Право на добро

Глава I.
Аудит Тёмной Канцелярии

Моргот, Владыка Нижнего Предела, Повелитель Девяти Кругов, Носитель Короны из Обсидиана, сидел в своей приёмной и слушал, как главный бухгалтер читает отчёт.

Главного бухгалтера звали Асмодей. У него были очки в тонкой золотой оправе, кожаный портфель и манера говорить так, будто он извиняется за каждое слово. Он служил в Нижнем Пределе четыре тысячи лет и за это время не совершил ни одного злодеяния — не потому, что был добрым, а потому, что бухгалтерия не оставляла времени.

— Итого за отчётный период, — сказал Асмодей, переворачивая страницу, — совокупный убыток от злодеяний составил триста сорок две тысячи душ. Это на двенадцать процентов меньше, чем в прошлом цикле. Причины: во-первых, демографический спад в Срединных Королевствах. Во-вторых, реформа образования — дети теперь меньше верят в нас. В-третьих, конкуренция. У нас появились новые игроки: Культ Шепчущей Бездны, Орден Багрового Пламени, и эти... как их... «Свидетели Конца». Они демпингуют.

Моргот слушал. Он смотрел на свои руки. Руки лежали на подлокотниках трона, длинные, бледные, с перстнями на каждом пальце. Перстни были тяжёлые. Каждый — печать одного из кругов. Каждый — напоминание о том, кем он был. Кем он должен быть.

— Асмодей, — сказал он.

— Да, владыка?

— Сколько мы тратим на страх?

Асмодей заглянул в бумаги.

— На страх? Это... статья «Поддержание атмосферы ужаса». Включает: содержание драконов, отопление лавовых рек, жалованье призракам-плакальщикам, амортизацию цепей, корм для Цербера, ну и... — он пролистнул, — ...ежемесячный взнос за аренду Багрового Неба. Итого: сорок процентов бюджета.

— Сорок процентов, — повторил Моргот.

— Да, владыка. Это стандартная ставка. По классике.

— По классике, — сказал Моргот. — А что, если мы её сократим?

Асмодей поднял голову. Впервые за четыре тысячи лет.

— Сократим? — переспросил он. — Простите, владыка, я не уверен, что правильно расслышал.

— Ты расслышал правильно. Что, если мы сократим расходы на страх?

Асмодей положил бумаги на колени. Снял очки. Протёр их платком. Надел обратно. Посмотрел на Моргота.

— Владыка, — сказал он осторожно, — страх — это наш основной продукт. Мы продаём его. Мы живём им. Если мы сократим страх, мы... — он поискал слово, — ...мы обанкротимся.

— Или изменимся, — сказал Моргот.

Пауза. В приёмной было тихо. Только где-то в глубине дворца капала вода — древняя, как сам ад, и такая же неизменная.

— Я хочу сделать одно доброе дело, — сказал Моргот.

Асмодей моргнул. Потом ещё раз. Потом посмотрел на дверь — не войдёт ли кто-нибудь и не скажет, что это шутка. Никто не вошёл.

— Доброе? — переспросил Асмодей.

— Доброе.

— Владыка, вы... — Асмодей замялся. — Вы уверены? Это... это противоречит уставу. Это противоречит доктрине. Это противоречит всему, на чём стоит Нижний Предел. Мы — зло. Мы — тьма. Мы — то, что противостоит добру. Если мы начнём делать добро, то что мы будем? Кто мы будем?

— Я не знаю, — сказал Моргот. — Но я хочу узнать.

Он встал. Прошёлся по приёмной — от трона к окну, от окна к трону. Окно было забрано решёткой. За решёткой — пустошь. Пустошь была багровая. Всегда багровая. Тысячу лет багровая. Он смотрел на неё и думал: «Я видел это тысячу лет. Я знаю каждый камень. Каждую трещину. Каждый язык лавы. И я не помню ни одного дня, когда здесь было по-другому».

— Асмодей, — сказал он.

— Да, владыка?

