Соседи

<<<>>>

— Кеш, а что такое "поджилки", и где они трясутся? — спросил мальчик, лет семи, у старшего брата, лет двенадцати.

— По стене стукни, — серьёзно ответил тот.

— Что?

— По стене кулаком стукни.

— Сейчас?

— Через неделю. Стукни, я сказал!

Мальчик, сомневаясь, попримерялся к стене, хотел ударить низом кулака, где помягче, но покосился на брата, и легко толкнул стену костяшками, по-взрослому.

— Резче бей! — рявкнул Кеша ему под руку, и пацан испуганно вздрогнув, ударил ещё раз, значительно сильнее.

— Ну? В коленках ёкнуло? — спокойно спросил Кеша.

— Ага, — восторженно признался малец, ощущая, как кольнувшая заднюю сторону коленей, дрожь тает в ногах.

— Вот там и поджилки. Дрогнули. А трясутся они дольше.

— А у тебя тряслись? — спросил мальчик, потирая ушибленный кулак.

— Тряслись, — признался Кеша.

— А от чего?

Младший брат затаил дыхание, готовясь услышать что-то важное. Он уже забыл про ушиб, и подошёл поближе, ловя каждое слово старшего.

— Когда я тебя в поле потерял. Я всё кругом избегал, а ты, как провалился. И пришлось идти к матери, говорить, что я тебя потерял. Вот, пока шёл, аж подпрыгивал, как поджилки тряслись. Думал, она меня сразу убьёт.

— Не убила?

— Как видишь, живой.

— А где я был?

— Так там, в поле, и был. Сидел жопой на траве и дул на одуванчики.

— И ты меня нашёл?

— Нет, я же сам был мелкий, а трава высокая, мне тебя не видно. А батя сразу увидел, что там трава замятая, и пошёл туда. А я за ним побежал. Ну, и нашли. Сидишь, дуешь... А пух летит... И ты весь в пуху... Трава зелёная, небо синее, солнце жёлтое, а на тебе ещё рубашка такая была, голубая... И всё в пуху кругом.

— А ты, когда меня искал, звал?

— Звал, конечно.

— А я не слышал?

— Может, и слышал, да не понял. Ты же маленький совсем был.

— А тебе попало?

— Нет, посмеялись, и всё. Просто, я же не знал, что всё хорошо будет. Я испугался очень. Признаваться было страшно.

— Признаваться всегда страшно. Я кружку грохнул и спрятал. Не мог признаться. Тоже поджилки тряслись, только я про них ещё не знал.

— А откуда узнал?

— Мама в книжке мне прочитала.

— А чего её не спросил?

— Сначала перебивать было нельзя, потом я уснул, а потом забыл.

— Ладно, пойдём.

Мальчики ушли, освободив, наконец, глухой торец двухэтажного дома. Лариса слезла с качели, подобрала мяч, лежавший в траве, и подошла к стене. Левой рукой надо было бросить мяч в стену, а поймать правой, потом наоборот, и так десять раз. Потом поднять одну ногу, и бросить мяч в землю из-за неё так, чтобы он отскочил в стену, потом поймать. По десять раз на каждую ногу. Потом повернуться к стене спиной, стоя в пяти шагах, расставить ноги на ширине плеч, и бросить мяч между ногами так, чтобы он ударился об землю, отскочил от стены, и поймать его надо, не сходя с места, только оборачиваясь корпусом. Тоже десять раз. Ещё было много разных заданий, но это было у Ларисы любимым. Многие дети во дворе получали по попе мячом, и никак не могли выполнить все условия. А она могла. Правда, с детьми она не играла, так что не хвасталась своими навыками, зато часто смотрела на их неудачи с качели, и знатно веселилась в глубине души.

Мяч звонко хлопал об стену. Лариса думала о мальчишках. У одного красная куртка, у второго синяя. Такие некрасивые цвета... И нисколько не сочетаются друг с другом. У обоих чёрные штаны. У младшего рыжие сандали, а у старшего белые кеды. Были белые, когда были новые. Теперь они цвета местных асфальтовых дорог, усыпанных песком и жухлыми листьями. Оба мальчика острижены налысо. Старший — Кеша. Младший — Лёша. Очень глупые имена. Кешами, вообще, только попугаев зовут.

Лариса услышала голоса у дома, и убежала на качели, бросив мяч в траву. Из-за угла во двор вышли три девочки — Полина, Алина и Арина. Родионовна, конечно, но это слишком длинно, поэтому мальчики дразнили её Пушкиной. Девочки заняли глухую стену, придумав играть в московские прятки: одна ищет, остальные прячутся. Если тебя нашли, надо добежать до стены раньше водящего, и похлопать по стене, с криком "Туки-туки я!" А если не успеешь застучаться, и водящий — вОда — сделает это раньше: "Туки-туки Алина!", например — то проиграешь, и будешь водить.

— Эй, стомая! Будешь с нами? — зовут девочки Ларису, но она не отзывается. Они знают, что не отзовётся, но в окно соседнего дома смотрит девушка — старшая сестра Лары, и надо позвать, ради приличия. Девушку зовут Стёпа, она крепкая и злая, с ней опасно ссориться. Стёпа грозит им в окно кулаком, но девочки делают вид, что не видят её.

Первой водит Пушкина. Она отворачивается к стене и считает до двадцати. Лариса смотрит, как две её подружки разбегаются в разные стороны. Одна прячется за кустами, вторая стоит за деревом. Арина громко кричит: "Двадцать!" и оборачивается. Походив у стены, но не отходя от неё далеко, чтобы успеть застучать девочек, если они покажутся, Арина смотрит на Ларису.

— Стомая, куда они убежали? — спрашивает она. Лариса молчит, — Ааа, не знаешь... Так я и думала, — подначивает Пушкина, но собеседница не ведётся.

Арина идёт к кустам, подходит всё ближе, Алина отползает и сжимается в комок, и тут из-за дерева выбегает Полина и несётся к стене.

— Туки-туки я! — торжествующе кричит она, подпрыгивая на одной ножке.

Арина идёт проверять, не стоит ли за деревом вторая девочка, но та выбегает из-за куста, с противоположной стороны площадки, и они, уже вдвоём с Полиной пляшут, празднуя победу.

— Арина — вода, Пушкиной водить! — дразнятся девочки.

Подружка куксится. Не то, чтобы она не хотела быть водой — ей нравилась игра, в любом случае, но тот факт, что девочки дразнят её вдвоём, портит настроение. Как будто они сдружились против, и Арина теперь одна. Совсем, как Стомая, которая сидит на своей качели, и таращит глупые зенки.

— Да ну вас! — топает ножкой Пушкина, — Я вообще играть больше не хочу.

— Ой, обиделась! Сама никого найти не может, и сама же обижается! Поплачь от обидки, нытичка! — веселятся подружки, и на глазах девочки действительно наворачиваются слёзы, но она не хочет их показывать.

— А вот и не обиделась! И не обиделась! Просто вы мне надоели! Я лучше с мячиком поиграю, без вас!

Она подходит к качели, берёт мяч, не глядя на Ларису, и бежит к стене. Больше всего она сейчас боится, что Стомая отберёт её спасение, как если бы у неё на реке отобрали надувной круг, но Лара молчит. Арине кажется, что если она сейчас посмотрит на хозяйку мячика, та сразу же заявит свои права, и не смотрит. Один раз только, с опаской, взглядывает на знакомое окно, но злой Степаниды там нет. Девочка начинает нарочито беспечно играть с мячом. Её подружки шепчутся, и взявшись за руки, убегают за дом. Арина ещё несколько раз хлопает мячом об землю, и стоит, прислушиваясь. Тишина. Она смотрит на неподвижную Ларису, бросает мяч себе под ноги и кричит:

— Стомая ты! Стомая! Бестолковая!

Испугавшись, что Стёпа её слышала, и от обиды на подружек, Арина срывается с места, и бежит домой. Лариса прислушивается, и обращает внимание на чирикающих воробышков, прыгающих в траве, собирающих семена, кажется, подорожника. Девочка встаёт, и копируя воробьёв, прыгает двумя ногами сразу, направляясь к мячику и любимой стене. Она продолжает прерванную игру, как ни в чём не бывало.

Лариса не чувствует обиды на дразнилки Арины, и ей не нужно врать об этом, в отличие от неё. Когда к Ларисе подходят слишком близко, её сердце начинает стучать сильно-сильно, и ей бывает страшно. Страшно, но не обидно. А когда её дразнят издалека, ей совсем всё равно. Наблюдая за другими детьми эта девочка испытывает разные чувства, но в основном, любопытство. Лишь бы не били, и не бросались ничем.

Она хлопает мячом в стену, и размышляет о девчонках. У Полины самые красивые колготки — сидят гладенько, и сами все такие яркие. Сегодня были голубые, как весеннее небо. И туфельки у неё самые красивые — лакированные, с пряжками, и с блёстками на носу. И платья у неё... Лариса зажмуривается и вспоминает жёлтое платье, с крупными сиреневыми цветами. И голубая курточка сверху, как колготки. Очень красивый наряд. И косички у неё весь год с бантами, а у других девочек только на первое сентября. А сама Полина некрасивая. У неё большие толстые уши, маленькие заплывшие глазки, не понятно, какого цвета, толстые губы, и огромные передние зубы, которые плохо прикрыты верхней бесформенной губой. Полина считает себя красавицей, оно и понятно — с такими колготками, но всем видно, что она уродина. У Алины колготки коричневые или серые, и платья простые — то в мелкий горошек, то в мелкий цветочек, то в клеточку. Немаркие. Без оборочек. Простые совсем. Зато сидят хорошо. У Арины... Лариса тихонько смеётся, и передразнивая девочку, обиженно надувает щёки и морщит лоб. У Арины вещи яркие, дорогие, новые — дольше месяца одну и ту же курточку не носит, но какие-то мешковатые, не ладные. Как говорит Ларисина мама: аляповатые. И сама она такая: неуклюжая, растяпа, и всё к ней липнет — грязь, неприятности, прозвища... Сапожки лаковые, с золотыми пряжками, красные, как огонь — всё, Арина теперь Кот в сапогах. А она ещё и в грязь залезет в этих сапожках, всё уляпает. Шапка новая, красивая, но вечно набекрень. Колготки яркие, но гармошкой. Варежки с узорами, но одна под подбородком болтается, а вторая по земле волочится. И всем бы всё равно, какие там у неё колготки — есть, и ладно, но у Арины ещё мама с бабушкой самые громкие во дворе. И встретив девочку на улице, они всегда начинают её теребить, поправлять, и сетуют на всю округу:

— Непутёвая ты, непутёвая! Ну что это такое? Антипка! Растрёпка! Чучело!

