое чувство было впервые, и больше его никогда не было. И вряд ли будет.

1. Я покупала тебе подарки в каждом городе, в котором была. Подписывала открытки. Тогда думала, что проблема во мне. А я уже не представляла, как вернусь в ту Россию, где не будет тебя. Мы перестали общаться. В последний день перед отъездом я собрала все твои подарки в коробку и оставила на обочине. Открытки порвала и выбросила. Я хотела не думать о тебе, не любить, но не выходило. После приезда я была нацелена найти тебе замену. Но, как понимаешь, когда ищешь, ничего никогда не находишь. Всё было не то. Все были не те. Я так хотела вернуться в тот день, когда мы напились пива в моей квартире, целовались и засыпали в обнимку на этом несчастном матрасе...

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ

Продолжение сцены в ресторане с Безлетовым

Саша:

— Дело совершенно в другом, то, о чем мы заговорили, тема совершенно наносная, даже навязанная, — хочет сказать  «навязанная вами»,  но не говорит  — и о ней вообще надо забыть.

— И в чем же дело?

— А дело в том, что есть только родство, и ничего кроме. Понимание того, что происходит в России, основывается не на объеме знаний и не на интеллектуальной казуистике, используя которую можно замылить все, что угодно, любой вопрос, а на чувстве родства, которое прорастает в человеке уже, наверное, в детстве, и потом с ним приходится жить, потому что избавиться от него нельзя. Если ты чувствуешь, что Россия тебе, как у Блока в стихах, жена, значит, ты именно так к ней и относишься, как к жене.

Жена в библейском смысле, к которой надо прилепиться, с которой ты повенчан и будешь жить до смерти. Блок это гениально понял — о жене. Мать — это другое — от матерей уходят. И дети другое — они улетают в определенный момент, как ангелы, которых ты взрастил. А жена — это непреложно.

Жена — та, которую ты принимаешь. Не исследуешь ее, не рассматриваешь с интересом или с неприязнью: кто ты такая, что ты здесь делаешь, нужна ли ты мне, и если нужна — то зачем, но любишь ее, и уже это диктует тебе, как быть. И выбора в этом случае не остается никакого. Неправда, Лева, когда говорят, что жизнь — это всегда выбор. Все истинное само понятие выбора отрицает. Если у тебя любовь, скажем, к женщине, у тебя уже нет выбора. Или она, или ничего. И если у тебя Родина… Здесь так же…

Примечание: на протяжении всей сцены в ресторане  к столу переодически подходит офицантки. Собеседники пьют и закусывают.
Во время реплики про «Родину и жену», начинает звонить церковный колокол. К службе. Звук доносится из-за закрытого окна. Он приятен. 

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ

Монолог 11.

1. У одного пацана, который пришёл на отдых с посадки Тулы,  очкарика, с кем я бежал за АГСом, Стаса, был день рождения. Ему исполнялось девятнадцать лет. Он был альтернативщиком. То бишь тем, кто  заключил контракт на два года вместо года прохождения срочной службы. И сделал он это до войны.


2. У Стаса была проблема — он потерял очки и не видел без них. Лёха узнал про очки и про то, что у Стаса день рождения. Он отвёз его на машине в город, купил ему всяческих сладостей и приобрёл для него какие-никакие окуляры, чтобы тот хоть что-то видел. Лёху никто об этом не просил. Он это сделал по собственному желанию. Потому что был таким человеком.

3. Как-то днём мы с Лёхой стояли на крыльце и курили. Рассуждали о нашем мире. Он сказал, что хотел быть за справедливость, и поэтому пошёл на войну добровольцем. Стас приходил, как правило, с другими ровесниками. Они втроём жили в одном блиндаже на Туле. В деревню откатывались мыться, стираться, отдыхать у Старшины в доме.

1. И если у товарищей Стаса была надежда — скоро истекала их полугодовая командировка, и они возвращались в родные ракетные полки, то Стас был именно что официально переведённым в мотострелки. Он редко выражал эмоции и всегда был спокоен. Кто-то над ним посмеивался, но я, наоборот, восхищался его внутренним стержнем, никак не соответствующим внешности: пусть он пухлый, пусть носит очки, он очень спокойно реагирует на внешние раздражители, я не видел у него и тени страха.