— Ты когда-нибудь делал добро?

Асмодей задумался. Долго. Очень долго. Потом сказал:

— Однажды. Три тысячи лет назад. Я помог демону-стажёру донести бумаги. У него было восемь рук, и он всё ронял. Я поднял одну папку. Он сказал «спасибо». Я не знал, что делать. Я испугался.

— Почему?

— Потому что не понял, зачем я это сделал. Я не планировал. Я не рассчитывал. Я просто... сделал. И это было... — Асмодей замолчал.

— Что? — спросил Моргот.

— Странно, — сказал Асмодей. — Тепло. Неправильно. И приятно. Я потом три дня не мог работать. Всё думал об этом.

Моргот кивнул. Он понял.

— Я хочу это почувствовать, — сказал он. — То, что ты чувствовал. То, что я не чувствовал никогда. Я хочу сделать что-то не потому, что должен. Не потому, что так надо. А потому, что... — он поискал слово, — ...потому что хочу.

Асмодей долго молчал. Потом закрыл папку. Потом встал. Потом сказал:

— Владыка, я не могу вам запретить. Но я могу предупредить: это не останется незамеченным. У нас есть фракции. У нас есть те, кто живёт злом. У нас есть те, кто не поймёт. И те, кто не простит.

— Я знаю, — сказал Моргот.

— И вы всё равно хотите?

— Да.

Асмодей вздохнул. Впервые за четыре тысячи лет. Вздох был тяжёлый, как все грехи мира.

— Тогда, — сказал он, — начнём с малого. Не с драконов. Не с королевств. С чего-то простого. С чего-то, что не заметят. С чего-то... — он посмотрел на Моргота, — ...человеческого.

Глава II.
Старуха на мосту

Мост через Лавовую Речку был узкий. Шириной в три локтя. Без перил. С досками, которые каждые сто лет кто-нибудь обещал починить, но так и не починил. По мосту ходили все: демоны, черти, грешники, призраки, потерянные души, торговцы с котомками и воры с чужими котомками. Ходили осторожно. Ходили быстро. Ходили, глядя под ноги.

Старуха стояла у моста и смотрела на него, как смотрят на чужую жизнь — с тоской и без надежды. Её звали Гвендолин. Она была грешницей. Умерла триста лет назад. Грех её был мелкий — она украла у соседки курицу, а потом соврала об этом. Но в аду мелочей не бывает. В аду всё серьёзно. Триста лет она таскала камни с одного конца пустоши на другой. Камни были тяжёлые. Спина болела. Клюка, которую она вырезала из чёрного дерева, давно стёрлась.

Она хотела перейти мост. Но ноги не шли. Лава внизу была яркая, как кровь. Гвендолин боялась.

Моргот подошёл. Он был в простом плаще — без короны, без перстней, без свиты. Он хотел сделать это незаметно. Но незаметно не получилось: слишком многие узнавали его по походке, по осанке, по тому, как он смотрел.

— Позвольте, — сказал он.

Гвендолин обернулась. Увидела его. Побледнела. Побледнела настолько, насколько может побледнеть призрак.

— Владыка, — прошептала она. — Я... я не хотела. Я... я сейчас. Я быстро. Я не буду мешать.

— Вы не мешаете, — сказал Моргот. — Вы хотите перейти?

— Я... — Гвендолин посмотрела на мост. — Я боюсь.

— Я вас переведу.

Гвендолин посмотрела на него. Долго. Очень долго. Потом сказала:

— Это... это шутка?

— Нет.

— Это... наказание?

— Нет.

— Тогда... зачем?

Моргот задумался. Он не знал ответа. Он просто хотел. Просто видел, что она боится. Просто видел, что она старая. Просто видел, что она одна. И что-то в нём — то, что спало тысячу лет, — проснулось.

— Просто, — сказал он. — Позвольте.

Он взял её под руку. Рука была холодная, лёгкая, как перо. Он повёл её по мосту. Медленно. Шаг за шагом. Доски скрипели. Лава гудела внизу. Ветер шёл по пустоши. Гвендолин дрожала. Моргот держал крепко.