А ребята слышат и подхватывают. И какое-нибудь новое прозвище прилипает к Арине, сменяя на время Пушкину и Радионовну.

— Чучело! — дразнятся девочки.

— Позорище! — вторят мальчики.

А Аринке даже защититься нечем: мама сама так сказала.

— Не называй меня антипкой! — просит она в следующий раз, когда мать, с причитаниями, задирает её подол и подтягивает колготки.

— А как тебя назвать?! Антипка и есть! Посмотри на себя! Все дети, как дети, только ты — позорище!

Лариса пляшет у стены сама с собой. В окно на неё грустно смотрит старшая сестра. Пляшет... Чего пляшет?! Будто счастливая...

<<<>>>

В школу Лариса старается не ходить: болеет так часто, как это позволяет ей мать. Независимо от состояния здоровья, девочка то и дело, жалуется:

— Ма, мне так плохо...

Чаще всего, мать отмахивается:

— Ну, застонала... Не выдумывай!

Тогда Лара начинает "стонать" каждое утро, и дня через три женщина не выдерживает. Иногда она злится:

— Болеть придумала, чахотка?!

И бьёт девочку полотенцем по лицу, или веником по спине, или ещё, как придётся. Лариса сразу бежит собираться в школу, и забывает про всякую хворь до ближайшего понедельника. А иногда мать вздыхает:

— Где тебе плохо?

— Везде. Голова болит. И горло что-то... И слабость такая, мамочка...

— Слабость у неё... Ну иди, ложись. Малину тебе заварю.

Понаслышке Лариса знала, что чай с малиной — это обычный чай, но с малиновым вареньем, а у них дома заваривали малиновые листья, даже с маленькими веточками. Варенье мама считала баловством, а листья заваривала от всех недугов — то с кипреем, то с душицей, то ещё с чем. Лариса не задумывалась о полезности напитка — она сидела в постели и потягивала его из большой круглой кружки, глядя во двор через окно.

Через двор шагали люди. Кто на работу, кто на учёбу, кто собаку выгуливать. Смотреть на них было интересно.

Вот идёт дядя Андрей, один из самых ранних пташек. Он работает на заводе, пьёт тот самый кофе, из рекламы — все соседи уже видели, что он его покупает, и ест пельмени. Нормальному человеку пельмени бы уже давно надоели, но дядя Андрей — бобыль, а потому ему нормально. Вроде, у него была жена, но куда-то подевалась, а может, её и не было никогда. Вроде, его сын уехал за границу, а может, сел в тюрьму и там сгинул. А может, и сына никакого не было. Вот ведь: какой кофе пьёт, какие пельмени ест, куда гулять ходит по воскресеньям — соседи знают, а коснись чего — и неизвестно, что за человек. Как говорит Ларисина мама: "Помрёт внезапно, так и не знаешь, кому сообщить".

Вслед за Андреем, идёт Ирина. Ей семьдесят лет, но она очень крепкая, сильная и язвительная. Она выгуливает собаку Рафу — Рафаэлку. Белая, кудрявая смесь болонки с чупакаброй: злая, как встревоженный шершень, жутко хрипящая, она могла цапнуть за ногу любого, мимо проходящего. Поэтому Ирина гуляет с ней пораньше, пока никого, кроме редких прохожих, нет. У Ирины есть дочь, которую Рафа просто обожает: запрыгивает к ней на руки и восторженно сипит, при каждой встрече. Дочь — врач, заведует каким-то отделением в центральной больнице, Ирина ею гордится, и все соседи гордятся Ириной и её дочкой, и потому прощают агрессивность кучерявой Рафаэлки.

Через двор бежит девчонка с гитарой, завёрнутой в потрёпанный чехол. Рая — звёздочка всего двора. У неё гимнастика, танцы, музыкальная школа, отличные отметки по всем предметам, и никому не известное желание удавиться. Все соседи пристально следят, чтобы за ней не ухлёстывали мальчики — не отвлекали бы Раечку от покоряемых высот, но у Раи нет времени на мальчиков. У неё и на себя-то времени никогда нет.

Потом через двор идёт женщина с немецкой чёрной овчаркой — Галя и Мурат идут на службу. На углу улицы их забирает служебный автобус, и они едут в аэропорт. Очень надменная эта Галя, все так говорят: здоровается сквозь зубы, гостей не любит, сама ни к кому не ходит. Бабка Геля, как-то, принесла ей огурцов — так даже на порог не пустила. Забрала пакет, "спасибо" буркнула, и всё. Бабка Геля всем рассказывала, что больше ничего Галине не даст, раз она такая цаца. Лучше выбросить.

А вот идут в школу мальчишки, по двое, трое. Вот, Арина, Алина и Полина плетутся, взявшись за руки. У Арины плащ застёгнут криво — не на ту пуговицу, и раззявлен карман на школьном рюкзаке.

<<<>>>

В девять часов Лариса идёт в поликлинику, в сопровождении мамы. Вообще-то, она ей вовсе не мама, а бабушка. А Степанида — её дочь — Ларисе приходится не сестрой, а тёткой, если говорить строго. Настоящая мама Лары сбежала, и папа забрал дочь себе. Пока девочка была маленькой, и ходила в садик, папа работал на заводе, как все, а потом разругался с начальником, и стал работать дальнобоем. Теперь у него есть мечта: купить свою большую машину, чтобы не платить за аренду той, на которой он сейчас ездит. Когда папа бывает дома, Лариса болеет с особым удовольствием — она разбирает подарки, привезённые отцом из рейса, они ходят есть мороженое, и ездят в центр на звенящем трамвае, погулять в парке и покататься на каруселях. Раньше Ларису не пускали на карусели одну, и папа катался с ней, а теперь пускают, но он всё равно катается с ней. Это очень весело, даже если не смеяться, а просто сидеть рядом. Школа очень мешает Ларе проводить время с папой, поэтому она обязательно заболевает в эти дни.

Зимой, и в плохую погоду, папа с Ларой гуляют у дома. Катаются на велосипеде, или строят снеговика и башню, или собирают листья, или прибираются во дворе, помогая дворничихе.

Дворничиха никого не любит, кроме Лары — её она жалеет. Всех гоняет метлой или лопатой, а её нет. А если кричит на кого-то, при девочке, то прижимает её голову к своему круглому упругому животу, от которого пахнет табаком и хозяйственным мылом, во что бы он не был затянут — в фуфайку, по-зимнему, или в брезентовый фартук, по-летнему.

Зовут дворничиху Таней, живёт она одна. Её дочь сидит в тюрьме, за то, что забила мужа табуреткой — это все знают. Детей они прижить не успели, так что, кроме соседей, дворничихе воспитывать некого. Все жалели Танину дочь, и хвалили даже, Лариса помнит: говорили, будто "этого ирода" надо было ещё в школе прибить, и она дура, что с ним связалась, но молодец, что развязалась, хотя бы так, и весь район избавила от этого дебошира. А Таня озлилась на них, что хвалят её дочку, радуются, а хоть бы одну передачку кто собрал, хоть бы пачку чая кто принёс — ей, для дочери. Рады, что чужие руки решили проблему всех, и чужой хребёт теперь гнётся под повинностью в заточении. Это было похоже на сказку про несправедливость и героя, и Лариса всё ждала, когда случится чудо, и дочка дворничихи станет какой-нибудь царевной или феей, но этого никак не происходило, да и пачки чая, до сих пор, никто не принёс — это правда.

Интересно, все сказки в жизни плохо кончаются, или всё-таки, она станет царевной, но потом? Когда освободится, например? Лариса ждала, чем кончится дело. Даже, если ждать придётся много лет, дело всё равно чем-нибудь кончится.

Врач осматривает Ларису, поглядывая на её маму-бабушку:

— Ну, горло красноватое, но ничего криминального я не вижу, — говорит она.

— Температура была с утра, и вчера вечером — тоже не криминально? — огрызается женщина, — Она слабая девочка, часто болеет. Не стоит ждать осложнений.

— Укрепляйте иммунитет, — пожимает плечами доктор, — она у Вас слишком часто болеет.

— Отправьте её в санаторий.

— Бесплатных путёвок нет.

— Очень жаль.

— В пятницу подходите на приём.

— Обязательно.

Выйдя из кабинета, Ларисина мама мягко треплет её за шею.

— Симулянтка.

— Я болею, мама.

— Да, конечно. Я всю жизнь болею, но по врачам не бегаю каждый месяц.

— Ты не ходишь в школу.

— Ах, в этом всё дело?!

Лариса виновато молчит, а её родственница идёт рядом, поглядывая на девочку украдкой, с огромной жалостью и некоторым раздражением. Проблемная. Тяжело с ней. А куда деваться? Уж какая есть.

Её сын был застенчивым, добрым юношей, а его избранница — хмурой и неприветливой девицей. Наталья думала — может, детство у девчонки непростое, может, в родительской семье проблемы — оттает ещё, привыкнет, но нет. Эта парочка никогда ни о чём не говорила открыто — всё шушукались. Наташа ждала, что девушка привыкнет и начнёт, как сын, привечать её, но вышло наоборот: сын стал её сторониться, как его пассия. А она и не спорила: молодые, у них своя жизнь, свой опыт... Оба работали, жили в своей комнате, куда-то уходили по выходным. Иногда шумели, иногда ругались, но всегда приглушённо, не привлекая внимания. Потом пассия забеременела, стала как-то добрее, разговорчивее, но расспросов не любила: ни о родителях, ни о планах на будущее она не сказала ни слова. Работу бросила, но и не появлялась чаще, чем раньше, всё где-то пропадала.

Когда родилась Ларочка, мирная жизнь закончилась. Наталья видела, как сын выбивается из сил, ухаживая за малышкой по ночам, и работая днём, когда его супруга спала, нагулявшись с вечера до полуночи, а то и до утра. Наташа хотела помочь, взять девочку к себе, но сын огрызался:

— Мам, не лезь! Мы сами разберёмся!

Она и не лезла. Вспоминала себя. Покойного мужа. Они тоже начинали жизнь в комнатке, работали и спали по очереди, а в редкие часы совместного досуга мечтали, и хохотали до колик над всякой ерундой. От этой парочки она ни разу не слышала смеха. Муж погиб, сорвавшись с башенного крана — так написано в заключении. Ей выдали компенсацию, а на Стёпку — она тогда была ещё подростком — ей назначили хорошую пенсию. Предприятие взяло на себя все расходы по похоронам и поминкам. Спасибо им огромное.