2. Стас, рассуждая о страхе, прилётах, взрывах и пулях, говорил: «Если суждено». Тут люди часто становились фаталистами. Говорили, что бояться нет смысла. Своей пули не увидишь, своей мины не услышишь. Это позволяло не поддаваться панике и делать свою работу. Мне было тогда искренне интересно, что суждено Стасу. Пройдёт ли он эту войну, выживет ли. Я забегу несколько вперёд в рассказе о нём.

3. Стас получил ранение в начале двадцать третьего года. Он ненадолго вернулся домой. Повидался с родителями. А потом его отправили обратно на фронт. Он не был трусом, повторюсь. Говорили, Стас был очень печален после побывки по ранению. Он мало говорил, но окружающие видели его тревогу и грусть: эта проклятая война продлится ещё десять лет, и ничего в жизни у него не будет, только окопы, прилёты — и всё. Мужики пытались его подбодрить. Говорили: «Тебе же только девятнадцать...»

1. В конце двадцать третьего года Стас подорвал себя гранатой. Ему тогда уже исполнилось двадцать. Он не выдержал этого всего. Война сожрала его молодость и душу. У войны получилось сломать человека. Довести до отчаяния. Он не был слабым. Он просто устал гнить в окопе с мышами и быть лишь целью для вражеской артиллерии и дронов. Он хотел быть человеком. И так получилось, что он выбрал смерть

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ.

Продолжение сцены в ресторане с Безлетовым, Сашей и Аркадием Сергеевичем.

Безлетов:

— А что такое либерализм, Саша?

— Если соскоблить всю шелуху, в России он выглядит как идея стяжательства и ростовщичества, замешанная с пресловутой свободой выбора, от которой, впрочем, вы легко отказываетесь во имя сохранения, так сказать, экономической составляющей либеральной идеи.

— Я что, занимаюсь стяжательством и ростовщичеством?

— В нашем споре вы уверенно принимаете сторону людей, занимающихся именно этим и в этом видящих цель своей жизни.

— Но свобода для меня все-таки важна, Саша, куда важнее, чем, например, для тебя. Ты даже не знаешь толком, что это такое.

— Меня не волнует ваша свобода, меня волнует моя родина, ее почва, ее дети, ее рабочие, ее старики. Ваша свобода меня не волнует.

— Фашизм все-таки предпочтительнее вам, сознайтесь? (весело, собеседник его забавляет)

Саша положил вилку в тарелку.

— О, как вы любите это кипящее слово — «фашизм»! Как вы любите им шипеть! Клянусь, у вас с этим словом сладострастные отношения. Оно вам снится. Ни один из моих друзей никогда не произносил это слово, ни разу. Я и не вспоминаю этого слова, пока вы его не произносите.

— А с чего ты взял, что я вас считаю фашистами? Поначалу было опасение, но быстро прошло. Вы не фашисты. Вы хулиганье. Вы никогда не дотянете до фашистов. В лучшем случае, вы можете их плохо изобразить.

— И сдается мне, кое-кому это выгодно, — к столу подходит  жовиальный человек с губами словно покрытыми плёнкой с кипяченого молока, и оттого кажушиеся чересчур, неприятно живыми, из мяса.
Человек явно начальник Безлетова. Собственно, весь этот обед был устроен Безлетовым, чтобы познакомить большого Человека и Саньку.

Безлетов:

— Аркадий Сергеич. Мой молодой друг — Александр Тишин, —

— Я уж понял, понял, по глазам узнаю их злую породу  — и по хозяйски садится за стол.

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ

Монолог 12.

1. Мало кто остался в строю из тех, с кем мы в одно время подписали контракты. Из пятидесяти восьми человек можно было сыскать лишь семерых. Из общих проблем у нас было полное отсутствие заработной платы: никому не заплатили и рубля за наши почти полных три месяца пребывания на фронте. Один из офицеров, начальник отдела кадров, когда мы подошли к машине, где он сидел, и принялись за рассказ о наших проблемных вопросах, сказал: «Вот мой совет, валите отсюда, пока не поздно, парни»....

2. Первым, кто выбрался с войны, был Ученик, работавший к тому времени в мастерской ремонтной роты в городе. Ему одобрили отпуск на десять дней, и он выехал на Большую землю. Там он связался с военными юристами, описал комплекс проблем, связанных с его службой — он хотел уволиться по истечении контракта и хотел денег.