На том берегу он отпустил её. Гвендолин стояла. Смотрела на него. Потом сказала:

— Спасибо.

Моргот кивнул. Он не знал, что сказать. Он не знал, что делать. Он просто стоял. И чувствовал что-то. Что-то, чего не чувствовал никогда. Что-то тёплое. Что-то неправильное. Что-то... хорошее.

— Владыка, — сказала Гвендолин.

— Да?

— Вы... — она поискала слово, — ...вы не такой, как все.

— Какой?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Другой. Не как зло. Не как тьма. Как... — Она улыбнулась. Впервые за триста лет. — Как человек.

Моргот вздрогнул. «Как человек» — это было не оскорбление. Это было не проклятие. Это было... признание. Настоящее. Искреннее. Не лесть. Не подхалимство. Правда.

— Спасибо, — сказал он тихо.

И пошёл обратно. Через мост. По доскам. По скрипу. По лаве. И на душе у него было... тепло. Впервые. За тысячу лет.

Глава III.
Совет теней

Совет Теней собрался через три дня. Через три дня слухи дошли до всех. Через три дня весь ад знал: Моргот сделал доброе дело.

Совет Теней был высшим органом Нижнего Предела. В него входили семь архидемонов — по одному от каждого из семи главных кругов. Восьмой и девятый круги не имели представителей, потому что там не осталось никого, кто мог бы говорить. Только те, кто кричал.

Архидемоны сидели за длинным столом из чёрного камня. Стол был древний. За этим столом решались судьбы миров. За этим столом подписывались договоры с королями и папами. За этим столом планировались войны, эпидемии, падения империй. За этим столом никогда — никогда! — не говорили о добре.

Первым встал Бальтазар. Три головы, шесть рук, голос как скрежет железа по стеклу.

— Это позор, — сказал он. — Это конец. Это... это...

— Это факт, — сказал Люцифер. — Моргот перевёл старуху через мост. Это факт. С этим надо что-то делать.

Люцифер был старше всех. Он помнил Моргота до того, как тот стал владыкой. Он помнил его молодым, амбициозным, злым. Он помнил его первое злодеяние. Он помнил его первую тысячу злодеяний. Он помнил, как Моргот строил этот ад — камень за камнем, грех за грехом, страх за страхом. И он не понимал, что происходит.

— Может, это болезнь? — сказал Мефистофель. — Может, его кто-то проклял?

— Кто может проклясть владыку ада? — спросил Астарот.

— Никто, — сказал Люцифер. — Никто не может. Он проклял себя сам. Он сделал добро. Добровольно. Это... это беспрецедентно.

— Что будем делать? — спросил Вельзевул.

Люцифер молчал. Долго. Очень долго. Потом сказал:

— Ничего.

— Ничего? — Бальтазар зарычал. Все три головы. — Ничего?! Он разрушает всё! Он подрывает основы! Он...

— Он делает то, что хочет, — сказал Люцифер. — И это — его право. Мы — ад. Мы — зло. Но мы не тираны. Мы не заставляем никого быть злым. Мы просто... принимаем. Мы принимаем тех, кто выбрал тьму. Но если кто-то выбирает свет — что ж. Это его выбор. Даже если он — владыка.

— Ты защищаешь его? — спросил Бальтазар.

— Я не защищаю. Я думаю. — Люцифер встал. Прошёлся по залу. — Мы тысячу лет делаем одно и то же. Мы собираем грехи. Мы копим страх. Мы поддерживаем тьму. И что? Что мы имеем? Мы имеем ад, который не меняется. Мы имеем пустошь, которая не растёт. Мы имеем демонов, которые устали. Мы имеем чертей, которые спились. Мы имеем меня, который помнит, как здесь было весело. Тысячу лет назад. Когда мы были молодыми. Когда мы верили во что-то. Когда мы... — Он замолчал. — Когда мы были злыми не потому, что должны, а потому, что хотели.