На поминках ей рассказывали мужики, что муж её боялся этого крана, и спрыгнул с него сам. Он не боялся высоты — он боялся себя: как легко он может взять, и прыгнуть оттуда. Раз, и всё. Но прыгать он не хотел, у него не было суицидальных мыслей, просто навязчивая мыслишка о том, как это просто — до того, что страшно. Так: раз и всё — и в животе щёкотно, и в ногах холодно, а в голове делается жарко. Он даже плакал там, наверху, в кабине: сам рассказывал. От того и плакал, что до смерти боялся — когда-нибудь шагнёт, вот так, из любопытства. А все, кто был на площадке, внизу, видели, что он так и шагнул — сам, легко и страшно. Но в отчёте написали, что сорвался — это понятнее, и волокиты меньше. Все рабочие жалели его, и Наталью, и Стёпку... Сына не жалели — взрослый уже. Говорили: держись, мужик. А Наталья смотрела на него и думала, какой же он мужик? Совсем мальчишка. Да и муж, супротив прожитой жизни — мужик, конечно, а перед смертью — не далеко от сына ушёл: жить бы, да жить — ещё дочка мала, ещё планов столько, ещё дом в саду не достроен... Ещё не родились внуки, ещё не вышел на пенсию, ещё не переженил детей — разве теперь время умирать? Но вот, взял и умер, и не спросил никого. А потом эта девица появилась... Внучку родила, Ларочку. И через месяц сбежала. Ушла из дома, не оставив ни записки, ни документов, не отвечала на звонки, и по знакомым — её нигде не было.

Через пару недель вернулась, а полгода не прошло, и снова исчезла. Наташа молчала. Они ни разу не обсуждали этого с сыном. Помогала, когда попросит, водилась, пока он на работе. Через месяц гулящая жена опять пришла, да не надолго. Забрала дочь, и уехала в неизвестном направлении.

Сын посерел от горя и бессилия. В розыск её не объявляли — мать уехала с ребёнком — имеет право. Объявилась она, когда Ларочке шёл уже четвёртый год — позвонила и сказала:

— Нужна дочь, так забирай. Или я её в детдом сдам.

Он приехал на транзитную железнодорожную станцию, где-то в дебренях, думал, поговорит с ней, образумит, вернёт домой, но она вышла из-за какого-то пустого вагона, сунула ему в руки девчонку, бросила на землю пакет с вещами и документами, и убежала обратно за вагон. Он бросился за ней, но там оказалась грунтовая тропинка, на которой беглянку ждал мотоциклист. Рёв мотора, пыль и копоть, и ни единого слова друг другу.

Лариса молчала и глядела большими глазами, в которых не было ни страха, ни любопытства, ни одной живой эмоции — только наблюдательность. Папа привёл её домой, и они все сидели за столом и молчали. Наталья, наконец, вынесла вердикт:

— Оформляй пособия. Ты теперь отец-одиночка. Стёпка, тебе двадцать лет... Иди, и строй свою жизнь — тебя не касаются заморочки брата. Учись, гуляй, трать время на себя. Я подняла вас, я подниму и Лариску. Ты — отец, посвящай ей свободное время, но, в целом... Мы подружимся, да, крошка? — женщина обняла девочку за плечи, и внутренне поразилась её деревянности. Фанерный ребёнок. Она взглянула в лицо Лары, и встретила внимательный настороженный взгляд, — Я думаю, что мы подружимся. У нас просто нет другого выбора.

Наташа поселила Ларису в своей комнате, и первую неделю общалась с ней в режиме монолога. Девочка молча следила за ней глазами, выполняя различные поручения, вроде, пойти поесть, умыться, одеться, разложить игрушки, убрать игрушки... Маленький молчаливый робот, с функцией видеонаблюдения. Что с ней делала мать всё это время? Почему девочка такая?

В поликлинике ребёнка осмотрели, и педиатр направила малышку на медико-психиатрическую комиссиию. Начались хождения по докторам, педагогам и логопедам. Выходные папа проводил с дочкой, и первое время она с ним вела себя так же: молчала, глядя большими глазами, изредка улыбаясь. Тише ребёнка он ещё не видел. Особенно он оценил её безмолвие, когда приехал с ней в психиатрический диспансер, и увидел в очереди очень разных детей, с очень разными отклонениями. Грешно так говорить, но пусть лучше сидит и смотрит, чем визжит и катается по полу. Они ездили на занятия каждую неделю, и каждую неделю он невольно думал о том, что родилась его дочь здоровой, и сейчас она здорова, но замкнута в себе, из-за того, что пережила с мамой. С мамой... Родная мать сделала её такой. А где был он? Почему, вообще, он позволил ей родиться у этой дикой, странной женщины? Куда смотрел? О чём думал? Любил её? Он бы и сейчас её любил, если бы не видел всего этого, если бы каждую неделю не привозил молчаливую девочку в место, которого избегает любой нормальный человек. Нормальный. А она? Разве справедливо, что его крошка вынуждена быть здесь? Это его вина, его, и его женщины. Он ошибся в выборе, и его ошибка теперь лежит незримым грузом на плечах, ни в чём не повинного, ребёнка. Таким тяжёлым, что его последствия ведут их в психдиспансер каждую неделю.

Чувство вины глодало парня, но он запретил себе проваливаться в это чувство. Запретил себе алкоголь и сопливые угрызения. Его мать железно взяла себя в руки сразу, и он следовал её примеру. Ларисе не нужен соплежуй. Ей нужен отец — поддержка, принятие, понимание, забота. О себе он позаботится по пути на работу и домой — освободив голову на полчаса пешего хода, глядя по сторонам, слушая шум машин, наблюдая за облаками и прохожими. Иногда он ловил себя на мысли, что подражает дочери в этом молчаливом наблюдении, но, даже если это так, в данном процессе есть своя прелесть... И он ценил эти пешие прогулки в одиночестве.

Прошли годы. Лара перешла в третий класс обычной, средней общеобразовательной школы. Комиссия признала её здоровой, а странности поведения есть у всех, просто разные. Девочка оставалась молчаливой, необщительной, но стала лучшей в классе, по всем предметам. Круглая отличница, сидевшая всегда одна, за четвёртой партой третьего ряда, с плохим почерком, но аккуратными строчками, и соблюдением всех необходимых клеточек "от края".

Никто так и не выяснил, что же случилось с девочкой, за два года жизни с мамой. На все вопросы она смотрела на собеседника и молчала. Все вопросы о матери оставались без ответа. А потом она стала называть Наталью мамой.

— Лара, ты же знаешь, что не я твоя мама?

— Да.

— Я твоя бабушка.

— Да.

— Хорошо. Ты всё понимаешь, да?

— Да, мама, — девочка, улыбаясь, взглянула в лицо женщины, и та засмеялась.

— Ах, ты, хитрая ты моська!

— Да, мама.

— Ладно, хорошо. Как хочешь.

Постепенно и Стёпа стала сестрой, и скоро весь двор привык к этому, хотя, конечно, все знали, что они Ларисе бабушка и тётка. Иногда дети пытались дразнить девочку:

— Тётя Сестра! Тётя Сестра! Младшая племянница!

Но из ниоткуда нарисовывалась "тётя Сестра", и раздавала подзатыльники направо и налево. Дети жаловались родителям, родители бежали жаловаться Наталье, а Наталья огрызалась:

— Докажите! Моя девочка не рукоприкладствует, особенно, без причины!

Доказательств, конечно, не было: ни следов побоев, ни взрослых свидетелей, заинтересованных в создании проблем Наташе. Её уважали, её детей жалели, а маленькую Лару сторонились. И хоть вредные детишки не страдали от пары подзатыльников, но получать их было неприятно, так что от Ларисы, в конце концов, отстали. В школе за неё заступались учителя и старшеклассники — братья и сёстры тех ребят, что дружили со Стёпкой. К концу второго класса, вокруг девочки образовался некий вакуум: задирать её было опасно, а дружить скучно. Лара оставалась одна, кроме тех моментов, которые проводила с бабушкой, которая мама, или с отцом.

По пути из поликлиники, они заходят в магазин. Мама покупает продукты, Лариса везёт тележку. Жужжа и лязгая, из отдела в отдел, проезжает поломоечная машина. С машиной ходит очень старая женщина, седые волосы которой забраны гребешком с цветочками, а концы волос уложены в крепкий узел на затылке. На ней синий фартук, бордовая кофта тонкой вязки, длинная юбка в цветочек, надетая на серые спортивные штаны, и резиновые тапочки. Она управляет машиной легко, словно та ничего не весит и катится сама, но Лариса слышала, как однажды женщина жаловалась покупательнице, видимо, знакомой:

— Все руки мне вывернула, треклятая... Чуть распустись — она норовит в сторону дёрнуть! А тут и  прилавки, и алкоголь, и посуда... Грохнешь один стеллаж — в век не рассчитаешься! Так и юлит, стерва, так и рыпается! Лучше б я руками мыла — с лентяйкой в сто раз легче!

— Так и мой руками!

— Не положено! Она сухо моет, и следов нет. А лентяйкой намоешь, а люди-то идут, и топчут сразу. И хуже того грязь... Когда покупателей много, велено ходить с машиной, будь она неладна!

Соседский карапуз — его семья живёт за стенкой от Лары — глядит на жужжащую машину, распахнув глазёнки и приоткрыв рот. Он прижимается к своей маме, когда машина проезжает мимо, но как только она скрывается в соседнем отделе, бежит туда, с опаской разглядывая её. И манит, и пугает...

Вместе с Ларисой, за малышом наблюдает какая-то девочка-подросток. Она осторожно подходит к мальчику, и наклоняется к его уху. Лариса отчётливо слышит:

— Страшно?

Малыш испуганно кивает, не сводя глаз с поломойки.

— Когда она тебе приснится, ты умрёшь, — серьёзно говорит девочка, и быстро уходит, подмигнув Ларе на прощанье. Лариса провожает её глазами, и смотрит на мальчишку. Он оглядывается по сторонам, находит взглядом мать, и бежит к ней. Его лицо искривляется, и он ревёт, уткнувшись в её подол.

— Что случилось? — недоумевает женщина, — Что? Ты устал? Пойдём домой, пойдём... Всё хорошо.

Лариса не понимает, что чувствует. Ей смешно — шутка девочки смешная, но ей страшно — мальчик не понимает, что это шутка, и всё выглядит очень серьёзно. Жалко его? Да, вроде, нет. Ревёт и ревёт — все дети ревут, ничего особенного, но что-то есть в этом неправильное, даже то, что ей смешно.