3. Юрист ему объяснил, что, скорее всего, уволиться официально через рапорт об увольнении не получится. Он дал лишь человеческий совет: «Ваши контракты — ерунда. Вы подписывали их в палатках в каком-то лесу, в ваших частях даже не знают о вашем существовании, и юридически вас вообще нет. Просто езжайте домой, работайте на обычной работе и не появляйтесь в военкоматах и воинских частях». Ученик послушал советы военного юриста и попросту остался у себя дома.

ЗТМ.

Продолжение сцены в ресторане с Безлетовым, Сашей и Аркадием Сергеевичем.

Аркадий Сергеевич уселся за стол, а Саша все смотрел на его губы — тем более что губы как-то неустанно шевелились, даже когда сам Аркадий Сергеевич молчал.

То он читал губами меню, то просто перебирал ими — словно хотел найти подходящее для зачина слово и, попробовав на вкус несколько, не умел отобрать самого нужного. На вид он казался старше Безлетова. За сорок, наверное, ему было.

Безлетов:

— Обедать будешь?

— Не, я вот коньячку с бутербродиком,

— Будешь коньячок? — спросил он у Саши.

— Обязательно.

Бутерброды и коньяк принесли быстро.

— В России от добра добра не ищут, но ищут от беды — беду, — сказал Аркадий Сергеевич, выпив. Обращался он исключительно к Саше — Пока мы сами этого не поймем — ничего не изменится, — продолжил Аркадий Сергеевич — Мы с тобой куда большие соратники, чем, например, я и Алексей свет Константиныч. Потому что мы с тобой — оба! — патриоты. Для нас и Жуков — святое имя, и Деникин — святое. А Безлетов чуть что начинает пальцы ломать — тот ему одним нехорош, этот другим плох.

— Да все хороши, — отмахнулся Безлетов без раздражения.

— Все тебе хороши, конечно, — в свою очередь отмахнулся Аркадий Сергеевич. — О чем с Безлетовым разговор ни заведи, — вывернутые губы вновь нацелились на Сашу, — он во всем будет ковыряться, как аллергик на званом обеде. А для нас история родины нашей — вся дорога. Да, Саня?

Саша даже не кивнул, но Аркадий Сергеевич удовлетворенно подтвердил:

— Вот так-то, — и съел бутерброд при этом. — И всю эту ломку мерзкую, что затеяли в свое время горе-реформаторы, мы оба с тобой ненавидим. А я еще в отличие от тебя на баррикадах был в одном приснопамятном году, среди прочей «красно-коричневой сволочи». И по мне из танков стреляли! И я, Саня, до сих пор не простил им этого. И будет еще время — сквитаемся. Но не сегодня. Потому что сегодня — нельзя.


Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ.

Монолог 13.

1. Тридцать первого декабря на Гору прибыл комендант города с грозным позывным «Дизель». Полковник военной полиции. Долгожители Горы от него прятались. Дизель обратил внимание на нашу троицу. Решил с нами поговорить. Мы рассказали нашу печальную историю. Дизель её внимательно выслушал. Обдумав, он сказал: «Ребят, вы какие-то странные, садитесь-ка на КамАЗ, вас отвезут в место, где вам помогут».

2. Мы сели в КамАЗ. Я прекрасно понимал, куда нас сейчас отвезут. В подвал на краю Луганской области. Всё, что я слышал о том подвале, не внушало мне оптимизма. Переживания мои оказались напрасными. Все слухи о подвале были ложью. Нас привезли в оздоровительный санаторий.

3. В Зайцево. Когда мы выгрузились из КамАЗа, нас построили в ряд. Сотрудники военной полиции прекрасно понимали, что война могла навредить нашему здоровью, и первым нас решил подлечить врач-невролог. Врач-невролог в маске и без опознавательных знаков, видя по дёрганым ногам и дрожащим рукам привезённых никудышное состояние здоровья, поставил быстрый диагноз: нервная система страдает практически у всех посетителей.

1. Незамедлительно он прописал  лечебный курс шоковой терапии, пустив через страдающие болезнями тела разряды тока. Невролог спросил после процедур у тех, кого не полечил, с явной заботой в голосе: «Кому ещё?» Все остальные, судя по молчанию, были здоровы. После восстановления испорченной нервной системы нам решили устроить экскурсию по санаторию. На наши глаза надели повязки и отправили нас на прогулку в позе, которая, судя по всему, восстанавливает нарушенную ношением бронежилета и прочих тяжестей опорно-двигательную систему.

