Последняя ночь Аэллы

Всё ближе подходила ночь Рождества Христова. Земля погружалась в бездонную тьму, усеянную миллиардами звёзд. Под снежным одеялом спали поля земли семьи Райхерт. Чёрный хвойный лес — верный страж полей — хранил их сон. Пушистой кромкой обрамлял он эту белую зимнюю постель. Тянулся вдоль каменистой реки, повторяя точь-в-точь её изгибы, словно опасаясь коснуться бурлящей воды. Затем поднимался ввысь по отвесным скалам, взирая на мир свысока, и возвращался широкой лентой к дому, где жила она. Старый дом спал на блестящем покрывале морозной бесконечности. Казалось, зима не уходила отсюда никогда. Такого холода не припоминали даже коренные жители этих мест.

Хозяйка имения, Аэлла Райхерт, была стара, как сама вечность.
При разговоре о ней у жителей городка появлялся невольный страх и трепет. В свои девяносто пять лет она обладала прекрасной памятью и здравым умом. Её властный, суровый нрав лишь усиливал это чувство.
Будучи вдовой, доживающей свой век, она жила в полном одиночестве. Лишь младшей любимой дочери Валерии, из пяти детей, иногда позволено было остаться с матерью, строго соблюдая правила последней.

В собственности семьи Райхерт находилась небольшая ткацкая фабрика с сотней ткачих и станочников.
Производством Аэлла управляла не хуже, чем когда-то её покойный супруг.
Поговаривали, что муж Аэллы, Виктор Райхерт, угас рано и покинул этот мир, не выдержав душевных мук, причинённых ему собственной молодой женой.

Всё ярче светил золотом месяц.
Рождественский мороз крепчал.
Лишь воробьи копошились в укромных гнёздах на чердаке особняка, опасаясь своим шорохом нарушить это безмолвие.

С городской площади медленно двигался старый чёрный автомобиль. Он ехал от местной церкви к поместью. Тёмный кузов и хромированные детали отражали свет фар. Казалось, эта машина хранила в себе столько же молчаливых историй, сколько и стены старого дома, к которому она приближалась.
Колёса ломали тонкий ледяной настил. Он трескался и рассыпался под их тяжестью, оставляя за собой две глубокие колеи, смыкающиеся в бездонной ночи леса.

Валерия зашла в дом первой.
Аэлла Райхерт — худощавая, высокая женщина с прямой осанкой — прихрамывая на левую ногу и опираясь всем телом на трость, неохотно следовала за ней.
У матери было очень бледное лицо. Его обрамляли белые, тонкие пряди, аккуратно зачёсанные под кружевной шерстяной платок. Её сжатые, опущенные вниз уголки тонких губ подёргивались от хлёстких слов дочери.
В итоге, она, не сохранив спокойствия, яростно откинула трость в сторону и тяжело опустилась в дубовое красное кресло.
Водитель - он же верный помощник в доме, зажёг свет в гостиной и удалился, дабы не попасть в немилость.

Валерия не успокаивалась и продолжала начатый в машине разговор:
— Что же ты, хорошая Аэлла Райхерт, речь говорила людям на празднике такую добрую?! А жила так, словно вторая и третья жизнь будет? Забыла ли ты, сколько людей погублено тобой, хозяйкой фабрики?! Все молчали и боялись тебя, а я не буду!  Нести теперь нам, детям твоим, крест тяжёлый, дабы нет нам покоя. По что губила годами рабочих? За крохи ведь ткачихи работали, в тесноте жили, болели… Сколько семей их в нужде прозябало! И всё ради чего? Чтобы твои сундуки становились полнее?!
Аэлла, словно не слышала её, она  лишь смотрела холодным и безжизненным взглядом в окно напротив. Медленно, растягивая слова она тихо ответила:
— Почто губила, спрашиваешь? Так ведь ясно. Обижена была ею…
— Да кем же?!
— Я не говорила об этом ни кому. Тебе скажу мою тайну.
Она повернула голову к дочери.
В полумраке гостиной адским светом горел правый карий глаз. Другой же левый, был бел, как луна этой ночи.
Мать продолжила, отчеканивая каждое слово:
— Судьбой своей лихой с самого младенчества обижена. Слепой почти уродилась… Ведь матери родной, Марьянушки, совсем не знала я — Бог её душу упокой. Скончалась при родах. Отец — сын хозяина, у которого работала моя мать, — погиб.  Вырастила меня женщина-прачка при доме том, по наставлению богатого деда. Не гоже было дочке простой девушки, жить рядом с господами.

За окнами тихо падал снег. Где-то далеко, звонили рождественские колокола. Их глухой перезвон едва доносился до дома, словно шёл из другого, более счастливого мира.

Аэлла на мгновение замолчала. Казалось, слова, пролежавшие столько лет где-то глубоко внутри неё, теперь с трудом пробивались наружу, поднимая за собой старую боль.
— В десять лет меня и вовсе выгнали со двора. Не покорная была, строптивая, значит неудобная. Ни крова, ни родной руки рядом. Никому не нужна… — голос её дрогнул, но она тотчас овладела собой.
Аэлла медленно перекрестилась и продолжила:
— Слава Богу, вдова, графиня Эстер фон Вальтер, приютила меня, взяла помощницей, да замуж выдала в восемнадцати лет за сына фабриканта — вашего отца беспутного, упокой его душу, Господи!
Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ни радости, ни благодарности — лишь усталость женщины, слишком давно привыкшей не ждать от жизни милости.
— Вот и думай сама: коли дитя с малых лет горе ложкой ело да слезами запивало — каким же ему человеком вырасти?!