— И что ты предлагаешь? — спросил Мефистофель.

— Я предлагаю наблюдать, — сказал Люцифер. — Смотреть. Ждать. Если это болезнь — она пройдёт. Если это новое — оно останется. А если оно останется... — Он улыбнулся. Впервые за тысячу лет. — Может быть, это не так уж плохо.

— Ты сошёл с ума, — сказал Бальтазар.

— Возможно, — сказал Люцифер. — Но я — не единственный. Моргот сошёл первым. Я — второй. Кто третий?

Никто не ответил. Совет закончился. Архидемоны разошлись. И каждый думал. Каждый думал о том, что сказал Люцифер. Каждый думал о том, что сделал Моргот. Каждый думал о том, что будет дальше.

Глава IV.
Кузница

Моргот пошёл в кузницу. Он не сказал никому. Он просто пошёл. Кузница была в самом глубоком круге — там, где не было ни света, ни звука, ни жизни. Только наковальня. Только молот. Только огонь.

Кузнеца звали Хефлин. Он был демоном низшего ранга. Он не участвовал в войнах. Не собирал грехи. Не поддерживал страх. Он просто ковал. Цепи. Кандалы. Котлы. Всё, что нужно для ада. Он ковал тысячу лет. И за тысячу лет не сказал ни слова. Он просто ковал.

Моргот вошёл. Хефлин поднял голову. Посмотрел. Опустил. Продолжил ковать.

— Хефлин, — сказал Моргот.

Хефлин не ответил.

— Я хочу заказать.

Хефлин остановился. Молот замер в воздухе. Искры медленно падали на пол.

— Что? — спросил он. Голос был хриплый. Как будто он не говорил тысячу лет. Что, в общем-то, было правдой.

— Я хочу заказать... — Моргот замолчал. Он не знал, как это назвать. — Я хочу заказать что-то доброе.

Хефлин посмотрел на него. Долго. Очень долго. Потом положил молот. Потом сел на наковальню. Потом сказал:

— Ты с ума сошёл.

— Возможно.

— Ты — владыка ада. Ты — тёмный. Ты — зло. И ты пришёл в кузницу, где куют цепи для грешников, и просишь что-то доброе?

— Да.

Хефлин молчал. Потом засмеялся. Смех был странный — как будто камни падали с горы. Он смеялся долго. Потом перестал. Потом сказал:

— Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Я кую цепи тысячу лет. Я знаю каждое звено. Каждый замок. Каждый кандал. Я знаю, как сделать так, чтобы никто не убежал. Никогда. Я — мастер. Лучший в аду. Может, лучший в мире. Но никто не заказывал у меня ничего, кроме цепей. Никогда. За тысячу лет. Ни один. Ни разу. — Он посмотрел на Моргота. — А ты пришёл. И просишь что-то доброе. Ты — первый. За тысячу лет. Ты — первый.

— И что? — спросил Моргот.

— И то, — сказал Хефлин. — Я сделаю. Не потому, что ты владыка. Не потому, что ты приказал. А потому, что ты — первый. Потому, что ты — попросил. Потому, что ты — захотел.

Он встал. Подошёл к горну. Раздул огонь. Взял железо. Начал ковать.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Моргот. — Что-нибудь... хорошее. Что-нибудь... для кого-то. Что-нибудь... чтобы помогло.

Хефлин кивнул. Он ковал. Долго. Молот стучал. Огонь ревел. Искры летели. И через час — или через вечность — он поднял что-то. Маленькое. Простое. Металлическое.

— Вот, — сказал он. — Подкова.

— Подкова? — Моргот взял её. Она была тёплая. Гладкая. Красивая.

— Для лошади, — сказал Хефлин. — Для той, которая потеряла. Для той, которая устала. Для той, которая не может идти дальше. Подкова — это просто. Но она помогает. Она держит. Она несёт. Она — добро.