2. Лечебная поза назвалась «ласточкой» и использовалась, насколько я знаю, в не менее известном санатории «Чёрный дельфин». Бродя по пространствам на улице и по сети коридоров ласточкой, я не мог нарадоваться. Я исполнил мечту многих людей, начиная с Икара: был окрылён и стал подобен птице. Сама экскурсия была очень интересной, и быть может, из-за повязки на глазах Зайцево напомнило мне разом ночную Москву, ночной Петербург и ночной Париж при условии, если бы в этих городах выключили бы электричество или перебили все лампочки.

3. В конце экскурсии меня ждал очередной приятный подарок — обещанные беседы с психологами после командировки. С моей спины сняли крылья и из позы ласточки поставили меня в не менее интересное положение. Эта поза чем-то напоминала армейское «полтора». Я широко раздвинул ноги и придерживал тыльными сторонами ладоней стеночку напротив себя.Психолог уважительно обратился ко мне. Будто я какая-то важная персона. Он даже употреблял местоимение «Вы»:

1. «Вы кто? Зачем Вас сюда привезли?» Он хотел узнать меня получше, чтобы у него получился хороший психоанализ! В расслабленном состоянии, чувствуя себя после экскурсии превосходно, я рассказал психологу о своих тяжёлых трёх месяцах на фронте. Он меня не совсем понял, поскольку сознание чуть затуманилось от подобного грустного рассказа, и прежде чем снова выслушивать моё повествование, он решил меня пожалеть — психолог со спины утешил меня кулаком. От человеческого тепла в моей душе снова зажёгся огонь надежды.

2. Психолог помог мне подняться с пола в конце беседы и спросил: «То есть ты хрен пойми как и где заключил контракт, не получаешь денег, служишь вообще не там, где надо?» Я ему отвечаю: «Так точно!» Психолог сказал: «П...  Зачем тебя привезли сюда?» Я не нашёл, что ответить. Я бы хотел посмотреть ему в глаза, да только повязка сильно мешала мне разглядывать благодетеля, вернувшего мне боевой настрой.

3. Психолог сказал, чтобы меня увели. Два других сотрудника вновь окрылили меня и сделали птицей. В позе ласточки я долетел до какого-то подвала, где с меня сняли повязку и провели за дверь.В подвале было несколько секций и валялись палеты на полу. На палетах лежали люди. Я сел. Через какое-то время за то, что люди нарушили, видимо, лечебный режим санатория, испортив тем самым здоровье всем присутствующим, медперсоналом было принято решение ввести дополнительные лечебные процедуры: ингаляцию газовой гранатой «Черёмуха».

1. Опытные пациенты, видимо, уже бывшие на подобных ингаляциях, разом перебежали в отсек, где вдыхание лечебной смеси приносит наибольшую пользу. Когда газ рассеялся, я вернулся к палете. Все легли. Никто не разговаривал. Где-то спустя час, судя по радостному вою сотрудников военной полиции, наступил Новый год.

2. Я думал о тебе в ту минуту. Ты, наверное, с ним. Встречаете новый, двадцать третий год. Вам, наверное, хорошо. Всем моим знакомым людям, наверное, сейчас хорошо. Я не верил, что существует страна, где сейчас спокойно едят оливье, пьют шампанское, запускают салюты и гуляют вокруг украшенных ёлок. Если это так, если это всё существует, то раз я лежу на этой палете, значит, что-то я не то сделал. Что-то очень плохое. Я не понимал, в чём я виноват? Пошел на войну добровольцем и воевал за свою Родину?

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке или что-то подобное.

ЗТМ.

Продолжение сцены в ресторане с Безлетовым, Сашей и Аркадием Сергеевичем.

— Кто так сказал? — спросил Саша для того, чтоб хоть как-то поддержать разговор. Ему, по правде, было все равно, кто так сказал. —  Что сегодня — нельзя, что время баррикад кончилось?

Безлетов:

— Раскрой глаза и увидишь сам, Саня, — влюбленно ответил Аркадий Сергеевич. — Россия не вынесет еще одной ломки — сама разломится на части — и уже никаким совком ее не собрать тогда. Что еще держит всю это громадину на полконтинента, посуди сам? Ни общего Бога, ни веры в будущее, ни общих надежд, ни общего отчаянья — ничего нет, ни одной скрепы! Только власть! Да, да, Саня, вижу твое негодование.

Саша в это смотрит любовно на бутерброд с икрой.