Валерия в изумлении замолчала, совсем сбитая с толку. О детстве матери ни она, ни другие ничего толком не знали. Легенда гласила, что Аэлла была внучатой племянницей графини Эстер, но никак не дочерью работницы.

В гостиной уже потрескивали поленья в камине. На рождественской ёлке, стоявшей у окна, тускло мерцали свечи. Их маленькие огоньки дрожали, отражаясь в громадном зеркале.

Мать стукнула по деревянному столу скрюченным, прозрачным от старости кулаком. Стол вздрогнул.
— Ты мой отрок. Смеешь ли судить меня? Как жизнь прожить правильно — сама знаешь? А Марию я попрошу простить меня за вред дел моих возможных. Не волнуйся.
Синей молнией дёрнулся на лбу старицы нерв. Губы посинели, щёки обмякли, дыхание стало тяжёлым.
От беспомощности и оттого, что больше не могла ничего ответить, старая мать медленно поднялась и, яростно прошипев, закончила разговор:
— Свои грехи оставлю я себе! Устала я от тебя. Много шумишь сегодня ты, сорока этакая! Зажги мне свечи в спальне и спать иди!

Некогда сильная, гибкая, как лань, Аэлла Райхерт пошатнулась. Придерживаясь рукой за стену, она медленно побрела в свою опочивальню.
Всю ночь в комнате старицы горели толстые свечи. Их золотистый свет ложился на старые стены, на образ Девы Марии и на белые волосы Аэллы.
Стоя худыми коленями на подушках, она читала молитвы.
Валерия не спала. Она взволнованно слушала приглушённый голос матери. Иногда слова молитвы становились едва слышными, а затем вновь возникали из ночной тишины.

Под утро Валерия сомкнула глаза.
Проснулась женщина от громкого, глухого крика.
Она вскочила с постели и бросилась в комнату матери.
Аэлла лежала навзничь на холодном полу. За окном едва занимался рассвет, и серый свет проникал в комнату сквозь морозные узоры на стекле.
Аэлла кричала от ужаса. Её молящие глаза смотрели куда-то поверх дочери, в пустоту, словно там, за пределами комнаты, происходило нечто, недоступное человеческому взгляду.
— Ты слышишь? Слышишь, дочь моя?! Закрой шторы! Они идут за мной!
Валерия опустилась рядом с ней, обхватила ладонями предсмертное лицо матери и пыталась её успокоить, целовала и прижималась щеками к холодеющей коже.
Аэлла крепко схватила дочь за руку.
— Я слышу треск деревьев… Они рядом. Уже здесь. Неужели ты не слышишь? Мне страшно…
Несчастная закрыла лицо руками.
За окном вдруг треснула ветка бука.
Аэлла вздрогнула.
Последовал её последний крик — полный непонятных, пугающих, бессвязных слов, — и наступила тишина.
Старица словно струна выпрямилась и безмолвно замолчала.
В комнате продолжали гореть свечи. Одна из них едва заметно качнулась и погасла.

Наступило рождественское утро.
Валерия ещё долго не отпускала руки матери, словно не желала верить в то, что случилось. Потом медленно поднялась и подошла к окну.
За стеклом во всю занимался рождественский рассвет. Снег лежал на земле голубоватым новым покрывалом, а из церкви всё доносился далёкий колокольный звон, созывавший людей на праздничную службу.
Солнечный свет наконец-то пробился сквозь морозные узоры и осветил лицо покойницы.
Рождество пришло в этот дом вместе с тишиной.
Весь день в имении было непривычно тихо. Две работницы и водитель ходили почти бесшумно. Они говорили вполголоса и старались не встречаться взглядом с убитой горем Валерией. В комнате матери не гасили свечей. Перед образом Девы Марии лежали янтарные чётки, всё ещё согретые её рукой.
К вечеру снежная пороша усилилась и скрыла следы на дорожках, будто сама земля старалась спрятать всё, что произошло в этом доме.
Аэллу Райхерт хоронили три дня спустя, после медицинского освидетельствования местным врачом, которого задержала непогода.
Семейное кладбище встретило процессию тяжёлым небом. У часовни стояли два высоких бука, а на их ветвях уже собирались вороны. Они слетались из леса. Их становилось всё больше. Птицы, каркая, садились на каменную ограду и крышу часовни.
Священник, подняв голову, побледнел. Продолжая шептать молитвы, он осенял себя крестным знамением.
— Летят проводить её в последний путь… — тихо переговаривались местные люди, теснившиеся у ворот.
Рабочие могильщики не решались приблизиться к могиле, пока их управляющий не прикрикнул на них.
Те взялись за лакированный гроб и начали осторожно опускать его в землю.
Внезапно трос не выдержал. Крепление сорвалось, и тяжёлое железное кольцо ударило одного из молодых рабочих. Несчастный бездыханно рухнул на землю.
Вокруг воцарилась тишина. Кто-то из женщин в толпе ахнул.
Парня поспешно оттащили в сторону, а церемония продолжилась, словно ничего не произошло.
Только священник тихо произнёс, чтобы никто не услышал: «С собой забрала…».
Он перекрестился и продолжил читать молитвы.
Над кладбищем снова раздался далёкий рождественский звон.
Но теперь он звучал совсем иначе…