Как уходят друзья

КАК УХОДЯТ ДРУЗЬЯ

Мадлен? Нет, Мона!

От меня сбежала моя прелестная француженка Мадлен! Хотя поводов я ей для этого не давал. Я ее не обижал, практически не перечил. Любил даже. Ласкал, гладил. И она была привязана ко мне: прижималась, доверчиво касалась моего лица своими горячими губами…

Я уже считал, что наша дружба и связь — на века.

И вот на тебе — сбежала!

А все начиналось так хорошо. Вечером мы вышли прогуляться по засыпанной снегом набережной Волги. Идем, общаемся — словом, всё, как всегда. Вышли на пляж. Пришло время возвращаться домой.
Красавица моя семенила чуть впереди. Постоянно оглядывалась, будто проверяя, на месте ли я. Но у самого Волжского проспекта, у трассы, Мадлен неожиданно прибавила шаг и направилась к проезжей части — степенно так, слегка повиливая своим прелестным задом: туда-сюда, туда-сюда...

Мона (так все мы привыкли ее звать, поскольку «Мадлен» для повседневного общения звучит слишком напыщенно) вздрогнула — и рванула вдоль по Волжскому проспекту. По самой проезжей части, подрезая порой встречный транспорт! Бежала, обгоняя ветер и автомобили. Некоторые машины останавливались: кто-то восхищенно глядел на ее стать, а кто-то осуждал громким сигналом.

Я остолбенел от неожиданности. Всего на секунду. А затем ринулся за ней.

— Мона! — что есть мочи кричу я. — Мона!

А она — без оглядки, только пятки сверкают.

Какая-то машина резко затормозила прямо передо мной — черт, чуть не угодил под колеса!

Высунувшись из окна, водитель выразительно усомнился в моих умственных способностях, используя богатый лексикон из арсенала сапожников.

Я быстро отскочил на тротуар, покрутил головой — нет моей Моны! Растворилась как в густом тумане.

Сначала я колесил по набережной, челноком, охватывая все аллеи и как в бреду повторяя: «Мона, Мона!». Боюсь представить, что думали обо мне прохожие. Когда совсем выбился из сил, дрожащей рукой набрал домашний номер и тяжело вымолвил: «Мона сбежала!» В ответ снова услышал диагноз своим умственным способностям, но уже в другой интерпретации.

На мое счастье, у нас были гости. Поэтому к поисковой операции подключились и они. Жена, правда, идти отказалась -осталась с внучкой-малышкой. Мы добросовестно обошли бульвары и дворы, расспрашивая прохожих, не встречали ли они беленькую француженку. Никто ничего не видел.

Мы бросались на каждый лай, на каждую тень, на каждый шорох. Позже шагомер показал мне цифру «25 000» — около 15 километров пешком за три часа без остановки отшагал.

Дочь Ксюша опубликовала объявление в ВКонтакте. Сигналов ноль. Когда силы иссякли, я скомандовал: «Хватит, поиски окончены». И добавил с напускной строгостью опытного полицейского: «По горячим следам не нашли, теперь надежда только на чудо — вдруг сама к подъезду придет. Ночью будем по очереди дежурить». Искать собаку в мегаполисе — все равно что иголку в стоге сена. Ксюша расплакалась:

— Я не брошу Монку, буду искать всю ночь!

— Ксюш, дома ребенок маленький ждет, куда ты пойдешь?

— Пойду туда, искать пойду!

Неизвестно, чем бы закончилась эта драма, но спустя пятнадцать минут позвонил сын:

— Монка нашлась!

— Во двор прибежала?

— Да нет, девушка откликнулась на Ксюшино объявление и сообщила, что французского бульдога нашего окраса они со своим молодым человеком видели на волжском льду. Парень, утопая по колено в снегу, ходит за ней. Сторожит. Чтобы не скрылась вновь. Ждут нас.

Вскоре дрожащее, до полусмерти испуганное животное было дома. Мадлен заискивающе заглядывала мне в глаза и тихо скулила. Я ее простил.

Это был ее второй побег в жизни.

Впервые она сбежала еще до того, как попала к нам. Я заметил на улице милую белую собачку с черными пятнами вокруг глаз. В ошейнике — значит, домашняя. Впрочем, французские бульдоги долго на улице не живут, не выдерживают жестких законов стаи. Я забрал ее себе, жалко собачонку, и долго ломал голову над именем, пока через два месяца по моему объявлению не нашелся прежний хозяин. Пришел, посмотрел на то, как собака устроилась, и молча ушел. Я уж думал, обиделся и вернется с полицией. Он и вернулся, но с паспортом на своего четвероногого друга.
Кликнул:

— Мона, Мона!

А она к нему ни шагу, жмется ко мне.