— Но это правда. Дурная, косноязычная, лживая — но все-таки хоть немного русская, хоть чуть-чуть вменяемая. Там хорошие есть мужики, Саня, они все понимают, все. Мужики, которые колхозы поднимали своими руками, заводы возводили — вот те самые, старой закваски — они все постепенно вернулись во власть. Они потихоньку, понемногу выправят все, вылезут из ухабины и нас вывезут, Саня…

А если вы… — Аркадий Сергеевич выпил еще немного и какое-то время сидел, сжав зубы крепко. — Ну а потом вас, конечно, используют, как пугало, — сказал он. — Чтоб детей русских пугать. И еще как-то используют. Только и делают, что используют. Хрен его знает, кто вам только деньги платит. Кто вам платит-то?

Саша вдруг зевнул, глядя в глаза собеседнику, и, выдохнув, ничего не ответил.

— Саня, я вижу тебя — так вот, лицом к лицу — первый раз в жизни, — Аркадий Сергеевич, перейдя почти на шепот. — Но мне кажется, что я одну вещь в тебе уже понял. Тебе хочется, как в детстве, — быть ни в чем не виноватым.

— Хочется. И я во всем прав.

Аркадий Сергеевич замолчал и долго жевал губами. Безлетов доедал свое второе, ловко орудуя ножом и вилкой.

— В чем именно? — спросил, наконец, Аркадий Сергеевич.

— Например, в том, что сегодня «революция» и «Россия» — это равнозначные и равновеликие понятия. Россия немыслима больше вне революции и без революции.

— А еще в чем?

— В том, что от вашего поколения не останется и слова, которое можно за вас замолвить. Труха вы гнилая ...

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ.

Монолог 14.

1) Через пять суток нас троих выпустили из подвала. Я вдыхал свежий воздух. Смотрел на тонкую корку снега. На небо — серое и бездонное. День был не таким уж и ярким, но в глазах кололо, когда я смотрел на свет. Нас построили в здании, где, видимо, проходил допрос. Перед нами стояло два человека. Опознавательные знаки были лишь на одном — звёзды майора на погонах. Майор молчал. Говорил другой. Он немного виновато перед нами ходил. Говорил, что мы должны сделать какие-то правильные выводы и не попадать сюда вновь. Ещё говорил, что нам осталось совсем немного, мы победим и поедем по домам


2) Утром нас накормили, дали блок сигарет в дорогу и усадили в ещё один КамАЗ. Мне становилось страшно от количества солярки, которое истратили на перемещения нашей тройки, смысла которых я не вполне понимал. И вообще, я осознал вдруг, что моя привычка садиться в КамАЗы к незнакомым дядям ничем хорошим не заканчивалась, и мне стоило бы этот момент начать контролировать.

3) Большая Россия встретила меня метелью, тёмными полями, яркими заправками вдоль ночных дорог и мчащимися навстречу машинами разного свойства: и военными, и гражданскими. Я совсем не читал новостей, даже не мог представить себе, как изменилась моя Родина за почти четыре месяца моего отсутствия. Может, всех моих друзей уже мобилизовали и весь родной город опустел. Без всяких проблем мы пересекли КПП полка, вошли в штаб и начали разбирательство.

1) Во-первых, выяснилось, что никто обо мне ничего в принципе не знает. Когда я достал военный билет и свой экземпляр контракта о военной службе на три месяца, мне сказали, что контракт не имеет юридической силы,поскольку на нём стоит неправильная печать и подписывал его человек, не имевший на это полномочий. Ни в каких полковых списках я не значился.

2) Во-вторых, мой рапорт об увольнении отвергли. Сказали, что в стране мобилизация, а я не доброволец, а чуть ли не штатный военный, поскольку контракт заключал с Министерством обороны. Интересно получалось! Штатный военный, которого нет в штате. В-третьих, мне сказали, что ежели я хочу начать получать зарплату, мне нужно подписать задним числом новый контракт. В-четвёртых, выяснилось, что никаких последствий моё бегство из того лагеря на краю Луганской области не имело, потому что всем на меня плевать.

3) Мне предложили поселиться в казарме для добровольцев и мобилизованных. Там я встре тил многих своих старых знакомых, которые очутились здесь после получения ранений. Чудру, Святого, Зёму, Деда и ещё нескольких человек, с кем в один день заключал контракт. Самой неожиданной стала встреча с Андреичем. Я сначала не узнал его без бороды и усов. Мы обнялись. Я начал задавать глупые вопросы, надеясь, что используя весь свой жизненный опыт, мой старший товарищ даст мне ответы: почему контракт у меня закончился, а увольнять не хотят? почему денег не платили? почему подписал контракт с одной частью, а воевал в составе другой? Почему мне говорят подписывать задним числом новый контракт?

