Судья

     Елена Аркадьевна Соболевская двадцать два года была судьёй и ни разу за это время не повысила голос.

     Ей это не нужно было. Когда она входила в зал и секретарь говорил «Встать, суд идёт», в зале наступала особенная тишина, которую Елена Аркадьевна считала своей. Адвокаты при ней подбирали слова. Прокуроры переставали шутить. Подсудимые, даже самые наглые, к третьему заседанию начинали говорить «ваша честь» без усмешки.

     Она жила так же, как судила: уверенно, по порядку, без лишнего. Дом в посёлке за городом, три этажа, участок, где садовник подстригал газон. Белый «лексус». Отпуск в сентябре, когда в Европе уже нет толп. Домработница Зоя, которая приходила к семи и знала, что Елена Аркадьевна пьёт кофе без сахара, а документы читает только с карандашом.

     В её мире у всего были статья, срок и порядок обжалования. Она искренне считала, что жизнь — это, в сущности, тоже процесс, и если соблюдать процедуру, исход предсказуем.

     Однажды осенью в коридоре суда, после оглашения приговора, на весь этаж рыдала мать подсудимого. Немолодая, в вязаной шапке, она сидела на скамейке и выла — по-деревенски, в голос, раскачиваясь. Елена Аркадьевна прошла мимо и, не останавливаясь, сказала приставу:
     — Выведите её. Здесь суд, а не вокзал.

     Она потом ни разу об этом не вспоминала.

     Митя учился на третьем курсе юрфака. Это было решено давно, когда ему было лет десять, и решено, разумеется, ею. Он не спорил. Он вообще мало спорил — был мягкий, светлый, в отца, которого Елена Аркадьевна давно вычеркнула из жизни. Митя много читал, плохо спал, мог часами играть в шахматы с кем угодно и отдавал свои вещи, если кто-то говорил, что они ему нравятся.

     С осени он всё время говорил про Сашу.

     — Саша Гаврилов, — сказал он как-то за ужином. — Из нашей группы. Он лучший на курсе, мам. Честно. Гражданский кодекс знает лучше тебя.
     — Сомневаюсь, — улыбнулась Елена Аркадьевна. — Откуда он?
     — Из Верхних Ключей, это в районе. Живёт в общаге. По ночам сторожем работает, в «Мастере» на объездной, там стройматериалы. Ночь через две. Маме деньги отправляет.

     Елена Аркадьевна отложила вилку.

     — Митя. Я ничего не имею против этого мальчика. Но тебе двадцать лет, и сейчас ты выбираешь круг, в котором будешь жить. Сторож — это не круг.

     Митя долго смотрел на неё. Потом сказал — тихо, без обиды:
     — Мам, он просто бедный. Это не статья.

     И ушёл к себе. Она тогда подумала: запоздалый переходный возраст. Пройдёт.

     В четверг у них был экзамен по уголовному праву.

     В среду вечером Елена Аркадьевна спустилась на кухню за водой и увидела, что Митя режет хлеб. Целый батон, масло, красная рыба, которую Зоя купила к выходным, сыр, огурцы. Он складывал бутерброды в контейнер по два, перекладывая салфетками.

     — Опять ему? — спросила она.
     — Нам, — сказал Митя. — Мы у него на смене будем готовиться. Там тихо, и он всё равно не спит. Не жди, я там переночую, утром сразу на экзамен.
     — В сторожке?
     — Мам. Там диван есть. И чайник.

     Он подошёл и поцеловал её в щёку — быстро, по-мальчишески, как в детстве. От него пахло рыбой и огурцами.

     — Сдашь — поговорим про лето, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты прошёл практику у Гордеева в арбитраже.
     — Поговорим, — сказал Митя. И ушёл.

     Это был их последний разговор. Про практику. Потом она перебирала его много раз, пытаясь найти в нём что-то ещё, и ничего не находила.

     Телефон зазвонил в пять сорок утра.

