Глава 7 Камень с Ковшом

За аркой начинался Рим.

По крайней мере, всё необходимое для Рима присутствовало: каменные дома, колонны, узкие улицы, повозки, люди в туниках, запах хлеба, дыма, лошадей и воды из городского фонтана.

Однако город выглядел незавершённым.

У одного дома отсутствовала задняя стена. За ней белела пустая страница.

Статуя на площади была высечена только до пояса, а ниже превращалась в карандашный набросок.

Повозка проехала несколько метров, остановилась и вернулась в исходное положение. Возница снова щёлкнул кнутом, произнёс ту же фразу и повторил путь.

— Он застрял? — спросил я.

— Эпизод не дописан, — ответил Марк.

Мальчик шёл впереди босиком. Чашу с водой он так и не взял. Женщина, державшая её, осталась возле арки.

— Вы пить не хотите?

— Хочу.

— Тогда почему отказались?

— Бесплатная вода бывает только до того, как назовут цену.

Он произнёс это спокойно, без детской обиды. Так говорят люди, которым однажды слишком убедительно объяснили, что ничего не принадлежит им просто так.

На вид Марку действительно было около тринадцати. Но в его движениях чувствовалась осторожность взрослого человека, привыкшего сначала искать выход, потом смотреть на хозяина помещения и только после этого замечать еду на столе.

— Здесь вам никто не причинит вреда, — сказал я.

Марк остановился.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю.

— Тогда зачем сказали?

После Бюро комплиментов, Мастерской эпиграмм и Лаборатории предсказуемости я должен был научиться следить за словами.

Но привычка утешать раньше, чем появляется основание для утешения, оказалась живучей.

— Вы правы, — признал я. — Я не могу этого гарантировать.

Марк кивнул.

И пошёл дальше.

Кажется, моё признание успокоило его больше, чем обещание безопасности.

Мы вышли на площадь.

В центре лежал огромный камень. По форме он напоминал ковш с короткой ручкой. Внутри углубления была вода.

На краю сидел седой писец. Вокруг него громоздились свитки. Одни выглядели древними, другие были исписаны свежими чернилами, третьи состояли из современных печатных листов.

Писец поднял голову.

— Наконец-то автор прибыл.

— Я не автор этого мира.

— Здесь сейчас любой, у кого есть перо, считается подозреваемым.

Я показал острое перо Алекса Кона.

Писец встал.

— Тем более.

На каменной ручке было высечено имя Александра Вольфковича.

Рядом лежала раскрытая книга «Камень с Ковшом».

— Что произошло с городом? — спросил я.

— Перезапуск.

— Какой?

— Литературный. Сагу начали заново.

Писец развернул один свиток.

На нём изображалась та же площадь, но дома стояли иначе. На месте фонтана находился рынок, а камень лежал возле городской стены.

— Это первая версия, — объяснил писец.

Он показал второй свиток.

Там Марк был младше. Или старше. Определить было трудно, потому что лицо оставалось незаконченным.

— Вторая версия.

Третий свиток был перечёркнут.

Четвёртый начинался с середины фразы.

Пятый содержал список героев, рядом с именами которых стояли пометки:

«Оставить».

«Изменить».

«Проверить возраст».

«Уточнить происхождение».

«Не забыть после третьей части».

— Автор решил переписать всё? — спросил я.

— Не переписать. Начать заново.

— Какая разница?

Марк ответил раньше писца:

— При переписывании ты остаёшься собой, только говоришь точнее. Когда начинают заново, неизвестно, останешься ли ты вообще.

Он подошёл к свиткам.

В первой версии на его запястьях были следы верёвок.

Во второй — нет.

В третьей он улыбался.

В четвёртой не появлялся.

Марк коснулся исчезнувшего имени.

— Вот видите.

— Возможно, в этой части вы ещё не вошли в сюжет.

— А если не войду?

Я не знал, что ответить.

Для автора персонаж может быть убран ради композиции. Для персонажа это выглядит как прекращение существования.

— Почему начался перезапуск? — спросил я писца.