— Лара?

Они идут в кассу. Мальчик сидит у мамы на руках, и покупки забирает отец. Потом Ларисина мама оплачивает покупки, разделив их на три пакета: два себе, один Ларе — пусть помогает.

Придя домой, Лариса садится читать. Она любит книги. Стёпка не особо с ней дружит, потому что уже взрослая, наверно, но она часто приносит "сестрёнке" книжки. Папа сделал стеллаж во всю стену, для быстро растущей библиотеки дочери.

— Зачем такой здоровый?! — возмутилась Наташа, — ей бы трёх полок хватило!

— Сейчас хватило бы. Она растёт, и библиотека растёт. Это на будущее.

Уже через год книги заняли полстеллажа, и все они были прочитаны молчаливой девочкой. Большинство книжек были старыми, потрёпанными, на некоторых даже стояла печать "списано", но читать их было так же интересно, как если бы они были новыми. Если в книжке было много начёркано ручкой или фломастерами, Лариса внимательно изучала эти каракули, стараясь разгадать, что ребёнок, чиркающий в книжке, хотел изобразить, чем мог бы дополнить историю автора? Это было так же любопытно, как смотреть на облака, например. Лишь бы текст в книге читался, а что начёркано — это неважно.

— О чём читаешь? — спрашивает Наталья, усаживаясь в огромное зелёное кресло, где запросто могли уместиться трое детей или двое взрослых.

— О животных... Там свиньи заняли место людей. Они хотели справедливости для всего скотного двора, и написали правила: все животные равны. А потом оскотинились до людей, и приписали: все животные равны, но некоторые ровнее. В итоге, ничего не изменилось, кроме того, что вместо людей главными стали свиньи.

— О, так и есть. Сколько власть ни выбирай, а всё к одному приходит... Лошадь, как пахала, так и будет пахать.

— Разница в том, дадут ли лошади поесть, крышу над головой, и ветеринара.

— В книжке дали?

— Я же говорю, оскотинились.

— Понятно.

С улицы пришла Стёпа.

— Нарисовалась, гулёна?

— Ма, есть, что поесть?

— А тебе только жрать подавай... Когда ты уже выйдешь замуж и съедешь?

— Никогда. Я не готова услышать от своего ребёнка: "Мою маму зовут Стёпа".

— Ну, родишь, представься Идой, какая разница... Ужин на плите.

— Мы с Мирой поедем к ней на дачу в выходные.

— Никакого секса!

— Мам, с Мирой?

— Ни с кем! Сначала в замуж, потом всё остальное!

— Ты мне это десять лет твердишь, а потом спрашиваешь, когда я замуж выйду...

— Да, а что? Нам тут плодиться негде. Ты должна об образовании думать, или, хотя бы, о работе!

— Вот, Мира устроилась в магазин, сыпучку фасовать. Может, я к ней пойду! — кричит из кухни дочь.

— Кому нужна твоя сыпучка?! Сейчас всё в фабричных пакетах! Полы мыть, и то надёжнее!

— И что ты предлагаешь? — девушка показывается в дверях с тарелкой.

— Сесть за стол и есть нормально. И идти, куда-нибудь, на производство.

— Вот техникум закончу, и пойду, — Стёпа снова уходит.

— Да уж иди, — бубнит мать себе под нос, — А ты есть не хочешь?

— А ты?

— Пойдём, поедим.

Поздно вечером, лёжа в постели, Лариса слушает, как за стеной истерит карапуз.

— Да заткнётся ли он сегодня?! — бормочет мама, ворочаясь с боку на бок, — заболел, что ли?

Девочка молчит и думает про поломоечную машину. Очевидно, шутка больше жестокая, чем смешная, но та девочка-подросток всё равно Ларисе нравится. И Ларе за это немного стыдно.

<<<>>>
Мальчики сидели на скамейке. Лариса вышла во двор и пошла на качели. Проходя мимо мальчишек, она услышала:

— Кеш, а что такое "восвояси"?

— Домой.

— То есть, "убирайся восвояси" — это "иди домой"?

— Да, только грубее. Типа, "проваливай" или "катись отсюда"... Ну, убирайся, короче.

— Кеш, я, когда вырасту, тоже буду всё знать?

— Нет. Всё будешь знать, если будешь спрашивать, читать... А вырастешь ты, как все. Все растут, и ты вырастешь.

Лариса уселась на качель и смотрела на них. Кеша этот очень рассудительный, для попугая. Он, конечно, немного старше самой Ларисы, и, кажется, начитанный, но он ещё и умный. Хорошо, когда есть такой спокойный и рассудительный брат. Повезло Лёшке.

А если бы у Ларисы были такие братья, как бы она жила? Вот, Кеша и Лёша... Они бы читали вместе, обсуждали всякое... Да ну, чушь какая! Всё это глупости.

Ей хотелось бы ещё послушать их разговоры, но скамейка стояла довольно далеко, а подойти к ним поближе не было повода. Девочка тяжело вздохнула. В целом, её не расстраивало отсутствие друзей — она давно привыкла к одиночеству, но с таким мальчиком, как Кеша, она бы подружилась с удовольствием. Хоть его и зовут, как попугая.

Во двор вышли три подружки: Арина, одетая, как капуста, опрятная Полина и скромная Алина. У Арины торчала майка из-под кофты, кофта из-под куртки — как говорит Ларисина мама: из-под пятницы суббота. Увидев мальчишек, девочки начали жеманничать и делать "красивый вид", особенно Полина. Она надувала губки, крутила волосы, вставала так и этак, хихикала невпопад, закидывая голову, поглядывая на пацанов, и командовала девочками. Алина особо не кокетничала, и к Полининому старанию относилась ровно, а вот Арина явно конкурировала с подружкой: строила гримасы ещё ожесточённее, хохотала во всё горло, и открыто фыркала на все её команды.

Лариса невольно улыбалась, наблюдая за ними. Одна страшная, вторая неопрятная и разноцветная, как клоун, и обе из кожи вон лезут, чтобы понравиться пацанам, которые так увлечены разговором, что в упор их не видят, и получается, что они кривляются сами по себе. Со стороны это чертовски смешно. Полина оглянулась на мальчишек, и заметила Ларису.

— Чего лыбишься, Стомая?! — крикнула она, и как-то сразу сникла, представив, видимо, как выглядит сама. Арина тоже стушевалась, и вприпрыжку побежала в сторону, но так и не придумав повода — куда бежит — остановилась в растерянности. Лариса заулыбалась ещё шире.

Полина посмотрела на мальчиков, и пытаясь обратить на себя их внимание, закричала ещё громче, поглядывая на них:

— Стомая! Чё ты смотришь, бестолковая?!

Лариса тоже взглянула на мальчиков, но те о чём-то спорили. Кеша вскочил со скамейки и выкрикнул:

— Ну, пошли! Пошли, я тебе докажу!

Они сорвались с места и побежали куда-то. Девочки сразу стали тише и спокойнее, и потеряли к Ларисе интерес. Побродив по двору, они ушли. Скоро двор пересекли Галя с Муратом, за ними пробежала Рая с гитарой. Через двадцать минут она пробежала обратно, сменив гитару на спортивную сумку. Стёпка открыла окно и позвала Ларису домой. Девочка послушно слезла с качели.

Ночью Ларе не спалось. На рассвете, она залезла на подоконник, и смотрела во двор. Там ещё никого не было. Тяжёлая осенняя роса лежала на изумрудной траве и разноцветных листьях. Вышла дворничиха, опустошила урны, и начала мести дорожки. На прогулку вышла Ирина с Рафаэлкой. Маленькое чудовище укусило метлу Татьяны, но та лишь отмахнулась — Рафа всегда так делает. Они с Ириной поздоровались, перекинулись парой фраз, и разошлись. Галя с Муратом пересекли двор — раньше, чем обычно. Дядя Андрей протопал на завод, Рая пробежала с гитарой, бабка Геля прошла, зыркая по сторонам глазами. Остановилась, посмотрела, как Таня работает... Хотела, видимо, сделать замечание, но не решилась, ушла. Мальчики и девочки пошли в школу. Лариса уже несколько раз отсидела ногу, меняя положение на узком подоконнике, но всё равно сидела.  Ей нечем заняться. Завтра в школу — справка уже лежит на столе. Учительница будет ругаться за невыполненное домашнее задание: она всегда требует, чтобы одноклассники созванивались, если заболеют, и делали то, что задано всем. В прошлом году мама звонила, а в этом сразу сказали: пусть дети сами. А Ларисе не надо — она сама так решила. Не будет она никому звонить. А задания нагонит, когда выйдет с больничного. Всегда нагоняет.

Завтра в школу. Какая тоска. Утром вставай, одевайся, иди в школу, сиди, слушай, молчи, пиши, терпи, иди домой, делай уроки, ложись спать, не засиживайся... Вставай, одевайся, иди... На улице всё холоднее и пасмурнее, хорошо хоть дождей ещё нет. Потом выпадет снег. Потом будет новый год. Подарки. Все говорят, что получать подарки приятно, но Лариса не понимала этого. То есть, конечно, она радовалась и благодарила, но не чувствовала ничего такого, о чём пишут в книжках. Она видела случаи, когда дети визжали от восторга или плакали от радости, и это вызывало у неё недоумение, даже лёгкий шок. Как можно ТАК радоваться какой-нибудь игрушке или кульку сладостей? Даже чему-то более существенному, всё равно. Как, вообще, можно испытывать такие неудержимые эмоции? Лариса была уверена — так не бывает, и всё это просто игра. Маленький спектакль, разыгранный для дарителя, чтобы ему было приятно. Она так и не смогла сыграть ничего подобного для отца или бабушки... Слишком стыдно врать так нагло, усикаться от восторга, которого не чувствуешь. Она фантазировала много раз, но не смогла придумать повода, который мог бы вызвать у неё столько эмоций. Может быть, если бы только ей сказали, что в школу можно больше не ходить... Дааа, тогда бы она к потолку подпрыгнула, и запищала бы от восторга!... Но скажут ей это лет через десять, а тогда это будет логично и совсем не интересно.