Моргот смотрел на подкову. Долго. Очень долго. Потом сказал:

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Хефлин. — Приходи ещё. Может, я ещё что-нибудь доброе выкую. За тысячу лет — впервые. Мне понравилось.

Глава V.
Лошадь

Лошадь стояла на краю пустоши. Она была старая. Кости торчали. Грива свалялась. Глаза потухли. Она не могла идти. Она не могла стоять. Она просто лежала. И ждала. Чего — она не знала. Может, смерти. Может, конца. Может, чего-то ещё.

Её звали Звёздочка. Когда-то она была молодой. Когда-то она скакала по полям. Когда-то у неё был хозяин — мальчик с веснушками и добрыми глазами. Потом мальчик вырос. Потом мальчик умер. Потом Звёздочка осталась одна. Потом она попала в ад. Не потому, что была грешницей. А потому, что некому было её забрать.

Моргот нашёл её случайно. Он шёл по пустоши — просто шёл, без цели, без свиты, без короны. И увидел. Лошадь лежала. Лошадь умирала. Лошадь смотрела на него.

Он подошёл. Сел рядом. Посмотрел. Потом достал подкову. Потом сказал:

— Я не знаю, как это делается. Я никогда не подковывал лошадей. Но я попробую.

Он взял ногу Звёздочки. Осторожно. Она была холодная. Он приложил подкову. Он прибил её. Гвоздями. Которые нашёл в кармане. Не спрашивайте, откуда у него в кармане гвозди. У владыки ада в кармане может быть всё, что угодно.

Звёздочка вздрогнула. Потом подняла голову. Потом посмотрела на него. Потом — впервые за много лет — встала.

Она стояла. Шаталась. Но стояла. Моргот держал её. Она сделала шаг. Потом ещё. Потом ещё. Она шла. Медленно. Криво. Но шла.

— Ты можешь, — сказал Моргот. — Ты можешь идти. Ты можешь жить. Ты можешь.

Звёздочка посмотрела на него. Долго. Очень долго. Потом лизнула его в щёку. Моргот замер. Он не знал, что делать. Он не знал, что чувствовать. Он просто стоял. И чувствовал что-то. Что-то тёплое. Что-то мокрое. Что-то... живое.

— Спасибо, — сказал он.

Звёздочка фыркнула. И пошла. По пустоши. Криво. Медленно. Но пошла. А Моргот остался. Стоял. Смотрел. И улыбался. Впервые. За тысячу лет.

Глава VI.
Ангел

Гавриил пришёл в ад через неделю. Он не спрашивал разрешения. Он просто вошёл. Просто прошёл через Врата. Просто дошёл до тронного зала. Просто встал перед Морготом.

— Ты изменился, — сказал Гавриил.

— Да, — сказал Моргот.

— Почему?

— Потому что устал. Потому что захотел. Потому что... — Моргот замолчал. Потом сказал: — Потому что зло тоже имеет право на добро.

Гавриил посмотрел на него. Долго. Очень долго. Потом сказал:

— Знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Я приходил сюда тысячу лет назад. Тогда ты был другим. Тогда ты был злым. Настоящим. Беспросветным. И я думал: «Это — конец. Это — тьма. Это — то, с чем нужно бороться». А теперь... теперь я смотрю на тебя и думаю: «А может, это — начало? Может, это — свет? Может, это — то, что нужно принять?»

Моргот молчал. Он не знал, что сказать. Он просто смотрел на ангела. И ангел смотрел на него. И в этом взгляде было что-то, чего не было раньше. Что-то новое. Что-то... общее.

— Я не знаю, что будет дальше, — сказал Гавриил. — Я не знаю, чем это кончится. Но я знаю одно: ты изменился. И это — главное. Это — начало. Это — надежда.

Он ушёл. Моргот остался. И в его душе было что-то, чего не было раньше. Что-то... светлое.

Глава VII.
Подкова на память

Асмодей пришёл через месяц. Он принёс отчёт. Он положил его на стол. Он сказал:

— Владыка, я должен вам кое-что показать.