— Знаете, — сказал он, — собака — не игрушка. Вижу, ей у вас хорошо. Пусть живет здесь.

И протянул ее ветпаспорт:

— Полное имя у нее Мадлен, но вам решать, как ее звать.

Наверное, это и правильно. Имя собаки должно ласкать нежностью, а не хлестать плетью.

Мона быстро распределила роли в нашей семье. Меня уважала: ровно в 20:00 начинала теребить лапами, требуя прогулки. Жену одновременно любила и боялась, потому что та и кормила, и наказывала. С зятем Максимом отношения сложились боевые: она регулярно хватала его за ноги на ходу. С Ксюшей у нее была особая, трепетная связь. С сыном и невесткой — более официальные, сдержанные отношения, как говорится на «вы».

Жизнь шла своим чередом, пока Мона не заметила, что внимания ей стали уделять меньше. Мы реже подходили, реже гладили ее мордочку. Мона заглядывала в глаза, попискивала, подвывала, подмурлыкивала, морщила лоб «елочкой», а иногда и демонстративно рычала.

А вскоре из ее поля зрения пропала Ксюша. Мона обошла все углы, обнюхала комнаты, уселась на свой диванчик и загрустила. Она тосковала не столько по человеку, сколько по пугающей неопределенности. А Ксюша тем временем находилась в роддоме — родила девочку Машу.

Когда счастливая мама вернулась домой с цветами и свертком, о Моне словно забыли. Все крутились вокруг малышки. Мона бегала между ног, царапала пол лапами, лаяла — ноль внимания.

Тогда собака легла поперек прохода в комнату, изображая живого «лежачего полицейского». Но люди лишь переступали через нее.
«Вот блин», — судя по всему, подумала Мона, прошествовала в центр главной комнаты и демонстративно наложила кучу прямо на ковер. После чего гордо удалилась.

В доме поднялся шум:

— Мона, ты с ума сошла! Даже щенком такого себе не позволяла!
Мона склонила голову набок. Ни испарины страха, ни тени раскаяния — абсолютное равновесие животного, готового принять любую кару.

— Да это же ревность! — догадался кто-то. — Давайте их познакомим.
Монку подвели к кроватке. Она внимательно вгляделась в крошечное личико и признала в новорожденной нового члена стаи. Больше Мона не хулиганила.

Шли годы. В какой-то момент мы заметили, что Мона перестала откликаться на команды. Оказалось — оглохла. Трагедия? Ничуть. Азбуку глухих Мона освоила за пару дней. Всего несколько базовых жестов — ко мне, сидеть, лежать, рядом — полностью заменили голос, и дискомфорт исчез. Хотя, если честно, то и без этого можно было бы обойтись. Монка нас понимала не то, что с полуслова, а с полумысли. Договорились, допустим, мы куда-то пойти, если ее с собой решили не брать, то она заранее уйдет и спрячется в каком-нибудь укромно уголочке. Если решили взять, то она начинает постоянно крутится под ногами, не заставляет себя искать. Казалось, она нас лучше изучила, чем мы ее. Мудра.

Сейчас Моне тринадцать лет. Не счастливое число. Для французского бульдога возраст глубоко пенсионный. Но она держалась бодро, пока резко не потеряла аппетит и не начала худеть. Вердикт ветеринаров прозвучал приговором: онкология, рак языка. Неоперабельно.

И Мона мысленно гавкнула во все собачье горло...

«Гав! Этот седой великан, что вечно таскает в кармане шуршащий пакет, — мой верный слуга. На улице убирает за мной. Все, что я навалю – не оставляет на газоне, складывает в пакет. Бережливый. Дает мне вкусняшки разные, развлекается - играет со мной. Сегодня вывел на волжский пляж. Какой это пляж — снежная пустыня! Вокруг белая белизна, вдали седые деревья. Но гулять здесь интереснее, чем по скучному бульвару шествовать. Он отпустил меня с поводка, и мы носились как сумасшедшие.

Набегавшись, этот упрямец решил, что пора домой, и попытался прицепить меня к веревке. Фигушки! Я шмыгнула в сторону. Дорогу домой я и сама прекрасно знаю. Повела его короткими перебежками, издеваясь: отбегу, сяду, подожду, пока подойдет — и снова в отрыв.

Так мы дошли до проезжей части. Я села у бровки, дожидаясь его, а Он несется как шальной, орет: „Сидеть! Нельзя!“. Да я и так сижу! Он подскочил, схватил за ошейник, а я — метнулась, вырвалась. Чуть под машину не угодила! Перепугалась и помчалась куда глаза глядят, по трассе с идущими автомобилями.