<<<>>>

Дядя Андрей не выходит во двор четвёртый день. Первой на это обратила внимание дворничиха. Она не видела его утром, он не проходил мимо вечером... Может быть, уехал куда... На следующий день она начала расспрашивать соседей — видел ли кто его? И за следующие сутки переполошила всех. Ларисина мама, как самая домовитая, обзвонила все возможные службы, собрала всех зевак, и едва ли не сама готова была вынести дверь в его квартиру. Слесарь из ЖЭКа вскрыл замок, участковый засвидетельствовал проникновение в квартиру, а медики вынесли Андрея на носилках, с предварительным диагнозом "инсульт". Сочувствующие тут же скинулись местным алкашам на водку, и те быстренько привели в порядок комнату, где Андрей пролежал не меньше двух суток, и участковый опечатал дверь. Событие! Весь двор обсуждал случившееся целую неделю, ожидая вестей из больницы.

Сначала к Андрею никого не пускали, потом заявили, что можно только родственникам. Вот и сбылось предсказание Натальи: хоть и не помер ещё, а сообщить уже некому. Кофе ему теперь нельзя, пельменей он тоже не скоро наестся, а больше никто ничего и не знает о человеке, почти всю жизнь прожившему по соседству.

Бабка Геля ревностно сторожила опломбированную дверь Андрея, ставя свои "жучки" и "маячки", проверяя, не топтался ли кто у дверей.

— Вдруг кто пломбу склеит, да залезет, а мы знать не будем! — объясняла она киваюшим соседкам, — Мне ж потом перед хозяином отвечать!

Все были согласны. Ещё бы: сама себя назначила ответственной, и слава богу, пусть отвечает. Гораздо приятнее признать её молодцом, чем переживать самим за чужую собственность.

Всю неделю, пока Андрей лежал в больнице, и от него не было новостей, Лариса ходила в школу за пятёрками. В первый день учительница с удовольствием наставила ей двоек, чтобы мотивировать девочку к успеху. Наивная. Вероятно, она живёт в какой-то другой вселенной, где эти циферки имеют значение... Хотя, оправдывая её, важно признать, что некоторые одноклассники, а особенно их родители, жили в той же вселенной. Ларису всегда удивляло это: будто все вместе, но словно разделены группами или единицами — каждая в своём стакане. Сидишь в классе, и смотришь из-за стекла, как одноклассница рыдает из-за двойки или тройки, и знаешь, что так бывает, но не можешь понять, прочувствовать. Это же такая глупость! Раз на таких одноклассниц может влиять наивная учительница, то не такая уж она и наивная, получается. И она раздаёт пятёрки, как подарки на новый год, а двойки, как наказания. И дети, то и дело, разыгрывают эти маленькие спектакли, то с восторгом, то с безутешными страданиями. Неужели они реально, сами, верят во всё это?

Лариса оставалась равнодушной. Учиться было легко, и скоро она закрыла эти "ужасные-преужасные" двойки пятёрками, не испытывая никакой радости. А учительница хвалила её свысока, утверждая, что надо ещё постараться... Как будто Лариса старалась, когда-то. Она просто выполняла задания, а пятёрки ей ставила эта женщина. Могла бы и не ставить. Подумаешь. Могла бы и двоек не лепить человеку, вышедшему с больничного в первый день. Да и наплевать, пусть делает, что хочет. Скоро из рейса приедет папа, и Лариса опять уйдёт на больничный.

Ларисина мама почуяла свободу, пока девочка в школе, и видимо, не зная, чем ещё заняться, пошла брать больницу штурмом. Она проводила там по три часа к ряду, требуя аудиенции с врачом и пациентом. Её гнали, игнорировали, ругали, но на третий день сдались, и заведующий отделением принял женщину в своём кабинете. Она объяснила ему ситуацию: ррдных нет, навещать некому, хоронить, если что, придётся всем двором, требуя участия завода... В интересах больницы и жильцов — способствовать выздоровлению одинокого мужчины. Он ещё даже не пенсионер. Сейчас он на попечении докторов, но рано или поздно его выпишут — кто его встретит? Кто поможет ему добраться до дома? Кто сходит в магазин и встретит медсестру из поликлиники? Соседи. А если соседи не знают, к чему готовиться, разве ж они окажут полную и своевременную помощь?

Врач согласился побеседовать с пациентом, и если тот даст разрешение, допустить к нему Наталью. На следующий день, упрямая женщина сидела в больничной палате с пакетом апельсинов. Андрей мычал, выражая радость, недоумение, досаду о случившейся болезни, и ещё целый ряд переживаний. Наташа трактовала его мычание по-своему, рассказывая соседу местные новости, и убеждая, что имущество его под присмотром, и жизнь не закончилась, и все его ждут, и скоро он забегает, шустрее прежнего.

Вернувшись из больницы, Наталья отчиталась перед соседками, собравшимися на двух лавках во дворе:

— Пустили! Живой... Мычит, сидит сам. Бог даст, забегает.

Соседки кивали, ахали, и подробно расспрашивали обо всём: какую сторону парализовало, и сильно ли; драное ли постельное бельё в больнице; в палате держат или в коридоре; дают ли лекарства, или положили и "перемогайся сам"?

Выяснив все интересующие подробности, рассказав десяток своих больничных историй, бабки разлетелись с лавочек по квартирам, перессказывая мужьям и прохожим, что Наталка-то времени даром не теряет, хомутает мужика, пока плохо лежит — и в больницу пробилась, и в палату залезла, и, может, взятку врачу дала, да умалчивает... А что? Баба она ещё — огонь, дети взрослые, Лариска отсталая, да зато покладистая... Работа у Наталки — не бей лежачего: по утрам моет банк и три дня в неделю, по шесть часов, костеляншей трудится у частника. Стирает рабочие халаты. Лафа: одна машина стирает, вторая утюжит, а она сама, знай только, складывай, да иногда пуговицы подшивай. И платят ей больше, чем иной фрезеровщице. А у Андрея родни нет, а квартирка имеется. Он со своим инсультом долго ли проживёт? И сбережений у него, наверняка, как у Кощея Бессмертного — сколько он на заводе получает? Никто не знает. Но уж, пожалуй, не минималку. А много ли тратит? Коммуналка, кофе и пельмени? Куда он деньги девает? А? То-то же. А ты сиди, сторожи его квартиру за "спасибо", для такой вот Наталки... Ай-да баба, ай-да прожжёная!

— Эй, Стомая! У тебя дед в больнице! Навещать-то ходила? — смеются дети через пару дней.

Лариса чувствует растерянность и молчит. Её замешательство вызывает хохот.

— Жить-то к нему пойдёшь или к себе заберёшь? — потешаются Полина и Арина.

— Девчонки! Так у неё же не бабушка, а мамочка! Значит, и дед ей будет папочкой!

— Пока один папаша в рейсе, второй под себя ссытся — не жизнь, а веселье!

— А он в рейсе ли? — вдруг подаёт голос молчаливая, скромная Алина, — Может, у него там нормальная семья, и он к ним ездит? К жене, а не к мамаше.

— Вот и не приедет твой папаша! — кричат мальчики, — Останется с женой и нормальными детьми, а ты, Стомая, будешь за новым паподедом говно выносить!

Лариса по-прежнему молчит, но сердце её начинает стучать часто-часто. Она краснеет, и это веселит ребят ещё больше. Девочка уходит домой в смятении.

Мамы нет, но Стёпка дома.

— Про какого деда меня ребята дразнят? — спрашивает её Лариса, бросив на пол рюкзак.

— Про какого деда? — не понимает Степанида.

— Ясно.

Лариса уходит в комнату и ждёт мать. Отец должен приехать в понедельник или вторник, сегодня пятница. Она читала истории про семьи дальнобойщиков, но ни разу ей на ум не пришло, что это может стать и её историей. Что будет, если он не приедет?

Тишина. И в квартире, и в душе, и в мыслях.

Лариса вспоминает папу: их игры, прогулки, карусели и пирожки в кулинарии, с горячим чаем из хлипких пластиковых стаканчиков... Когда-то он приехал за ней. Лариса так часто слышала эту историю, что ей стало казаться, будто она сама помнит и маленькую транзитную станцию, и ржавый пустой вагон в железнодорожном тупике, и пузатый сиреневый пакет, брошенный в пыль шлаковой дороги. В этом пакете до сих пор хранятся её медицинские документы, и каждую неделю она видела этот пакет в папиных натруженых руках, в психдиспансере. Теперь он лежит в серванте, за глянцевой дверцей.

Что он чувствовал, когда ехал за ней? Он ехал за ней, или, всё-таки, за её матерью, движимый не переживаниями за дочь, а стремлением вернуть любимую женщину? Он забрал дочь. Конечно, не бросать же было её на рельсах. А хотел забрать? То есть, он был готов к такому повороту, но хотел ли? Прежде, Лариса никогда не думала об этом. Она лежала на диване, в зашторенной комнате сгущались сумерки.

А если это правда? Если он нашёл любовь, построил новую семью, и сейчас, где-то там, гуляет с маленьким ребёнком — мальчиком или девочкой — дарит подарки, кормит пирожками... И каждый раз, уезжая в рейс, он едет к ним. И они его ждут. Они: женщина, которая любит его, и маленький ребёнок. И они даже не знают, что где-то, на диване, лежит такая Лариса, и тоже его ждёт.

А если он не вернётся?
И снова тишина.

Нет, правда. Мама же не вернулась. Она нашла что-то, что ей важнее папы и Ларисы. Пусть. Папа и Лариса не остались одни: у них есть мама Наташа, Стёпка, и они сами. А теперь? Если он нашёл что-то важнее Ларисы? У неё останется мама Наташа и Стёпка. А если он захочет забрать Ларису туда, она поедет?

И в тишине размышлений девочка отчётливо ощутила лёгкость от того, как всё просто. Конечно, нет. Он там свой, а она чужая. Пусть едет. Женщина, которая её родила, нашла для себя другое место. Мужчина, который её забрал, тоже может. А она останется здесь. Здесь она своя. Мама Наташа приняла её, и она может принять кого-то ещё, но, зато, она не бросит. Она надёжная, как весь этот двор, и дом, и этот, видавший виды, диван... Та женщина пришла сюда, и ушла. Её воля. У Наташи был здесь муж, и ушёл в иной мир, так получилось. Папа был здесь, и теперь, может быть, уедет насовсем. Имеет право. Стёпка выйдет замуж и съедет, может быть. А мама Наташа всегда здесь. С ней можно остаться. И Лариса останется.

Разбудил девочку весёлый голос мамы-бабушки:

— Каким дедом? — недоумённо смеётся она.

— Ларку спроси, я не знаю, — отзывается Стёпа.

— Ларка, где ты, бестия? Спишь, что ли?!

— Нет.

— Иди сюда, чайник горячий. Девчонки, я такой рыбник принесла, вы только с пальцами его не проглотите — объедение! Стёп, неси нож! Большой который... Мне девки на работе его дали. У них поминки были, и остался. Вино предлагали, а мне куда его? А рыбник — это дело... Садись, рассказывай, каким тебя дедом дразнили?