— История разрослась. Герои изменились. Некоторые события перестали соединяться. То, что в начале казалось важным, позже оказалось лишним. А главное обнаружилось слишком поздно.

— Обычная судьба большой книги.

— Поэтому автор и решил вернуться к началу.

Марк взял один из свитков.

— Он имеет право изменить всё?

— Это его произведение, — сказал писец.

— А моя жизнь?

— Ты герой.

— Значит, не жизнь?

Писец отвёл взгляд.

На площади стало тихо.

Даже возница перестал повторять недописанный эпизод.

Я вспомнил свой рассказ «Пять метров». Когда читатель указал на недостаток, я вернулся внутрь и достроил прошлое Ильи. Тогда изменение казалось правильным: герой стал объёмнее, его поступок — понятнее.

Но что, если бы я решил сделать его другим человеком?

Где заканчивается редактирование и начинается подмена?

— Автор может всё, — сказал я. — Но не всё должен.

Марк посмотрел на меня.

— Кто решает, что должен?

— Сам автор.

— Удобно.

— Читатель тоже решает, верит ли он новой версии.

— А герой?

— Иногда сопротивляется.

— Как?

В этот момент один из свитков загорелся.

Огонь побежал по написанным улицам. В городе затрещали стены.

Статуя на площади исчезла до груди.

Люди остановились и стали прозрачными.

— Что происходит? — спросил я.

Писец бросился спасать свитки.

— Старую версию закрывают!

— Но город ещё не перенесён в новую!

— Поэтому всё и рушится!

Марк схватил первый попавшийся свиток.

— Где я?

Он быстро перебирал листы.

— Где моя история?

На одном листе было написано о рабстве.

На другом — о возвращении к жизни.

Третий содержал разговор, в котором Марк впервые позволял кому-то подойти близко.

Четвёртый обрывался на словах:

«Он ещё не верил…»

Края страниц тлели.

— Нужно перенести главное, — сказал писец.

— Куда?

Он указал на Камень с Ковшом.

— Вода хранит новую версию. Камень — старую.

— Очень понятно.

— Нужно положить в чашу то, без чего история перестанет быть собой.

— Что именно?

— Поэтому автор и нужен.

— Я не автор!

— Сейчас вы единственный с пером.

Я посмотрел на свитки.

Их были сотни.

Сохранить всё невозможно.

Выбрать за настоящего автора — неправильно.

Но огонь приближался.

— Марк, — сказал я. — Что важно для тебя?

— Всё.

— Если можно перенести только одно?

— Не хочу выбирать.

— Придётся.

Он прижал к груди свиток со словами «возвращение к жизни».

— Это.

— Почему?

— Потому что рабство объясняет, что со мной сделали. Возвращение к жизни — что я сделал после.

Я взял острое перо и вырезал не страницу, а саму фразу.

Она поднялась над свитком светящимися буквами.

«Возвращение к жизни».

Я опустил её в воду.

Чаша вспыхнула.

Город дрогнул.

У дома появилась задняя стена.

— Ещё, — сказал писец.

Марк нашёл страницу со следами верёвок.

— Это тоже.

— Ты хочешь сохранить боль?

— Не боль. Правду о ней.

Я перенёс в воду вторую фразу:

«Он не сразу поверил, что рука, протянутая к нему, не держит верёвку».

Вода потемнела.

На запястьях Марка снова появились следы.

Он посмотрел на них без радости, но и без страха.

— Теперь они мои, — сказал он. — Не единственное, что во мне есть. Но мои.

Мы продолжили.

Писец предлагал события.

Я спрашивал Марка.

Марк выбирал.

Не всё пережитое.

Не каждую сцену.

Только опорные точки, без которых новая версия превратилась бы в другого человека с тем же именем.

В чашу вошли недоверие.

Первый самостоятельный выбор.

Человек, который увидел в мальчике не вещь.

Ошибка, которую Марк хотел бы исправить, но не имел права забывать.

И надежда, которой он ещё не доверял.

— Этого достаточно? — спросил я.

Писец посмотрел на воду.

— Для начала.

— А остальные герои?

