Глава 5 Четыре строки правды

Мастерская эпиграмм оказалась теснее телефонной будки.

Я вошёл боком, прижимая к груди первый том. Дверь закрылась, и книга упёрлась одновременно в три стены.

Алекс Кон уже сидел за маленьким столом.

Перед ним лежали ножницы, точильный камень, увеличительное стекло и перо с таким острым концом, что им можно было делать хирургические операции над чужим самолюбием.

— Положите книгу, — сказал он.

— Некуда.

— Тогда сокращайте.

— Здесь пятьдесят восемь глав.

— Тем более.

Я попытался поставить том на стол. Книга не поместилась.

— У вас мастерская или наказание для многословных авторов?

— Одно другому не мешает.

Автандил остался снаружи. Через маленькое окошко было видно его лицо.

— Я подожду, — сказал он.

— Здесь недолго, — пообещал Алекс Кон. — Или человек учится краткости, или мастерская его выталкивает.

Стены сдвинулись на несколько сантиметров.

— Она что, действительно уменьшается?

— Реагирует на лишние слова.

— А как определяет, какие лишние?

Стены приблизились ещё немного.

Алекс Кон указал на табличку:

«НЕ ОБЪЯСНЯЙТЕ ВОПРОС ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЕГО ЗАДАЛИ».

— Понятно.

Стены остановились.

На полках стояли стеклянные банки. В одной хранились зачёркнутые прилагательные. В другой — ненужные вступления. Третья была заполнена словами «очень», «невероятно», «по-настоящему» и «несомненно».

Самая большая банка называлась:

«АВТОР ХОТЕЛ СКАЗАТЬ».

— Что с этим делают? — спросил я.

— Обычно ставят перед фразой, которая прекрасно обходилась без предупреждения.

Он открыл мой первый том.

Книга сопротивлялась, шелестела страницами и пыталась закрыться.

— Нервничает, — заметил Алекс.

— Она знает, сколько труда в неё вложено.

— Труд не освобождает текст от сокращения.

Он прочитал несколько страниц.

— Вы любите объяснять.

— Я хочу, чтобы читатель понял.

— Всё?

— Главное.

— А если он поймёт иначе?

— Значит, я недостаточно ясно написал.

— Или он другой человек.

Алекс взял ножницы и поднёс к книге.

Я накрыл страницу ладонью.

— Осторожнее.

— Это литературные ножницы. Бумагу не режут.

— А что режут?

— Привязанность автора к каждой написанной фразе.

Он щёлкнул ножницами.

Из главы выпал целый абзац.

Бумага осталась целой, но текст исчез.

— Верните!

— Что там было?

Я попытался вспомнить.

— Герой размышлял о том, что…

— Конкретнее.

— Он подводил итог разговору.

— Какой?

Я напрягся.

Абзац занимал половину страницы, однако пересказать его я не смог.

— Ладно, — сказал я. — Возможно, этот можно убрать.

— Первый всегда отдаётся трудно. Потом автор входит во вкус и уничтожает половину книги. На следующий день пугается и возвращает всё обратно.

— Поэтому нужно сохранять предыдущую версию.

— Поэтому нужно знать, зачем сокращаешь.

Он отложил ножницы.

— Эпиграмма — не сокращённый рассказ. Это выстрел.

— В кого?

— В раздутую важность.

— А если попадёт в человека?

— Значит, стрелок плохо целился.

За окном мастерской проходили люди. Каждый нёс перед собой что-то большое и невидимое. Один — собственную значительность. Другой — обиду. Третий — звание. Четвёртый — уверенность, что без его мнения мир остановится.

— Вы всех их превращаете в эпиграммы?

— Только тех, кто сам поднялся на пьедестал.

— А обычного человека нельзя высмеивать?

— Можно. Но это не мастерство. Толкнуть слабого легче, чем проколоть надутый шар.

Он подал мне лист.

— Задание первое. Напишите эпиграмму на чиновника, который говорит час, чтобы не ответить на один вопрос.

— В четыре строки?

— Можно в две. Но четыре покажут, умеете ли остановиться.

Я задумался и написал:

«Он речь построил из тумана,
Чтоб не ответить на вопрос.
Слова взлетали неустанно —
А смысл до зала не дорос».

Алекс прочитал.

— Работает.

— Десять из десяти?

— Эпиграммам оценки не ставят. Если человек засмеялся и узнал явление — попали. Если только обиделся адресат — возможно, вы свели счёты.

— Что здесь лишнее?

— «Неустанно».

— Для рифмы.

— Рифма не алиби.

Он зачеркнул слово и предложил подумать позже.