     Звонил начальник районного отдела полиции Кривошеев — она знала его давно, он десятки раз бывал у неё на процессах. Обычно он говорил с ней бодро и чуть заискивающе. Сейчас голос был чужой.

     — Елена Аркадьевна… Вы только сядьте.

     Она не села. Она стояла посреди спальни в ночной рубашке и слушала, и каждое его слово было ей знакомо. Она читала такие слова в тысячах протоколов. «Проникли путём взлома». «Помещение охраны». «Двое граждан мужского пола». «Скончались до прибытия».

     Она оделась сама, завела машину сама, доехала сама. Дороги она не помнила.

     У «Мастера» стояли три полицейские машины и «скорая», которая уже никуда не спешила. Жёлтая лента. Молодой следователь — из тех, чьи дела она возвращала за небрежность, — шагнул ей навстречу и загородил проход.

     — Вам туда не надо, Елена Аркадьевна. Правда. Не надо.

     И её не пустили. Впервые за двадцать два года её куда-то не пустили.

     Как всё было, она потом узнала из материалов дела. Она читала их так, как привыкла: с карандашом, лист за листом, том за томом. Больше она ничего не умела.

     Их было двое. Одному двадцать шесть, другому тридцать один, оба уже сидели. Шли за выручкой: один из них раньше работал в «Мастере» грузчиком и знал, что инкассация по пятницам, а до пятницы деньги лежат в сейфе в подсобке. В сейфе было тридцать восемь тысяч четыреста рублей.

     В час двенадцать Саша отправил маме сообщение. В два сорок семь выбили заднюю дверь.

     Мальчики могли спрятаться. Там был склад, стеллажи, темнота. Но Саша пошёл на шум — потому что он был сторож, это была его работа. А Митя пошёл за ним — потому что Митя был Митя.

     Перед этим Митя позвонил в сто двенадцать. Запись звонка длилась сорок одну секунду. Её потом прослушали в суде как доказательство. Митя говорил шёпотом, но чётко, по пунктам: адрес, что происходит, сколько человек, есть ли оружие. Как она учила его с детства: «Говори по существу, Митя. По существу».

     Последние четыре секунды — его голос, уже не шёпотом, а громко, куда-то в сторону: «Саня, назад!».

     Всё заняло меньше трёх минут.

     В коридоре морга было холодно и пахло хлоркой. Елена Аркадьевна сидела на скамейке, держа спину прямо, как в зале, и смотрела на кафельную стену.

     На другом конце скамейки сидела женщина. Дешёвый пуховик, резиновые сапоги, пуховый платок, съехавший на затылок. Руки красные, большие, с разбитыми костяшками. На коленях клетчатая сумка. Видно, приехала первым автобусом из района и так и не сняла ни платок, ни сумку с колен.

     Женщина долго молчала, потом повернулась:
     — Ваш тоже?
     — Мой тоже, — сказала Елена Аркадьевна.
     — А мой — Саша. Гаврилов. Сторожем он там был. — Женщина помолчала. — Валентина я. Николаевна.

     Елена Аркадьевна поняла, кто это, и не смогла ничего сказать.

     — А ваш-то как там оказался?
     — Он к Саше пришёл. Готовиться к экзамену.

     Валентина Николаевна посмотрела на неё. На пальто, на сумку, на часы. И что-то в её лице переменилось — стало мягким, почти светлым.

     — Так вы Митина мама.

     Она полезла в карман пуховика, достала старый телефон с треснувшим экраном и долго тыкала в него толстым пальцем.

     — Вот. Сашка мне ночью написал. Я уже спала, утром только увидела. Утром…

     Она протянула телефон.

     «Мам, у меня Митька, зубрим уголовку. Он опять бутербродов притащил, с красной рыбой, прикинь. Сам делал. Спи. Люблю».

     Час двенадцать.

     — Он всё про Митю вашего рассказывал, — сказала Валентина Николаевна. — Говорил: мам, у меня друг есть, богатый, а нос не задирает. Ни разу. Говорил: мам, я при нём как человек.