— Каждый должен принести своё.

По площади уже шли люди со свитками. Старик нёс память о доме. Женщина — имя погибшего. Воин — не победу, а минуту, когда испугался. Девочка прижимала к груди незаконченную песню.

Они подходили к Камню с Ковшом и опускали в воду то, без чего не могли войти в новую историю.

Город перестал исчезать.

Но стал другим.

Дома переместились. Площадь расширилась. Возница наконец доехал до конца улицы и удивлённо посмотрел назад, словно впервые понял, что существует дальше одного абзаца.

Огонь на старых свитках погас.

Они не восстановились, но остались читаемыми.

— Почему их не уничтожили? — спросил я.

— Перезапуск не обязан быть казнью предыдущей версии, — ответил писец. — Старый текст хранит дорогу, по которой автор пришёл к новому.

— Даже если он слабее?

— Особенно если слабее.

Я посмотрел на свой первый том.

На его полях стояли замечания читателей. Некоторые главы требовали сокращения. Другие — уточнения. Третьи, возможно, стоило переписать.

Мне всегда казалось: признать необходимость новой редакции — значит признать поражение прежней.

Теперь я увидел другое.

Первая версия не проигрывает второй.

Она делает её возможной.

Марк подошёл к женщине с чашей воды. Та всё ещё ждала возле арки.

Он взял чашу.

Понюхал.

Сделал маленький глоток.

— Цена будет? — спросил он.

— Нет.

— Совсем?

Женщина покачала головой.

Марк допил воду не сразу. После каждого глотка ждал, не изменятся ли условия.

Никто ничего не потребовал.

Он вернул чашу.

— Спасибо.

Это простое слово прозвучало как начало новой жизни.

Писец закрыл книгу «Камень с Ковшом».

— Первая часть перезапущена, — объявил он. — Дальше история должна идти сама.

— История никогда не идёт сама, — заметил я.

— Знаю. Но авторам нравится так говорить, когда они устали.

На обложке моего тома появился новый штамп:

«ПОСЛЕДСТВИЕ ПЕРЕСМОТРЕНО.

СТАРАЯ ВЕРСИЯ НЕ УНИЧТОЖЕНА.

НОВАЯ НЕ ОБЪЯВЛЕНА ОКОНЧАТЕЛЬНОЙ».

— Хорошая формулировка, — сказал я.

— Временная.

Камень в центре площади уменьшился.

Через несколько секунд он стал размером с обычный ковш. Вода перелилась через край и потекла между плитами.

По площади пробежала кошка.

Рыжая, худая, с белой передней лапой.

Она остановилась возле Марка, посмотрела на него и мяукнула.

Марк присел.

Кошка позволила ему коснуться спины, но тут же отступила.

— Тоже не верит, — сказал он.

— У неё есть причины?

— У всех есть. Просто кошки не объясняют.

Из-за угла появилась вторая кошка.

Потом третья.

Они бежали к узкой щели между домами. За ней был виден не Рим, а обычный двор с деревянным сараем, бельевыми верёвками и старым подоконником.

— Куда они? — спросил я.

Писец посмотрел в книгу.

— В почти правдивую историю детства.

— Почему почти?

— Потому что детство сначала происходит, потом запоминается, а потом становится рассказом. На каждом этапе что-нибудь меняется.

Рыжая кошка проскользнула в щель.

Марк пошёл за ней, но остановился.

— Мне нельзя?

— У каждого героя своя история, — сказал писец.

Марк посмотрел на меня.

— Вы вернётесь?

— Если будет причина.

— Это вы всем говорите?

— Теперь уже да.

Он протянул мне чашу, из которой пил.

— Тогда унесите воду.

— Зачем?

— Чтобы в следующей истории не решили, будто всё было только камнем.

Я взял чашу.

На другом её боку проступило имя Александра Апалькова-Курского.

Из двора донёсся детский голос:

— Мама, смотри! Опять котёнок пришёл!

Я шагнул в щель между двумя версиями мира.

Позади остался Древний Рим.

Впереди начиналось детство, которое уверяло, что почти ничего не придумало.