1) Андреич мне дал исчерпывающие объяснения: «Дружище, тебя выбросили в лесу с автоматом в направлении прорыва врага, думая, что ты из этого леса не выйдешь. Поэтому тебя никак не оформили, поэтому денег не платили, и в этом всё дело». Мне стало грустно. Но всё же я вышел из этого леса живым, а значит, ещё не поздно что-то изменить. Вообще, все были удивлены моему появлению. Ещё больше они были удивлены тому, что я смог пройти этот путь без ранений...

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ

Санька тренькает на гитаре в комнате с «бабушкиным ремонтом». Куда-то собирается. Недопитый чай. Винтовка или охотничье ружьё стоит прислонённым к столу.
Голос у Саши чистый, но тихий, слабый, слегка дребезжит. Стесняющийся публики бард. Стихи Есенина.

«Мы теперь уходим понемногу
В ту страну, где тишь и благодать.
Может быть, и скоро мне в дорогу
Бренные пожитки собирать.
Милые берёзовые чащи!
Ты, земля! И вы, равнин пески!
Перед этим сонмом уходящих
Я не в силах скрыть моей тоски.
Слишком я любил на этом свете
Всё, что душу облекает в плоть.
Мир осинам, что, раскинув ветви,
Загляделись в розовую водь.
Много дум я в тишине продумал,
Много песен про себя сложил,
И на этой на земле угрюмой
Счастлив тем, что я дышал и жил.
Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве
И зверье, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове.
Знаю я, что не цветут там чащи,
Не звенит лебяжьей шеей рожь.
Оттого пред сонмом уходящих
Я всегда испытываю дрожь.
Знаю я, что в той стране не будет
Этих нив, златящихся во мгле…»
От того и дороги мне люди,
Что живут со мною на земле» .

Прослушать настроение по ссылке:
https://disk.yandex.ru/d/sFHL07Y_y3JOtA

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ

Монолог 15.

1. Я пошёл в кабинет отдела кадров и сказал: «Дайте мне экземпляр контракта». Я подписал контракт. Я понимал, что идёт война. Пусть её не замечает большая часть страны, пусть называют её специальной операцией, а не войной, но это война, имею щая экзистенциальное (повторяет слово пос логам ещё раз: эк – зис – тен – ци – аль – на – я)  значение для моей страны, и поэтому меня из армии не уволят. Надеяться на увольнение сейчас сродни тому, как если бы в тысяча девятьсот сорок втором году красноармеец бросил винтовку со словами: «Я домой, у меня дембель». Глупо.

2. В течение нескольких дней получил полный перерасчёт, не без вмешательства военной прокуратуры, конечно. Разом на мою банковскую карточку пришла огромная сумма денег. Ещё меня исключили из списка этой части и готовили документы на включение меня в списки того полка, с которым я был на фронте. Я не совсем понял этого момента, но особо не протестовал. Я был очень вдохновлён таким исходом. Вдохновлён этой историей о двадцати восьми панфиловцах, которые смогли добиться соблюдения своих гражданских прав.

3. Я нашёл в себе наглость попросить уже не пару суток увольнительной, а две недели отпуска. Мне его дали. Две недели я провёл в родном городе. Увидел мать. Старых собутыльников. Много пил. Гулял по весенним улицам. Делал вид, что мне весело. Ничего за полгода в городе не изменилось. И никто не изменился.

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ

Приёмная губернатора. Большое окно. Две двери с табличками: «Губернатор» и «Советник губернатора». Секретарша.  Входят нацболы: Саша с ружьём и ещё двое. 

Секретарша:
— Что происходит?

Саша:

— Доброе утро, собирайтесь домой. Введен специальный режим охраны, в городе террористы.

Секретарша:

— Где террористы? — недовольно спросил, привставая.

Саша:

— Здесь. Теть, а где губернатор сидит?

Секретарша испугано:

— Так его нету еще. Никого, наверно, нету еще. Через полчаса все начнут подходить…

Саша:

— Я подожду.
Из двери с надписью «Советник губернатора» выходит Безлетов.

— Что там за грохот? — переводя взгляд на Сашу и не узнавая его — Опять ремонт?