Наталья хохотала, объясняя девочкам причину слухов.

— Не обращайте внимания! Мне этот старый пердун даром не нужен! Вас хватает!

— А зачем ты к нему в больницу рвёшься? — спрашивает дочь.

— Стёп, так живой же! Хоть передачку занести, хоть помочь, если что надо. Пусть он одинокий, но тоже ведь человек.

— И встречать пойдёшь?

— А кто пойдёт? Мы уже с Танькой-дворничихой посчитали: в четверг, ну, край, в пятницу его выпишут. Сын как раз приедет, дома будет. Да я с Танькой. Лариска на больничный опять уйдёт, тоже поможет — где-то сумки посторожить, где-то двери подержать... И допрём мы его до дома! А дома и стены помогают! Да он как увидит, сколько у него всего Геля вынесла из квартиры, так, или помрёт сразу и насовсем, или так забегает, что мы и не нужны станем!

— Думаешь, вынесла?

— А что б она стала так ревностно его хату стеречь, и всем об этом отчитываться? Чтобы самой там шастать!

— Ты, вот, папу ждёшь, а он, возьмёт, и не приедет, — подала голос Лариса.

— С чего это такие выводы?

— А с того. Может, он там семью завёл, и захочет остаться.

— Опять девке в уши нассали, ну что за люди! — возмутилась Наталья, — Кто тебе такую чушь сказал?!

— Неважно. Все говорят.

— Пусть эти "все" идут в задницу пешком! Если он кого и заведёт на стороне, он расскажет. А пока я его даже на гулянки выгнать не могу!

— А зачем гонишь?

— Затем, что он — мужик, и ему нужна своя баба! Чтобы нормальная семья у вас была. Будешь расти с мачехой, и ничего страшного, не все мачехи плохие! А попадётся плохая, я ей сама голову откручу!

— А если я не хочу с мачехой?

— Так он тоже не хочет, успокойся! Его эта стерва так напугала, что он на девок теперь вообще не смотрит! Одна ты у него, принцесса!

— И ты.

— Я ему мать.

— А я — дочь.

— Чувствуешь, чего-то не хватает?

— Ему виднее.

— Лара, девочка моя, я вам всем желаю счастья. И поверь, никого из вас держать не стану. Так что, если твой папа кого-то найдёт, это будет хорошая новость, и он не станет её скрывать. А твои подозрения могут его обидеть, так что держи их при себе. Не повторяй за глупыми людьми всякой ерунды, как попугай... Он же работает, устаёт, домой торопится — к тебе. Он скучает, волнуется, переживает... Как в рейс ехать — он грустный ходит, расставаться не хочет. Как приезжает, так сияет, будто медный самовар! А ты тут губы дуешь, в своей ревности: а не нашёл ли он там кого? Дура дурой, ей-богу!

— Я просто сказала...

— Ничего не бывает "просто", Лариса. У всего есть причины и последствия. Твоя причина — сплетни, а последствия — расстроенный отец. Оно тебе надо?

— Нет.

— Вот и помалкивай.

— А ухаживать ты за этим дедом будешь?

— Если в цене сойдёмся, то почему бы и нет? Деньги не лишние.

— Аааа, так всё дело в деньгах?! — воскликнула Стёпа.

— Стёп, я проявила заботу, и это бесценно. Но любая забота, за которую предъявляют счёт, превращается в услугу. Заботу я проявила от души, потому что больше некому, а услугу может оказать кто угодно. Конечно, всё, в итоге, сводится к рыночным отношениям, но это логично — мы с Андреем не семья, не друзья и не любовники. За то, что я уже сделала, и планирую сделать по доброй воле, мне ничего не надо, но если ему и дальше понадобится помощь, это уже потребует договора между нами.

— То есть, ты добрая, но меркантильная.

— А как? Быть злой плохо, но быть доброй альтруисткой ещё хуже — сожрут жаждущие благодетели.

<<<>>>

Папа приехал в ночь на вторник. Лариса, тёплая и вялая ото сна, повисла на его шее, вжимаясь сонным лицом в его колючую щёку, и отстраняясь, смотрела в его смеющиеся глаза. Как медный самовар сияет... Домой ехал, торопился. Ночевать в пути не стал, ночью вернулся... Эх, Лара, дура дурой!

Под утро папа завалился спать, а мама повела Ларису в поликлинику.

— Ты хоть кашляешь? — спросила она по пути.

— Кашляю, мам. Уже четыре дня. По ночам, особенно, — смиренно соврала девочка.

Ларисе измерили температуру, пока она сидела в очереди, и термометр показал 37,6. Врач, выслушав жалобы, направила её на флюорографию, и ко всеобщему удивлению, снимок показал эксудат в левом лёгком. Антибиотики, умеренные прогулки, контроль температуры и общего состояния...

— Ты как себя чувствуешь? — спросила Наталья на улице.

— Хорошо. Слабость только немножко. А что?

— А то, что у тебя эксудативная пневмония, симулянтка...

В четверг у Ларисы начался кашель — признак выздоровления, в её случае. Посовещавшись, её решили не брать с собой в больницу. Когда все ушли встречать дядю Андрея, девочка оделась и вышла во двор. Сидя на излюбленной качели, она смотрела на ветви деревьев, гнущиеся под напором ветра, и слушала их шум. Внизу, на качели, ветра не было, он буянил по верхам. Погода меняется. Затянувшееся тепло теперь сменится холодами, дождями, и тоскливым ожиданием нового года. Потому что, при такой погоде, ждать больше нечего. Там, после новогодних каникул, будет чаще выглядывать солнце, можно будет ждать женского дня и первых оттепелей, и время пойдёт всё веселее и веселее, а пока... Пока можно наслаждаться последним чуть тёплым солнцем, шумом ветра, который ещё где-то там, наверху, и не пробирает до костей, и возможностью гулять в лёгких осенних ботинках, а не в тяжёлых резиновых сапогах. Золотая осень такая же чудесная, как лето, только ещё короче.

К большой неожиданности всех соседей, дядя Андрей вошёл во двор на своих ногах. И в квартире он бодро прошёлся по всем двум своим комнатам, и прямым ходом пошёл к бабке Геле. В её кухне они пошушукались, Геля, было, повысила голос, но Андрей пригрозил свидетелями и протоколом, и женщина сдалась. Он вернулся от неё с пакетом, и хоть содержимого никто не знал, но над нечистой на руку бабкой весь двор тихонько потешался ещё долго, домысливая и фантазируя.

От посторонней помощи Андрей отказался. Левая рука была непослушной, речь невнятной, лицо частично расслабилось, и слеза из левого глаза текла редкими каплями, а в углу рта копилась слюна, и он без конца вытирал её платочком, если не забывал, но в целом, мужчина остался вполне самостоятельным. Говорит, память подводит: перемешались в кашу события последних пяти лет, а пару недель до инсульта он и вовсе забыл, но что там из событий? Аванс, зарплата, голуби в сквере? У него же все дни, как один, чему там путаться-то... Кофе с пельменями не путает, значит, при памяти, как-нибудь справится.

На завтра днём, ближе к вечеру, Андрей вышел во двор и всех, кого встретил, угощал конфетами из большой кожаной с сумки.

— Совсем умом двинулся, — укоризненно бормотали женщины, любезно поблагодарив его.

— Инсульт, всё же... В мозгах не ладно...

— Что ещё будет...

Дядя Андрей дошёл до парка и вернулся, не пропустив ни одного прохожего — всех угощал, и настаивал, если кто-то отказывался. Кроме конфет, в его кожаной сумке, обнаружилась ещё бутылка крепкого, от которой он регулярно отпивал, и во двор явился уже качаясь. Он увидел во дворе детей, и начал звать их, маня конфетами. Три девочки побежали к нему, и Лёша хотел, но Кеша удержал его за плечо, и отвёл в сторону, почти к самым качелям. Лариса, по обыкновению, не бросилась участвовать в спонтанной акции. Она вообще избегала любых общественных мероприятий. Как ни звал их дядя Андрей, но ни мальчишки, ни Лара, с места не двинулись, и девочки нахватали полные  карманы конфет, а щедрый сосед, едва не растянувшись на крыльце, уковылял домой.

Лёшка оглянулся на девочек, пожирающих дармовые конфеты, и не сдержал завистливых слёз:

— Я тоже хочу!

— Мать купит и поедим, — спокойно ответил брат.

— Он же просто так угощал!

— А тебе что? На подачки бросаешься? Голодный какой?

— Почему им можно, а мне нельзя?!

— Они девочки. Им гордость не обязательна.

— Это почему ещё?

— Потому что девочки могут жить за счёт мужчин. Отцов, мужьёв, братьев там, друзей... А мужик живёт за свой счёт, ясно?

— А гордость тут при чём? — переставая плакать, спрашивает Лёшка.

— А при том. Они, без гордости, в проститутки пойдут, и проживут, хоть бы что, а ты, без гордости, куда? Продашься раз, и не мужик уже больше.

Лёшка опешил, и во все глаза смотрел на будущих проституток. В его голове явно происходил некий мыслительный процесс, пока Кеша равнодушно колупал песок носком ботинка.

— Кеш. А мама наша гордая?

— Гордая, очень. Она даже наследства не приняла от своей тётки, с которой давно поссорилась, хотя деньги ей были нужны, но она пошла, и сама заработала. И мы гордые. Мы можем всё сами.

— А что за тётка?

— Какая-то родная тётка, я не знаю. Помню только, что пришла какая-то, и говорит, что надо принять наследство. А мама, такая: "Руки бы ей не подала, и денег не возьму!" Та к отцу: "Убедите её!", а он плечами пожимает: "Наследство её, тётка её, и дело тоже её". Так и уехала эта женщина. А папа маме потом говорит: "Горжусь тобой, дурой", а она плачет.

— Почему?

— Так денег надо было. Какие-то долги у нас были, вот, и надо было денег.

— И что потом?

— Деда к нам пригласили, помнишь?

— Остапа?

— Остапа. Он к нам переехал, и за нами присматривал, а мама пошла работать, как папа. И все долги закрыли, и живём дальше. А Остап потом опять уехал, а потом помер, от старости.

— А Остап гордый был?

— Гордый. Он за нами ходил, а денег за это не брал, как родной дед был.

— Он меня научил в руки гудеть.