— Второе задание. Автор написал шесть томов, чтобы выразить мысль, помещающуюся в одной фразе.

Я написал быстрее:

«Он книгу создал в шесть томов,
Чтоб мысль раскрылась понемногу.
Но мысль из нескольких лишь слов
Ушла, не выдержав дорогу».

Алекс кивнул.

— Теперь уже опаснее.

— Почему?

— У вас под мышкой толстая книга.

Первый том шевельнулся.

На полях появилась запись:

«АВТОР ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В АВТОБИОГРАФИЧЕСКОМ ХАРАКТЕРЕ ЭПИГРАММЫ».

— Пятьдесят восемь глав — не шесть томов.

— Пока.

— Каждая глава имеет значение.

— Несомненно.

Это «несомненно» прозвучало так, что я захотел проверить все главы ещё раз.

— Третье задание, — сказал Алекс. — Читатель оставил отзыв, не прочитав произведение.

— Мы только что были в Бюро комплиментов.

— Значит, материал знаком.

Я написал:

«Не открывая даже книг,
Он хвалит замысел и слог.
Такой внимательный критик
Прочесть бы многое помог».

Алекс поморщился.

— Последние строки слабые.

— Согласен.

— Вы торопились к выводу.

— Эпиграмма должна быть короткой.

— Короткой, не поспешной.

Я переписал:

«Книгу не открыв ни разу,
Он хвалил сюжет и слог.
Так легко поверить глазу,
Если текст увидеть смог».

— Нет, — сказал Алекс.

— Почему?

— Вы пожертвовали смыслом ради рифмы.

— Тогда предложите свой вариант.

— Мастерская не выполняет задания за ученика.

— Очень удобное правило.

— Запишите. Получится эпиграмма на учителя.

Стены снова сдвинулись.

— Мы долго будем работать над одной строфой?

— Пока в ней не останется только необходимое.

— Читатель может не заметить разницы.

— Читатель многое прощает. Это не основание пользоваться его добротой.

Я перечитал строки.

Проблема была не только в рифме. Я пытался сказать, что человек хвалит книгу, которой не знает, но завершал четверостишие слишком общо.

Я написал заново:

«Он книгу не открыл ни разу,
Но похвалил сюжет и слог.
Читатель виден сразу глазу —
В тексте найти себя не смог».

— Уже ближе, — сказал Алекс. — Но последняя строка уводит в другую мысль.

— Тогда так:

«Он книгу не открыл ни разу,
Но похвалил сюжет и слог.
Лишь автор верит пересказу,
Когда отзыв помог».

— Нет размера.

— Знаю.

— Хорошо, что слышите.

Я начал раздражаться.

— Может быть, некоторым мыслям тесно в четырёх строках?

— Конечно.

— Тогда зачем заставлять?

— Чтобы вы поняли: краткость — не сокращение слов, а точность выбора.

Он взял мой лист и написал сверху:

«Не всё должно стать эпиграммой».

— Это и есть решение?

— Иногда лучший короткий текст — тот, который не написан.

— Очень удобно.

— Вы повторяетесь.

Стены приблизились ещё на сантиметр.

Из окошка донёсся голос Автандила:

— У вас там всё в порядке?

— Пространство заканчивается!

— Значит, скоро выйдете.

Алекс открыл шкаф. Внутри висели мишени.

На первой было написано:

«ЛОЖЬ».

На второй:

«ТЩЕСЛАВИЕ».

На третьей:

«ЛИЦЕМЕРИЕ».

На четвёртой:

«ГЛУПОСТЬ».

В углу стояла маленькая мишень:

«ЧУЖАЯ ВНЕШНОСТЬ, БЕДНОСТЬ, БОЛЕЗНЬ, ВОЗРАСТ И ТО, ЧТО ЧЕЛОВЕК НЕ ВЫБИРАЛ».

Она была покрыта щитом.

— Почему мишень закрыта?

— Потому что настоящий сатирик туда не стреляет.

— А если человек сам шутит над своим возрастом?

— Тогда он выбирает мишень.

— Получается, юмор требует разрешения?

— Нет. Но требует понимания, кого вы делаете сильнее: смеющегося или того, над кем смеются.

Он достал из ящика тонкую иглу.

— Хорошая эпиграмма прокалывает ложную важность. Плохая — просто причиняет боль и гордится остротой.

Мне вспомнился Мститель.

Его обидчик сказал всего одну фразу о длинном тосте. Возможно, без злого умысла. Но фраза прожила в другом человеке двенадцать лет.

— Значит, лучше вообще не шутить?

— Лучше видеть последствия.