— Что?

— Отчёт. За последний месяц. — Асмодей открыл папку. — Мы сделали четыре добрых дела. Перевели старуху через мост. Выковали подкову. Подковали лошадь. И... — он замялся.

— Что? — спросил Моргот.

— И вы улыбнулись.

— Что?

— Вы улыбнулись. Впервые за тысячу лет. Это зафиксировано. В отчёте. Пункт четыре. «Улыбка владыки». Это... это доброе дело. Потому что до этого вы не улыбались. Никогда. А теперь — улыбнулись. И это — тоже добро. Для вас. И для тех, кто видел.

Моргот молчал. Потом сказал:

— Асмодей.

— Да, владыка?

— Ты когда-нибудь улыбался?

Асмодей задумался. Долго. Очень долго. Потом сказал:

— Не помню. Наверное, нет.

— Попробуй.

— Что?

— Улыбнись. Просто так. Без причины.

Асмодей попробовал. Сначала криво. Потом ещё кривее. Потом — вдруг — нормально. Улыбка была странная. Но настоящая.

— Ох, — сказал Асмодей. — Это... это странно.

— Что?

— Тепло. И неправильно. И приятно.

Моргот кивнул.

— Добро, — сказал он. — Это добро. И оно — твоё. Ты его сделал. Ты улыбнулся. И это — доброе дело. Запиши в отчёт.

Асмодей записал. Потом улыбнулся снова. Потом ушёл. А Моргот остался. Сидел на троне. Смотрел в окно. За окном — пустошь. Багровая. Всегда багровая. Тысячу лет багровая. Но теперь — впервые — в ней что-то было. Что-то новое. Что-то... живое.

Глава VIII.
Подкова на стену

Моргот приказал повесить подкову на стену тронного зала. Не для красоты. Не для памяти. Для напоминания. Каждый, кто входил, видел её. Каждый, кто видел, спрашивал. Каждый, кто спрашивал, слышал историю. Историю о том, как владыка ада сделал доброе дело. Как выковал подкову. Как подковал лошадь. Как улыбнулся.

Демоны слушали. Демоны не верили. Демоны ждали, что это кончится. Но не кончалось. Потому что Моргот продолжал. Каждый день. Маленькое добро. Незаметное. Но добро.

Он починил мост. Он посадил дерево. Он накормил голодного. Он напоил жаждущего. Он выслушал того, кого никто не слушал. Он улыбнулся тому, кому никто не улыбался.

Ад менялся. Медленно. Но менялся. Лава остывала. Небо светлело. Пустошь зарастала. Демоны улыбались. Черти смеялись. Грешники надеялись. Даже драконы перестали дышать огнём — они начали дышать цветами.

Эпилог.
Право на добро

Моргот умер через тысячу лет. Тихо. Во сне. Как и жил — никого не мучая, никого не пугая. После его смерти ад окончательно превратился в рай. Не потому, что кто-то так решил. А потому, что кто-то так захотел. Кто-то, кто был злом. Кто-то, кто стал добром. Кто-то, кто доказал: зло тоже имеет право на добро.

На его могиле повесили подкову. Ту самую. Первую. Написали:

«Здесь лежит Моргот. Тёмный властелин. Который устал быть злым. И стал добрым. И изменил всё. Не потому, что должен был. А потому, что захотел. И это — главное. Это — право. Это — добро».

И каждый, кто приходил на его могилу, читал эти слова. И думал. И понимал. И — может быть — менялся. Хотя бы немного. Хотя бы на чуть-чуть. Хотя бы на одно доброе дело.

Потому что зло тоже имеет право на добро. Всегда. Везде. В любом мире. В любой тьме. В любом аду.

И это — не сказка. Это — правда. Правда, которую знал Моргот. Правда, которую знаем мы. Правда, которую знает каждый, кто хоть раз в жизни сделал добро. Просто так. Без причины. Без выгоды. Без награды.

Просто потому, что захотел.