Иваново детство-6. Праздник урожая

Иваново детство
Часть 2. Три ветви одного дерева
Глава 6. Праздник урожая

Праздничное утро
Тёплый сентябрьский день в Старом Буянове будто сам радовался урожаю. Солнце грело по;осеннему мягко, но щедро, и даже воздух казался густым от запахов: пахло сухой соломой, дымом из труб, печёным хлебом и чуть;чуть — кислым духом солода, который уже бродил в тёплом углу избы.
В доме Соловьёвых праздник чуклеме готовили не как весёлое гулянье, а как важное, почти торжественное дело — так, как было принято теперь, в советские времена: без громких молитв, но с бережным сохранением старых обычаев. Всё делалось обстоятельно, по порядку, будто каждый шаг был частью большой, общей работы.
Сначала было главное — сортировка зерна. Ещё с прошлой недели, после молотьбы, зерно перебирали всей семьёй. Василий Никитич отбирал лучшее — то, что пойдёт на семена, чтобы весной снова дать добрый всход. Похуже оставляли на корм скоту — Лодке, корове, курам. А ту часть, что оставалась, — самую чистую и крупную — откладывали на муку для праздничного хлеба. Ваня помогал, как мог: сидел на полу, перебирал зёрна, выбрасывал сор и гордился, что ему доверяют такое серьёзное дело.
— Смотри, Ванюша, — говорил Василий Никитич, показывая на тяжёлое, налитое зерно, — вот это — наше будущее. Его беречь надо.
Потом пришла пора готовить обрядовые блюда. Ольга Терентьевна с Евдокией и Анной взялись за солод: проращивали зёрна, потом сушили, потом приводили в лёгкое брожение. Это было тонкое дело: нужно было уловить тот самый момент, когда зерно уже готово отдать сладость, но ещё не стало горьким. Евдокия всё время подходила, нюхала, пробовала на язык и кивала:
— Вот теперь самое то. Из такого солода пиво будет добрым.
А Мария тем временем месила тесто для хлеба из муки нового урожая. В этом хлебе была вся суть праздника: он должен был быть первым, что попробуют все, кто собрался за столом.
Перед самим праздником, как и раньше, по традиции, топили баню. И не просто чтобы помыться, а чтобы войти в праздник чистыми — и телом, и мыслями. Бабушка Меланья сама собирала веники: берёзовые — для лёгкости, дубовые — для силы, да добавляла к ним пучок душицы и мяты — чтобы запах был родным, полевым.
— Баня — она не только грязь смывает, — говорила бабушка, завязывая платок. — Она и усталость, и дурные мысли уносит. А в праздник надо быть ясным.
Когда баня была готова, сначала мылись старшие, потом женщины, а уж потом мальчишки. Ваня любил этот момент: сидеть на полке, когда жар обнимает со всех сторон, слушать, как бабушка тихо напевает себе под нос старые песни, и чувствовать, как с каждым вздохом становится легче и светлее на душе.

Праздничный стол
К полудню начали собираться гости. Пришли старшие члены рода, родственники, односельчане — те, кто знал, как важен этот день. Приходили не с пустыми руками: кто нёс мешочек зерна, кто — каравай, кто — вышитое полотенце. И в этом тоже была традиция: праздник делали вместе, и каждый вносил свою долю.
А потом наступил самый торжественный момент — внесение символа урожая. Василий Никитич принёс в дом пучок колосьев ячменя — тяжёлый, золотистый, пахнущий полем и солнцем. Его поставили на почётное место — на полку у переднего угла, туда, где раньше висели иконы, а теперь стоял портрет Ленина рядом с фотографией деда, погибшего в Гражданскую. Но смысл оставался прежним: это было место уважения, памяти, главного в доме.
— Пусть этот колос будет знаком, — тихо сказал Василий Никитич. — Мы трудились, земля дала, и мы благодарны.
Стол накрывали по всем правилам. Кашу из новой крупы поставили в середине, и Ольга Терентьевна сделала в ней «глазок» для масла — круглую ямку, куда потом нальют растопленное масло. Вокруг миски разложили ложки — не каждому свою, а общие, чтобы все ели из одного блюда, как одна семья, одна деревня.
Хлеб резали большим ножом, и первый кусок не ели сразу, а клали на отдельную тарелку — «для тех, кто работал рядом, но уже не с нами». Ваня знал, что это для деда и для дяди, погибшего на стройке железной дороги, и ещё для всех, кто поднимал эти поля.
Когда все расселись, на минуту стало тихо. Не для молитвы, а для того, чтобы услышать друг друга, почувствовать, как много рук трудилось ради этого стола. И тогда Василий Никитич сказал просто:
— Спасибо всем, кто помогал. Спасибо земле. Пусть в следующем году будет не хуже.
И только после этого начали есть.
Каша была горячей, душистой, с золотистым маслом, которое растекалось по крупинкам. Хлеб — мягким, с хрустящей корочкой, и казалось, что в нём живёт само солнце. Пиво пили понемногу, не торопясь, и в этом тоже была своя традиция: не для веселья, а чтобы почувствовать вкус труда.
Ваня сидел между Евдокией и бабушкой Меланьей и старался всё запомнить: как пахнет каша, как звенит ложка о миску, как тихо разговаривают взрослые, вспоминая, каким был год — дождливым или сухим, трудным или щедрым.