Лёшка складывает ладони вместе, и дует в сомкнутые большие пальцы. Раздаётся гул. Кеша тоже складывает ладони и дует, но у него получается вибрирующий свист. Лариса смеётся. Мальчики оглядываются на неё и отходят. Степанида выходит во двор и зовёт Ларису домой. Она идёт, но уходя, оглядывается на девочек. Они лакомятся конфетами, хохочут и спорят, и совсем не подозревают, что у них нет гордости.

Папа разложил на полу игры. Это четыре настолки, но они с Ларисой и Стёпой придумали соединить их в одно большое поле, используя все задания.

— Будешь? — подкинув кубики, спросил отец Ларису.

— Буду! — девочка поспешно разулась, и побежала в комнату, раздеваясь на ходу. Она бросилась на колени, отнимая у отца кубики, — Я первая хожу!

— Ходи.

— Шесть и шесть!

— Какая везучая! Моя дочь, моя!

— Я с вами, можно? — Стёпа бросила на пол подушку, и уселась сложив ноги по-турецки.

— Можно, давай.

— А меня, старую, в игру возьмёте?

— Мам, ты с нами?! Давай!

Играли дотемна, почти до полуночи. На завтра планов нет. Карусели уже закрыты, до следующего лета. На улице поливает тяжёлый холодный дождь. При свете двух настольных ламп они ползали по полу, собирая кубики и двигая фишки, выполняя задания, выученные наизусть ещё года три назад, и заменяя их на что-то новое. В комнате Степаниды беззвучно мигал телефон, требуя внимания, и копились непрочитанные сообщения в компьютере, но ей было всё равно: давно так душевно не играли всей семьёй. Победила мать семейства, второй пришла Стёпа, а папа проиграл. Как проигравший, он получил поручение от каждой: сегодня он моет посуду, а завтра он идёт с девочками в магазин, и они выбирают себе подарки. Довольные девчонки разбежались по комнатам, а он пошёл мыть посуду. Мать прошла за ним, и достала бутылку наливки.

— Будешь? По пять капель?

— Давай, если по пять.

— Когда женишься-то, бобыль?

— Ма, не начинай.

— Ларке мать нужна.

— Ну, извини, увижу — передам.

— Да не эта прошмандовка, а нормальная!

— Где я её тебе нормальную найду? Им всем сейчас денег подавай, машины, квартиры... И морды у них уродские.

— Молодую бери, с мордой не испорченной.

— Зачем я нужен молодой? Молодым учиться надо, тусить... А у меня дочь уже не маленькая. Мне ровесница нужна, а они все с губами, с глазами... Уродство сплошное. Как я такую приведу к Ларе знакомиться? Это же не пример женственности, это пример женской дурости, как я его дочери подам?!

— Да не горячись ты... Они нынче все такие, что теперь, всю жизнь холостым ходить?

— Да, ходить! Они за бедного замуж не хотят, говорят — лучше кошки, а я страшную не возьму! Имею право!

— Имеешь. Да ведь, как одному-то?

— Молча. Работа есть, семья есть, цель есть... Это главное.

— Да какая у тебя цель?!

— Лариску обеспечить, выучить. Квартиру купить ей. Тебя в санаторий отправить. В отпуск выйдешь весной, и я отправлю тебя за город.

— С ума сошёл?!

— Нет, не сошёл. На счёт положил уже. На путёвку хватит. Самую лучшую.

— А Лариса как?

— Сам с ней посижу. А хочешь, с тобой её отправлю.

— Разбогател?

— Зря, что ли, работаю... Летом буду фуру покупать. Мне одному-то много ли надо?... Хорошо, что вы у меня есть. Есть, куда вернуться, есть, для кого стараться.

— Я всё жду, когда ж вы все, наконец, переженитесь и разъедетесь, а вы только растёте и растёте, и никак вырасти не можете!

— Мы дети, пока живы наши родители — слыхала?

— То есть, не дождусь...

— Нет, мам, не дождёшься. Спасибо тебе.

<<<>>>

В магазин они и так бы пошли, но пойти победительницами было веселее. Девочки выбрали себе незамысловатые подарки, и их благодетель настоял ещё на покупке обуви и кое-чего из одежды к зиме. Потом зашли в блинную, поели. Потом пошли за продуктами, потом домой.

На пути к дому их застал сильнейший ливень, и они бежали, хохоча, стеснённые тяжёлыми сумками и промокшей, в миг, одеждой.

Во дворе стояла машина такси. Из машины их окликнул молодой мужчина, с пассажирского сиденья, за водителем, уточнил адрес.

— Да, вон тот подъезд! — крикнула Стёпка, и побежала дальше.

— Вы к Андрею Кузьмичу?

— Да, он из больницы выписался. Я его сын.

— Очень приятно.

Мужчины пожали друг другу руки, а Лариса стояла, моргая от дождя, и рассматривала сына дяди Андрея, который и есть, и в тюрьме не сгинул, и очень даже представительно выглядит.

— Он откроет, он ходячий — сам всё... Очень рад.

— Спасибо.

Придя домой, обсудили блудного сына с Натальей.

— Чего не расспросили-то его? Откуда приехал, где был, чем занимается?

— Ма, ты свихнулась?! Там ливень поливает! Не располагает к беседе!

— В подъезд бы с ним зашли! Проводили бы до квартиры!

— С сумками?!

— Сумка — не топор! Можно и проводить человека!

— Мама!

— Что "мама"?! Интересно же!

— Вот, пойди, да спроси!

— И пойду, и спрошу!

Наталья накинула дождевик, запрыгнула в сапоги, и, как была, в халате, помчалась к соседу.

— Сумасшедшая! — закричала ей вслед Степанида.

— Я — невеста! Имею право! — хохотнула Наташа.

Лариса встала за штору и смотрела, как мать, неуклюже, бежит через двор, закрывая голову дождевиком, а он развевается за ней, как плащ супермена.

Вернулась она поздно вечером, поддатая и весёлая.

— Сын его — учёный, химик. Живёт в каком-то научном городке, и оттуда не больно выпускают, он закрытый какой-то. А из больницы сообщили, и выпустили его, как на побывку. Он, пока оформился, пока добрался, позвонил, ему говорят: выписали домой.

— Что ж он, за столько лет, ни разу не приехал? Не позвонил?

— А кто сказал, что он не звонил? Постоянно созваниваются.

— А что ж в больнице не знали, кому сообщить, а потом сообщили?

— Знали. И сообщили сразу.

— А тебя-то как, тогда, пустили к нему?

— Да так и пустили, что сын далеко, пока доедет... Там только поездом три дня.

— И ты знала?!

— Знала, конечно. Поэтому меня и развеселили все эти россказни про его квартиру, которую наследовать некому. Мне ещё в регистратуре сказали, что сына ждут, и посторонних не пускают. А у сына и жена есть, и трое детей. Там наследников — ложкой черпай. У него самого, у Андрея, ещё и племянники есть. Две сестры у него, брат, и это только родные... А двоюродных, и прочих, вообще не сосчитать. Он начал рассказывать, так я запуталась сразу, он ещё говорит-то невнятно...

— И почему их всех никто не видел, до сих пор?

— Потому что он с севера сюда переехал, а они все там остались. Одна сестра в Китае, вообще, живёт. И племянники у него — китайцы. У него компьютер есть, он со всеми там созванивается, переписывается, фотографии у него там... Вот он и не ходит никуда — некогда: всё за монитором.

— А мы-то: одинокий дед...

— Да, там одиночество близко не стояло. Это мы — одинокие.

Ночью Ларисе снились китайские дети — родственники дяди Андрея, и он сам, с узкими глазами и тонкими усиками.

<<<>>>

Время летело быстро, даже слишком. Отец опять уехал в рейс, и недели дома не побыл. Дожди сменились заморозками, вместо тяжёлой росы на траве теперь лежал иней. Снова школа, унылые пятёрки, едкие одноклассники. Папа привёз в подарок несколько книг, и Лариса увлечённо читала, ночи напролёт. Ночь читает, ночь отсыпается. Во двор ребята выходили всё реже. Скучно.

Наконец, Лара заболела совершенно по-настоящему, с температурой, больным горлом, и соплями от ушей. Вечером Наталья заявила, что с утра они пойдут в поликлинику, но утром девочка едва разлепила глаза, а открыть их так и не смогла — острая боль, как от песка, резала веки. Врача вызвали на дом.

Два дня Лариса лежала в затемнённой комнате, слушая собственные мысли. Мысли были о разном. О мальчишках — Кеше и Лёше. Об отце. О ребятах, которые вечно дразнятся...

Зачем они это делают? Ларисина мама говорит, завидуют, но чему? Хорошим оценкам? Но они не дразнят её за оценки. Они говорят всякие вещи, порой, очень глупые, откровенно лживые вещи, стремясь её расстроить. Почему? Зачем? Ведь гораздо приятнее сказать что-то хорошее, ободрить кого-то, а не доводить до слёз, разве нет? Какая им радость от того, чтобы говорить гадости?

Лара вспомнила девочку-подростка, сказавшую испуганному мальчику, что он умрёт, и внутренне улыбнулась. Что-то в этом есть... Хоть она и осуждает поступок этой девочки, и ей жалко того несчастного мальчика, который неделю не мог спать нормально, и сама бы Лариса так ни за что не поступила, но... При воспоминании об этой девчонке, в её сердечке становилось тепло. А почему?

Ларисина мама рассказывала, что родители бедного пацана совсем замаялись — таскали его по всем врачам, и даже побывали у бабки-шептуньи, чтобы обмеряла и сняла испуг. То ли бабка попалась качественная, то ли лекарства прописали убойные, то ли ребёнок сам устал окончательно, но в конце концов, он снова начал спать по ночам. А ту девочку Лариса видела в школе несколько раз... Почему ей приятно вспоминать этот инцидент? Приятно же. Себе-то не соврёшь.

А ещё был случай, совсем недавно. Они шли из поликлиники, и Ларисина мама встретила знакомую, которую давно не видела. Они начали беседу о родне, о знакомых, охая и ахая, всплёскивая руками, и восклицая: "Да ты что?!" Плохая примета — дождя нет, обе не опаздывают на работу, а значит, беседовать будут, пока одной из них резко не приспичит в туалет. Ну, или пока не стемнает. Лариса обречённо топталась рядом, а потом отошла немного, и ещё немного, и ушла достаточно далеко, чтобы видеть дорогу, тропинку, ведущую от домов к остановке, и детскую площадку поблизости. Она стояла, наблюдая за людьми, попадающими в поле её зрения, и краем уха слушала историю, как папа привёз её, Ларису, домой, с пакетом вещей, немую и тощую, а мать её, с тех пор, никто не видел.