     И Елена Аркадьевна Соболевская, которая не плакала двадцать шесть лет — ни на похоронах отца, ни при разводе, ни в роддоме, — согнулась пополам на скамейке морга и закричала.

     Не заплакала — закричала. В голос, раскачиваясь, по-деревенски — так кричат только над мёртвыми. Так, как кричала когда-то та женщина в вязаной шапке в коридоре её суда.

     Из-за двери выглянул санитар — молодой, растерянный, — постоял и не знал, что делать.

     А Валентина Николаевна подвинулась к ней по скамейке, обхватила своими большими красными руками и прижала её голову к своему дешёвому пуховику. И держала. И гладила по волосам, по дорогой стрижке, как гладят детей.

     — Ну-ну, — говорила она. — Ну-ну. Поплачь. Поплачь, милая.

     Потом, когда Елена Аркадьевна затихла, Валентина Николаевна сказала — тихо, глядя в стену:
     — Сериал такой был, помните? «Богатые тоже плачут». Я девчонкой смотрела, у нас в деревне телевизор был, у соседа. Думала — выдумки.

     Она помолчала.

     — А плачут-то все одинаково.

     Дело слушали в областном суде осенью. Елена Аркадьевна впервые в жизни сидела не за судейским столом, а в зале, на второй скамье, рядом с Валентиной Николаевной. В материалах дела они значились одинаково: потерпевшая Соболевская Е. А., потерпевшая Гаврилова В. Н.

     Когда включили запись звонка, Валентина Николаевна взяла её за руку. Елена Аркадьевна руки не отняла. Сорок одну секунду она слушала голос сына. «Саня, назад!».

     Одному дали пожизненное. Второму — девятнадцать лет строгого режима. Елена Аркадьевна знала, что это по верхней границе, что это законно и справедливо, что лучше суд сделать не мог. И не почувствовала ничего.

     После оглашения на скамейке у окна в коридоре сидела женщина. Немолодая, в сером пальто. Мать того, второго, которому дали девятнадцать. Она не рыдала — сидела неподвижно, прижимая к груди сумку, и слёзы текли у неё по лицу сами, а она их не вытирала.

     К ней уже шёл пристав.

     Елена Аркадьевна остановила его рукой.

     — Не надо, — сказала она. — Оставьте её.

     И прошла мимо. Подойти к этой женщине она не могла — это было выше её сил. Но и выгнать её больше тоже не могла.

     В годовщину смерти мальчиков Елена Аркадьевна поехала в Верхние Ключи. Не на «лексусе» — на рейсовом автобусе, в семь утра, с автовокзала. Сама не знала почему. Просто хотелось проехать той дорогой, которой каждую пятницу ездил домой Саша.

     Кладбище было на холме за деревней. Валентина Николаевна ждала у ворот, в том же пуховике.

     Могила была простая: деревянный крест, фотография под стеклом, выцветший венок с лентой «Саше от одногруппников». Рядом, прямо в снегу, стояла банка с еловыми ветками.

     Елена Аркадьевна достала из сумки термос и контейнер. Открыла. Там лежали бутерброды — хлеб, масло, красная рыба, огурец. По два, переложенные салфетками. Она сделала их сама, в пять утра, на своей огромной кухне. Первый раз в жизни. Ровно резать у неё не получалось, масло рвало хлеб, и она два раза начинала сначала.

     Один бутерброд она положила на могилу, в снег, у креста. Второй протянула Валентине Николаевне.

     Потом налила чай из термоса в две крышки-кружки.

     Они стояли у могилы, две женщины, в снегу, ели бутерброды с красной рыбой, пили чай и молчали. Над кладбищем кричали вороны.

     — Митя всегда брал на двоих, — сказала Елена Аркадьевна.
     — Я знаю, — сказала Валентина Николаевна. — Сашка говорил...