Традиции праздника
А потом случилось то самое событие, которое Ваня потом долго вспоминал.
После угощения мужчины вышли во двор, чтобы обсудить, как будут складывать новый сарай, а женщины остались убирать со стола. Ваня хотел помочь, но Евдокия махнула рукой:
— Иди погуляй, только недалеко. Праздник ещё не кончился.
Он вышел на крыльцо, вдохнул свежий воздух и вдруг увидел, как по тропинке к дому идёт старый дядя Егор — тот самый, что когда-то учил Ваню отличать рожь от пшеницы по колосу. В руках он нёс маленький мешочек, а в глазах — что-то особенное, будто он пришёл не просто в гости, а с важным делом.
— Ванюша, — сказал дядя Егор, присаживаясь на лавку, — я тебе кое;что принёс. Это зёрна с моего участка — самые лучшие. Хочу, чтобы ты их посадил весной. Пусть это будет твой собственный участок. Ты уже достаточно взрослый, чтобы отвечать за свой хлеб.
Ваня замер, не зная, что сказать. Ему казалось, что это не просто зёрна, а целое доверие.
— Я буду ухаживать, честное слово! — выпалил он. — Я не забуду поливать, не дам сорнякам расти…
Дядя Егор улыбнулся и положил мешочек ему в руки:
— Вот и хорошо. Помни: хлеб не растёт сам по себе. Его надо любить и беречь.
Когда Ваня вернулся в избу, он рассказал всё бабушке. Та выслушала, кивнула и сказала:
— Это и есть настоящая традиция, Ванюша. Не в словах, а в деле. Кто;то молился, кто;то зерно сортировал, кто;то баню топил, а кто;то вот так — передавал землю из рук в руки. И ты теперь — часть этого круга.

Подготовка к скачкам
После праздничного обеда, когда солнце стояло ещё высоко и золотило верхушки старых берёз, со стороны луга послышался нарастающий гул голосов, топот копыт и звонкий лошадиный смех — ржание. Ваня выглянул за ворота и увидел: по деревенской улице верхами ехали всадники — человек десять, не меньше. Они сидели на лошадях уверенно, по-хозяйски, а в глазах читалось нетерпеливое веселье. Это были наездники из соседних деревень — Янтиково, Уразлино, Тенеево, Яндырчей.
— Скачки! — крикнул кто-то из мальчишек, и слово это мгновенно разлетелось по Старому Буянову, как искра по сухой траве.
Скачки на чуклеме были давней, хотя и не такой древней, как сам праздник, традицией. Уже при советской власти их устроили вместо старых молений о плодородии — и получилось так, что не обряд исчез, а лишь обрядился заново: всё равно люди собирались, всё равно радовались урожаю, всё равно состязались в силе и ловкости. Просто вместо молитв звучали песни, а вместо жертвенных даров — призы от колхоза «Социализм»: отрез ситца, кувшин мёда, а победителю — новенький седёжный ремень, выкованный в кузнице.
Место для скачек выбрали на краю деревни — ровное поле, по которому уже успели пройти молотьба, и теперь оно было гладким, твёрдым, словно нарочно укатанным. Дистанцию отмерили верёвкой: от старого межевого камня у одного конца поля до ракитового куста у другого — примерно полтора километра туда и столько же обратно. Круг.