Опомнилась на том самом пустынном пляже. Вокруг чужие собаки, лают, бросаются. Удрала, слава богу, но куда бежать — понятия не имею. Холодно, ветер свистит. Брожу, скулю, зову Его, а Его нет! Замерзла в своей тонкой шкурке. После того, как куда-то далеко ушла, увидела человека — кинулась к нему, но он тоже норовит схватить за ошейник. Страшно! Ходит за мной, выслеживает.

И тут появилась моя любимая Ксюша! Подхватила, прижала к себе, засунула под куртку. Тесно, неудобно, но тепло. А в машине полная благодать.

Вообще-то мне было стыдно перед Ним. Наверное, Он не хотел зла, пытался уберечь меня. Поэтому я виновата глядела Ему в глаза.
Я уже почти забыла про свой старый дом и другого хозяина, как вдруг объявился тот самый человек из прошлого. О чем-то долго разговаривал с моим нынешним слугой на своем непонятном человеческом языке. Потом позвал меня. А зачем мне возвращаться, когда здесь столько друзей? Особенно Он и Ксюша. Я демонстративно отвернулась от гостя и прижалась к Своему человеку.

Интересные существа люди. То носили на руках, а потом забывать стали. И Ксюша куда-то исчезла. Нет ее и нет. А когда вернулась с каким-то свертком — меня будто вычеркнули из жизни. Я и лаяла, и ластилась — ноль внимания. Подсмотрела: все крутятся вокруг какого-то мелкого человечка. Ну, думаю, получите у меня! Зашла в гостиную и прямо посреди ковра оставила увесистую кучу. Пусть знают, как обижать собаку.

Шуму было! Но меня тут же познакомили с малышкой Машей. И знаете, кроха мне понравилась. Мы быстро подружились.

А потом я оглохла. Мир погрузился в тишину — ни голосов, ни лая, ни шума машин. Но мы с Ним быстро нашли выход: теперь общаемся жестами. Помахал ладошкой — иду, опустил руку — сижу. И так далее. Идеальное взаимопонимание.

Когда мне исполнилось двенадцать, есть сухой корм стало невыносимо больно — язык кровоточил. Люди, мои друзья заметили, перевели на мягкую пищу. Стало легче, но боль все равно не отпускала…Ох, как больно!..»

                ***

Монка мужественно боролась с болью, хотя эти обезболивающие таблетки почти не помогали. Собачьим сердцем она понимала неизбежность происходящего, возможно, даже лучше ветеринаров, лучше нас, людей. У нас не поднималась рука ее усыпить, как это рекомендовал доктор. Хотя мы знали, что надежды больше нет. Продолжение ее жизни – это продолжение ее мучений.

Однажды на прогулке Монка специально сорвалась с поводка и специально стремительно выбежала на проезжую часть. Специально - навстречу потоку машин. Она уже так бегала и знала, что это такое, какая это опасность. Тогда она чуть с ума не сошла из-за такой «прогулки». 

Водители сигналили, уворачивались...

Но один не успел…

О, боже! Она, собака, животное, рванула на суицид, на добровольный уход из жизни, дабы не заставлять нас, людей, ее лучших друзей, предпринимать страшные, по сути, шаги. Она освобождала нас от вынесения ей смертного приговора, усыпления, во имя ее же, как это не парадоксально звучит, блага. Жить с такими жуткими болями и врагу не пожелаешь.

                *    *    *

«Монка взвизгнула и отлетела к обочине. Я – к ней!

Вот она, моя Мона, лежит. Глаза закатились, мутные, тяжело дышит, язык высунут. 

Стоп!

Язык!?

Язык у Моны розовый, без язвы, как раньше было!
Надо бы плакать, страдать, а я улыбаюсь – нет у Монки онкологии, нет рака языка!

Я схватил Монку и бросился к водителю, сбившему ее:

- Давай, земляк-нарушитель, в ближайшую ветклинику.
- Нет вопросов. Куда рулить?

В ветклинике ветеринар долго ощупывал нашу красавицу, сделал рентген.
-
 Вам повезло, - заключил он, - переломов нет. Ушибы есть, сильные, но это пройдет. Подлечим.

- А язык? – не унимался я.

- Что язык? Причем здесь язык, когда вашу собаку машина чуть не раздавила.

- Месяца полтора назад онколог и стоматолог солидарно диагностировали: у собаки рак языка. И действительно у нее была огромная язва, постоянно кровь из пасти шла.


- Сейчас все чисто. Наверное, ошиблись коллеги. У нее, скорее всего была элементарная аллергия. Сменили корм – и все прошло, зажило, как на собаке – в конце пошутил он. Не беспокойтесь. Все будет окей!»
Я вздрогнул, вглядываясь в темноту невольно крикнул «Мона!». И тут же осекся. Это был сон. Всего лишь сон. Чуда не случилось.