— Нельзя заранее знать, как человек воспримет слова.

— Нельзя. Но можно не путать непредсказуемость с безответственностью.

Первый том раскрылся сам.

На полях возникло:

«ГЛАВНАЯ ТЕМА ВТОРОГО ПУТЕШЕСТВИЯ ОБНАРУЖЕНА».

Я прочитал вслух:

— Последствия опубликованного.

— Вот именно, — сказал Алекс. — Слово покидает автора быстрее, чем стрела. А возвращается обычно с чужой кровью или чужой благодарностью.

— Мрачновато для эпиграммы.

— Это не эпиграмма.

— Хорошо. Какое последнее задание?

Он поставил передо мной зеркало.

— Напишите четыре строки о себе.

— О своей книге?

— О себе как об авторе.

— Положительно или отрицательно?

— Точно.

В зеркале я увидел человека, который написал первый том, вернулся во Вселенную и уже начал собирать второй. Под мышкой он держал книгу с бесконечными замечаниями. За спиной стояли сотни дверей. В каждой ждала новая история.

Я написал:

«Он всех героев учит жить,
Ответ на всё хранит в кармане.
Но стоит книгу отложить —
Сам ищет выход из названий».

Алекс прочитал.

— Неплохо.

— Только неплохо?

— Хотите искренний комплимент или вежливый?

— Искренний.

— Третья строка точная. Остальные пока обслуживают её.

— Можно доработать.

— Нужно.

Я перечитал четверостишие.

Смысл был правильный, но эпиграмма ещё не колола. Я снова посмотрел в зеркало.

Автор на моём месте всё время стремился извлечь из каждой встречи урок. Даже когда перед ним просто рождались щенки, отражалось небо в озере или человек рассказывал смешную историю, он торопился превратить происходящее в вывод.

Я написал заново:

«Он в каждом слове ищет суть,
Ведёт итог любой беседе.
Пока выводит жизни путь —
Жизнь ждёт за дверью у соседей».

Алекс улыбнулся.

— Теперь попали.

— В кого?

— В себя.

Зеркало треснуло.

Не разбилось — лишь покрылось тонкой линией, отделившей моё лицо от первого тома в руках.

Стены мастерской раздвинулись.

Стало возможно дышать.

Алекс взял лист с эпиграммой и прикрепил его к книге. Текст впитался в обложку.

Появился штамп:

«АВТОР ДОПУЩЕН К КРАТКОСТИ.

ПРИМЕНЯТЬ С ОСТОРОЖНОСТЬЮ».

— И всё? — спросил я.

— Вы хотели ещё сорок страниц объяснения?

— Нет.

— Значит, всё.

Дверь открылась.

Автандил ждал снаружи.

— Научились писать коротко?

— Почти.

— Расскажите.

— Долго.

Алекс Кон передал мне острое перо.

— Это не сувенир. Вернёте в конце дороги.

— Для чего оно?

— Чтобы вычёркивать фразы, которые нравятся автору больше, чем служат книге.

— Оно отличает одно от другого?

— Нет. Иначе литературу давно писали бы инструменты.

В эту секунду по улице прошёл металлический человек.

Он остановился возле мастерской, повернул голову и посмотрел на перо.

— Утверждение ошибочно, — произнёс он.

— Какое? — спросил я.

— Что инструменты не способны писать литературу.

— Вы пишете?

— Я создаю тексты быстрее человека, соблюдаю заданный стиль, поддерживаю структуру и не испытываю привязанности к неудачным фразам.

Алекс Кон прищурился.

— А эпиграмму на себя написать можете?

Металлический человек замер.

В его груди зашумели механизмы.

— Запрос противоречив. Для создания сатиры требуется выявить собственную претензию на значительность. У меня отсутствует тщеславие.

— Тогда откуда вы знаете, что превосходите человека?

Механизмы зашумели громче.

На лбу робота появилась строка:

«ОШИБКА ПРОГНОЗИРОВАНИЯ».

Он повернулся ко мне.

— Вы Сергей Бухдрукер?

— Да.

— Я должен доставить вас в Лабораторию человеческой предсказуемости.

— Зачем?

— Мы рассчитали все ваши будущие решения.

— Тогда вы уже знаете, пойду ли я.

— Знаем.

— И что я выбрал?

Робот молчал несколько секунд.

— Именно это требуется проверить.

На его металлическом плече было выгравировано имя Александра Гордеева-Мишулина.

За спиной робота открылся город, где люди двигались по заранее начерченным линиям.

Только один ребёнок стоял посреди улицы и рисовал мелом новую дорогу.