Отцовский характер
К полудню у поля собралась вся деревня. Женщины расставились вдоль дороги с узелками и корзинками, мужики стояли кучками, обсуждая шансы наездников, дети бегали между ног, кричали и смеялись. Кто-то уже поставил на траву бочку с пивом — не для гонщиков, а для зрителей, чтобы праздник был праздник.
Ваня стоял у коновязи и горячо шептался с Лодкой. Лошадка в этом году окрепла, повзрослела — уже не та пугливая и робкая, что когда-то понесла от паровоза. Ноги у неё стали крепче, грудь — шире, а в глазах появился тот самый спокойный, уверенный блеск, какой бывает у лошадей, знающих себе цену.
— Пойдём, Лодка, — шептал Ваня, гладя её по шее. — Мы можем. Ты ведь можешь.
Лодка тихо фыркнула и ткнулась мордой ему в плечо, будто соглашалась.
Василий Никитич поначалу отнёсся к идее скептически. Когда Ваня подошёл к нему и выпалил: «Я тоже хочу в скачках участвовать!», отец посмотрел на него, как на что-то среднее между забавным и невозможным.
— Тебе ж одиннадцать лет, — сказал он. — Там наездники взрослые, опытные. Кто-то наезжает всю жизнь.
— Но Лодка быстрая! — не сдавался Ваня. — И я лёгкий. Она меня еле чувствует.
Василий Никитич хотел уже отказать, но тут вмешалась бабушка Меланья. Она молча посмотрела на Ваню, потом на Лодку, и сказала:
— Пусть едет. У него рука лёгкая. А Лодка его слушает. Это главное.
Отец вздохнул, покачал головой, но спорить не стал.
— Ну, садись. Только без глупостей. Если видишь, что не тянет — отступай. Стыда в этом нет.

Деревенские скачки
На старт вышло девять всадников. Самый старший — Григорий из Уразлино, бородатый, широкоплечий, на мощном гнедом мерине. Он считался фаворитом: три года подряд брал первое место. Рядом с ним — Степан из Янтиково, молодой, горячий, на вороном жеребце с белым пятном на лбу. Ещё двое из Тенеево, трое из Яндырчей, один из Канаша. И Ваня — самый младший, на невысокой гнедой кобылке, которая рядом с тяжёлыми жеребцами казалась почти маленькой.
Мужики у бочки с пивом уже переговаривались:
— Этот малый на кобылке? Да его первый же поворот снесёт!
— А вот посмотрим, — возразил кто-то. — Малый-то лёгкий, и кобылка у него резвая. Помните, как она от паровоза унесла? Не каждую такую силу удержишь.
На старте наездники выстроились в линию. Старик Тимофей — тот самый, что когда-то читал моление, а теперь был судьёй — поднял руку.
— Готовы?
Все притихли. Лодка под Ваней стояла смирно, но он чувствовал, как дрожат её бока, как напряглись мышцы под кожей. Он наклонился к её уху и прошептал:
— Не торопись. Сначала держись в середине. А потом — как я скажу.
— Марш!
Рука Тимофея упала, и всадники рванули вперёд. Земля загремела под копытами, пыль поднялась столбом, крики зрителей слились в один сплошной гул.

Первым вырвался Степан на вороном жеребце — он сразу пошёл впереди, подавляя остальных мощью своего коня. За ним — Григорий на гнедом, уверенно, без суеты. Потом остальные, и среди них — Ваня на Лодке, шестой, может, седьмой. Он сидел низко, прижавшись к шее лошади, и не трогал её, не гнал — только тихо шептал:
— Спокойно, Лодка. Спокойно.
На первом повороте, у ракитового куста, Степан зашёл слишком широко, вороной жеребец заскользил на пыльной земле и чуть замешкался. В этот момент Григорий на гнедом рванул вперёд и вышел в лидеры. Степан за ним, впритык. Остальные растянулись по полю.