Саша:

— Безлетов, уходите отсюда.

Подходит к окну.

— Саша… — узнаёт Безлетов.

Он щурится, оглядывая Тишина, на щеке Безлетова вздрагивает мышца, словно ее прищемили.

— Вы что здесь делаете, Саша? Уходите к черту, что за водевиль! Вы меня скомпрометируете, в конце концов…

В помещение начинают вносить оружие.

Один из вносящих на Безлетова:

— А это кто? Губернатор?

Саша отрицательно покачал головой.

— Вот здесь губернатор, — и указал на другую дверь.

Нацбол, открывая ящики с оружием:

— Долго не продержимся, конечно, но немножко постреляем, если что…

— Вы сумасшедшие! — выкрикнул Безлетов.

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ


Монолог 16.

1) Я увидел, как ты выходишь из метро. Мы пошли в наш грузинский ресторан. Всю дорогу до него ты держала мою руку. В ресторане гладила меня по ладоням, улыбалась. Я молчал. Напившись вина, мы вышли из ресторана. Через каждые десять шагов ты останавливалась, чтобы обнять меня. Иногда ты приближала лицо таким образом, что между нашими губами оставалось не более десяти сантиметров. Наверное, ждала, когда я потянусь к губам и поцелую тебя. Я ничего не делал. Всё так же глупо смотрел и улыбался. Ты потребовала от меня, чтобы я купил нам мороженое.

2) Мы дошли до консульства Израиля. Ты хитро на меня глядела. А я посмотрел на тебя. Я подумал: ведь сейчас я могу взять тебя за руку и с тобой войти в консульство. Ты бы сказала, что я человек, которого ты любишь, и он не хочет обратно на войну. Я бы рассказал какую-нибудь историю про наши «Грады», разносящие деревни, и мы бы с тобой сбежали. Попробовали бы построить что-то вдвоём. Далеко от России, которая ведёт войну.Но я так не сделаю. Я очень изменился за полгода. Я не хочу никуда бежать.

3) Я не стал ничего говорить. Сказал, что пора расходиться. Усадил тебя на такси. Ты не хотела садиться в машину. Обнимала меня. Гладила по рукам. Когда обрекать водителя на ожидание стало больше невежливо, тебе пришлось отпустить мою руку и пройти к машине. Ты попросила меня открыть дверь в салон. Я открыл. Ты снова прилипла всем телом ко мне. Затем села на заднее кресло, не спуская с меня глаз. Внимательно глядела, как я закрываю дверь автомобиля. Через тонированные стекла я не видел твой взгляд. Только чувствовал его. Такси тронулось. Я смотрел ему вслед.Чуть позже я написал тебе и подвёл к тому, что мы не должны общаться.

Читают каждый своей девушке.

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ

Продолжение сцены в приемной губернатора.

Один из нацболов, выходя из кабинета губернатора с оружием, куском сыра на тарелке и бутылкой  дорогого коньяку, кивая на Безлетова.
Кто это, я так и не понял?

Саша не ответил.

Нацбол:

— Укрепляться будем как-то?
Саша:

— Не-а… — отломив кусок сыра, взяв коньяк,  разглядывая бутылку,  — От ментов мы и так отстреляемся… А если войска подгонят, тут нечего ловить.

Безлетов деревянным шагом приближается к Саше, дергает за рукав:

— Саша, кого ты сюда привел? Я требую: убирайся отсюда немедленно, вместе со своим отребьем…

Нацбол подходит к Безлетову и щёлкает кольцом наручников по его запястью.

— Саша, тебе не стыдно? Может, вы меня еще расстреляете?

Саша:

— Алексей Константинович, судя по вашему тону, вы нисколько не верите в такую возможность. Не надо ломаться тут…

Нацбол:
— Ладно, вы общайтесь, я пойду посты посмотрю, - выходит.
Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ

Монолог 17.

1. Я каждый день тосковал по миру, где есть удивительные люди, живущие среди смер ти в безымянных лесопосадках, набившиеся в норы и блиндажи. Они сейчас греются окопными свечками и пытаются смешать тушёнку с чем-либо, чтобы отобедать. Я скучал по этому миру. Мне было неловко, что я не там. Каждый день я всё больше понимал, что я хочу вернуться на фронт. Хочу увидеть своих товарищей с войны. Хочу проживать всё с ними. Чтобы меньше думать, напивался до беспамятства. Боялся оставаться один. Пытался уже с утра найти себе компанию на сутки.

2. В одно похмельное утро отпуска я вместо привычного поиска собутыльников листал ленты новостей и каналов о стихах. Там я наткнулся на четверостишие:

Я русским стал не в детской колыбели,
Не в школе, получая аттестат.
Я русским ощутил себя в шинели,
Надев на грудь тяжёлый автомат.

3. Я заплакал, дочитав стих до конца. Только чуть успокоился, снова заплакал. Над одной из фотографий заплакал. Это была старая фотография. Я видел её очень давно. На ней — разрушенные улицы города Грозный.  Среди них стоит БМП федеральных войск. На БМП пытаются повесить перевёрнутый флаг Российской Федерации. Перевёрнутый флаг — символ того, что в стране произошла трагедия.  На БМП белыми буквами выведено: «Пусть она не всегда права — она Родина моя».


Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.

ЗТМ

Продолжение сцены в приемной губернатора.

Безлетов:

— Саша, послушай меня: в чем смысл? Я тебя спрашивал уже и спрашиваю в последний раз: в чем смысл? Ты думаешь головой своей сейчас или нет? В чем, Саша, смысл? Зачем вы сюда пришли?

— Смысл в том, чтобы знать, за что умереть. А ты даже не знаешь, зачем живешь.

— Саша, ужас в том, что твоя душа умрет раньше, чем ты сам!

— Такие, как ты, спасаются, поедая Россию, а такие, как я — поедая собственную душу. Россию питают души ее сыновей — ими она живет. Не праведниками живет, а проклятыми. Я ее сын, пусть и проклятый. А ты — приблуда поганая.


За окном раздается вой полицейских сирен. На стекле сответствующие отблески. Саша подходит к окну и делает несколько выстрелов. Если у него в руках автомат – вскидывает его, сандалит длинную очередь. Шум разбитого стекла и прочее. Звук резко тормазящих, а затем, видимо, разворачивающихся машин.

Саша:

— Ага, мать моя! — засмеялся Саша. — Страшно?

Обращаясь к залу:

— Братья! Половина страны — наша, — сказал Тишин, выключая телевизор. — Народ за нас. Будем достойны своего народа. По местам.

За окном раздаётся мегафонный, хриплый голос.

— Внимание! Требую внимания! Здание окружено! Предлагаю немедленно сдаться!

Безлетов безвольно садится, обхватывая руками в наручниках лицо.

Мегафонный голос:

— Нам известно, что в здании находится Александр Тишин, — зазвучал металлический, неживой голос. — Тишин! Немедленно прекратите сопротивление! Всем вам гарантируют жизнь!

Саша отложил оружие. Включил стоящие в приемной губернатора колонки дя караоке, взял в руки микрофон и встал у окна, в полный рост.

— Я, Саша Тишин, считаю вас подонками и предателями! Считаю власть, которой вы служите, — мерзкой и гадкой! Вижу в вас гной, и черви в ушах кипят! Все! Идите вон!

Швыряет микрофон в «окно». Подходит к Безлетову, вытаскивая пистолет из кобуры. Фиксирует руки арестанта в наручниках на столе, стреляет в цепочку.

Освобождённый Безлетов рвётся прочь, в страхе осматривая руки: не простреляны ли. Саша, прихватив Безлетова за рукав пиджака, рывком бросает к «окну» и, подцепив другой рукой за штаны между ног, легко перекидывывает через подоконник.

Устало садится рядом с подоконником, расстегивает куртку или китель, извлекает нательный крестик, кладёт в рот, автомат устраивает на коленях.
В зал:
— Приморозило как, — оттает, и грязь потечет…

Резкий, стробоскопный обрыв, как перескакивание иглы на грамофонной пластинке, или что-то подобное.
ЗТМ
Плац военкомата, наши дни. Призыв. Военком перед шеренгой призывников (военком может быть с тросточкой, на протезе, здоровый, грузный и потный, т.д). Рядом с призывом провожающие.
За спиной военкома: Санькя, трое бойцов, их девушки, следователи, Безлетов, Аркадий Сергеевич. Смотрят на призывников. Призывники на них.
Речь военкома:
Пусть служба сделает из вас храбрых, бесстрашных, ответственных, рассудительных, дружных, настоящих защитникоов Родины, героев своего народа. Служите достойно, знайте, что мы Вас ждем!
Марш славянки.
Занавес.

16.04.2026 г