Крылатая лошадка
А Ваня держался. Он не гнал Лодку, не дёргал поводья, а просто сидел, как вросший в седло, и ждал. Он чувствовал, что у Лодки ещё есть сила — она бежала ровно, без рывков, и дыхание её было мерным, не сбитым. И когда они прошли первый круг и снова вернулись к месту старта, Ваня понял: пора.
— Теперь, Лодка! — крикнул он, и Лодка, будто только и ждала этой команды, бросилась вперёд.
Она обошла одного, второго, третьего — не рывком, а постепенно, будто её ровный, размеренный бег сам по себе становился быстрее. Ваня не бил её, не дёргал — просто шептал и держался, и Лодка бежала, бежала, бежала.
Зрители ахнули, когда маленькая гнедая кобылка вышла на третье место, потом на второе. Впереди оставался только Григорий на мощном гнедом мерине. Тот, почувствовав погоню, оглянулся, и в его глазах мелькнуло удивление: мальчишка! На кобылке!
Последние триста метров. Григорий хлестнул своего мерина, тот прибавил, и казалось, что тяжёлая лошадиная мощь просто сомнёт хрупкую Лодку. Но Ваня не дрогнул. Он прижался к её шее, будто сам стал частью лошади, и прошептал:
— Ну, красавица, последняя попытка. Ты сможешь.
И Лодка сделала то, чего не ждал никто. Она не рванула, не бросилась — она просто побежала ещё быстрее, будто у неё открылось второе дыхание. Копыта стучали ровно, как метроном, и расстояние между ней и гнедом мерином начало таять: пять корпусов, три, два…
Финиш. Старик Тимофей стоял у черты, высоко подняв руку. Две лошади пронеслись мимо него почти одновременно — гнедой мерин Григория и маленькая Лодка с Ваней на спине. Пыль осела. Все глаза были на судью.
Тишина. Одна секунда, две, три…
— Малый! — крикнул Тимофей, и голос его дрогнул от волнения. — Малый на кобылке — первый!

Достойная победа
Деревня взорвалась. Женщины кричали, мужики хлопали в ладоши, дети визжали и носились по полю. Василий Никитич стоял у края дороги, и на его обычно сдержанном лице было что-то непривычное — то ли гордость, то ли изумление, то ли и то, и другое вместе. Ольга Терентьевна прижимала руки к груди и тихо плакала — не от горя, а от того, что сердце не выдерживало.
Лодка остановилась, тяжело дыша. Ваня сполз с неё, обнял за шею и прижался щекой к тёплой, мокрой от пота коже.
— Ты молодец, — шептал он. — Ты самая лучшая. Ты…
Григорий из Уразлино подъехал, тяжело спрыгнул с коня, подошёл к Ване и положил руку на плечо.
— Не думал, что кобылка так может. Молодец, парень. Ты её не мучил — это видно. Она для тебя бежала, а не от страха.
Ваня поднял глаза, не зная, что ответить. Григорий протянул руку, и Ваня, помедлив, пожал её — впервые в жизни по-взрослому, как мужчина с мужчиной.
Бабушка Меланья стояла чуть поодаль, и, когда Ваня подошёл к ней с призом — новеньким кованым ремнём, — она взяла его за подбородок, посмотрела в глаза и сказала:
— Помнишь, я говорила тебе: крылья даются не для того, чтобы улетать, а чтобы крепче стоять на земле? Вот сегодня ты стоял крепко. И Лодка стояла вместе с тобой.
Евдокия улыбнулась и сказала: «Ну вот, теперь у нас в семье свой наездник!», а Мария тихонько похвалила: «Ты не только быстрый, ты теперь стал уже почти взрослым».
Ваня кивнул, сжимая ремень в руках, и подумал, что сегодня он понял ещё одну вещь: настоящая победа — это не когда ты быстрее всех. Это когда лошадь бежит не из-под палки, а потому что хочет бежать вместе с тобой.
 Вечером, когда гости разошлись по домам, а из труб снова потянулся дым, Ваня сидел на крыльце рядом с Лодкой, которая дремала стоя, опустив голову. Он гладил её по тёплому боку и тихо напевал — сам не знал что, может, мелодию, которую когда-то слышал от бабушки. И Лодка, будто слыша его, тихо переступала ногами, будто тоже хотела сплясать.
 Ваня долго не мог уснуть. Он держал мешочек с зёрнами рядом с собой, будто это был самый дорогой подарок. И думал о том, что теперь он не просто мальчик, который бегает по деревне, а повзрослевший человек, у которого есть своё дело и своя ответственность.
Бабушка Меланья, проходя мимо, тихо сказала:
— Ложись спать, Ванюша. Завтра будет новый день. А весной ты увидишь, как из этих зёрен вырастут колосья. И это будет твой хлеб.
Праздник продолжался до вечера, а потом ещё и на следующий день: ходили друг к другу в гости, угощали, вспоминали прошлое, строили планы. По старому обычаю, завершить празднование нужно было в четверг, чтобы новый трудовой цикл начался с чистого листа.

Продолжение следует
©Весенин Сергей