На площадке гуляли маленькие дети со своими родителями. Скоро они начали расходиться по домам, а одна маленькая девочка хотела ещё погулять. С ней были мама и, наверно, бабушка, которые уговаривали девочку пройти домой, манили обедом, игрушками, мультиками, и грозились уйти и оставить её здесь. Девочка играла песком и бархатцами из местной клумбы, а когда взрослые пытались взять её за руку, приседала, вырываясь, и протестующе крича. Её отпускали, и она беспечно продолжала игру.

В конце концов, женщины пошли прочь по тропинке, то и дело окликая девочку, но та даже не обернулась. Тогда они спрятались за куст, растущий на углу дома, и хихикали, ожидая, когда малышка спохватится и заорёт. Лариса с любопытством наблюдала за ними, ей было интересно, чем дело кончится.

По тропинке от другого дома, к остановке, шла молодая женщина. Она показалась как раз в тот момент, когда девочка начала осматриваться по сторонам, но ещё неясно было — заревёт она, или побежит куда-нибудь, или продолжит игру, как ни в чём не бывало. Женщина дошла до девочки, подхватила её на руки, защебетала ей что-то весёлое, и растерянность ребёнка за секунду сменилась радостью. Лица у женщин в кустах вытянулись, пару мгновений они просто хлопали глазами, а потом бросились к похитительнице с криками, грубо вырывая девочку из её рук. Перепугавшись, ребёнок взвыл на всю улицу. Его родственницы кричали всякие непотребные слова, и Лариса, наблюдая эту сцену, невольно улыбалась до ушей, так её развеселило всё это.

— Я нашла растерянного ребёнка, оставленного без присмотра посередь улицы. Ко мне какие вопросы? — спокойно парировала женщина, — А вот к вам вопросов будет целый вагон. Что, вызываем компетентные органы?

— Мы просто... Это воспитание!... Вы не поняли! — троили тётки, а та, что старше, наконец, нашлась:

— Вы напугали ребёнка! Она плачет!

— А разве вы не этого добивались? — съязвила женщина, и пошла своей дорогой.

Девочка орала до трясущегося подбородка, обе женщины, растерянные, разгневанные, виноватые, переглядывались, оправдывая друг друга. "Стомые вы, — подумала тогда Лариса, — Стомые. Бес-тол-ко-вы-е!" И с таким удовольствием она это подумала, что повторила по себя пару раз. Ей было хорошо, от того, как этим бабам было стыдно, и обидно, и досадно... Они хотели перепуганную деточку, они её получили, просто не думали, что и самим им придётся испугаться. А пришлось!

Наверно, это злорадство. Может быть, Лариса плохая, раз так радуется, когда кому-то плохо? Но её полкласса дразнит, чтобы почувствовать нечто подобное, значит, она не плохая, а такая, как все. Как все полкласса, и эти три козы со двора, в придачу. А вторые полкласса? Они добрее? Вряд ли. Наверно, кто-то есть из них добрый, но таких единицы. А остальные, наверно, смотрят, как те дразнят Ларису, и внутренне улыбаются, как она сама в тот раз, и в случае с мальчиком... Лариса же не сделала ничего плохого, но злорадствовала про себя. Вот и они так же. Наверно. А может, нет.

А сколько раз она потешалась над девочками, которые не могут отбить мяч, не получив им по попе? А сколько раз хихикала, когда Арину дразнили? Нет, что-то в этом, определённо, есть. Какое-то тёмное удовлетворение. Это должно быть плохо, но почему-то все этим страдают... А кто-то и наслаждается. Так почему бы и ей не наслаждаться этим чувством тепла и общности, вместо угрызений совести, которые всё равно ничего не дают?

За Степанидой бегает какой-то рыжий парень, всё зовёт её на свидание, а она отмахивается.

— Зачем мне этот рыжий? — смеётся она, — Конопатых детей строгать?

— Между прочим, учёные доказали, что через триста лет все жители планеты будут рыжими! — заявляет Наталья.

— И чернокожие, и азиаты, и армяне — все, прям, все? — паясничает дочь.

 — Ну, насчёт чернокожих и армян я не уверена, а что до азиатов, то запросто! Так что, не кобенься, за тобой женихи в очереди не стоят! Пришёл рыжий, пусть будет рыжий — был бы человек порядочный!

— Ма, тебе дай волю, ты бы меня и в чукотский чум отправила!

— А что, тебя звали?!

— Мама!

— Не мамкай! В кого ты такая строптивая?!

— А что, лучше быть тихоней, типа Ларки?! Её уже Стомой прозвали!

— Да, и что такого?! Да, Ларчик? Иди-ка ко мне.

Лариса послушно подходит, и забирается с ногами в огромное зелёное кресло, под Наташин бок.

— И что такого? Подумаешь, "стомая"... — Наташа обняла девочку, прижала к себе, — Зато тихая и покладистая. Идеальная жена. А кому ты достанешься, не знаю, но парню памятник при жизни надо будет справить...

— Вообще-то, ты, как мать, должна быть на моей стороне.

— Я, как мать, всегда на вашей стороне, но ты, со своим характером... Выйдешь замуж, я срочно перееду, поменяю номера и фамилию, чтобы твой непутёвый муж не смог тебя вернуть.

— Спасибо. Я не выйду замуж.

— Ну и сиди в девках! Я помру, останешься одна, и некому будет нервы мотать!

— Ну и ладно! Доучусь и сама от тебя уеду! Мне не обязательно замуж выходить, чтобы свалить отсюда!

— Не обязательно. Но хотелось бы пристроить тебя в хорошие руки.

— Я не щенок, чтобы меня пристраивать!

— Да, щенка пристроить легче.

Стёпа уходит, швырнув на стол кухонное полотенце.

— Ты её любишь? — спрашивает Лариса.

— Конечно, люблю, что за вопрос!

— А почему хочешь, чтобы она уехала?

— Чтобы она не висела на моей шее. Любовь — это способность оберегать, когда кто-то нуждается в этом, и способность мотивировать к самостоятельной жизни. Позволить кому-то жить за свой счёт и ничего не делать, это не любовь.

— А я?

— Ты ещё маленькая. Закончишь школу, и к тебе появятся вопросы, а пока ты учишься. Это твоё дело.

— Но Стёпа тоже учится.

— Она учится абы-как, и меня это не устраивает. Не факт, что она закончит это своё училище, вообще. А ты учишься хорошо. Если и дальше так будешь, то я не буду против дождаться, пока ты закончишь даже институт... Хотя, если честно, я рассчитываю, что твой папаша женится, и вы уедете.

— А если он женится, а я не захочу уезжать с ним? Ты позволишь мне остаться?

— При хорошей успеваемости, да. У тебя тихий нрав, ты спокойная девочка, добрая, ласковая. С тобой я ещё уживусь. В крайнем случае. Но было бы лучше, если бы вы жили своей жизнью, своей семьёй.

— Ты — наша семья.

— Нет, моя семья — это твой отец, Стёпа, и мой покойный муж. А у тебя семья — ты, твой отец, и беспутная мать, чтоб ей пусто было.

— А мы с тобой кто?

— Родственники. Соседи. Друзья. И со мной, и со Стёпой... Мы не чужие люди, но твоя семья — твой папа. Куда он, туда и ты. И ты — его семья. Что бы со Стёпой не случилось, это её проблема, и моя. А он может помочь, если это не повредит тебе. Понимаешь? Ты у него главная, а он — у тебя. Женится, будете с мачехой уживаться. Если она его любит, то и тебя примет, и ты её примешь — это залог твоей стабильности в будущем: вырастешь и уедешь, с кем отца оставишь? То-то же... Никто не должен быть один.

— Но, тогда получается, ты одна?

— Да. Я вас всех по гнёздам распихаю, и останусь одна.

— Но ты же говоришь, никто не должен быть один!

— А я замуж выйду. Или приму кого на воспитание, как тебя. Я не пропаду: все вы, по-прежнему, мои родственники, у меня есть соседи, друзья есть... Главное, вас пристроить.

<<<>>>

Папе позвонила Ларисина мама — та, настоящая, бывшая жена. Она лежала в больнице, в соседнем городе, ей требовалась пересадка печени, а донора нет. Он не поехал. Вскоре им сообщили, что она скончалась, и на следующий день позвонил какой-то мужик, предложил скинуться на похороны. Он отказался. Разговор был при всех, и папа, глядя Ларисе в глаза, сказал в телефон:

— С кем она жила, путь тот и хоронит. Мы не слышали о ней десять лет почти. И мы ей ничего не должны.

Лариса плакала полночи, свернувшись возле бабушки, и та молча гладила её по волосам. Чего плакала? Маму жалко? Да она её и не помнит совсем. Папу жалко. Себя. Столько всего хорошего могло бы быть, но не было, и ничего не исправить. Теперь уж точно. А в начале ноября дворничихе Татьяне сообщили, что её дочь скончалась в тюремной больнице от менингита. Танино сердце не выдержало. Она вышла прибирать двор, но силы оставили её, и присев на лавочку, прислонив рядом метлу, Татьяна так и осталась сидеть на ней, пока Рафа не завыла на покойницу. Весь двор сбежался.

У Татьяны никого не было, кроме покойной дочки. Она ругалась с соседями, защищая порядок во дворе, но на похоронах никто не сказал о ней плохо. Все вспоминали её, как хорошего, ответственного человека, упрямого и стойкого, прямого и честного. Поминали прямо во дворе. Дядя Андрей и Галя накрывали на столы, вынесенные на улицу. Геля суетилась больше всех, а Наталья нагрузила детей пирогами — с утра пекла — и они, втроём, несли их на стол. День был морозный, солнечный. Снега ещё толком нет, и земля не промёрзла глубоко...

Лариса стояла у стола, с куском грибного пирога и стаканом сока. Рядом с ней сидела Рая. Нервная, замученная, но очень грациозная. Лариса смотрела на неё сбоку и ей было так жалко эту девочку, что даже жальче самой дворничихи. Той-то уже всё равно, а этой ещё экзамены сдавать, во всех своих школах. Все мальчишки со двора собрались напротив, глазея на красавицу Райку, но она никого не замечала.

Геля зыркала по столу, то и дело припрятывая, то конфетку, то чью-то расписную рюмочку... Ларисина мама говорила, что у Гели какая-то болезнь, и она даже, однажды, украла будильник у соседки. Дядя Андрей выпил и забыл о своём лице, и слюна бежала с угла его рта, и капала на воротник, а левый глаз плакал. Галя следила, чтобы все что-то ели и пили, а Мурат лежал в стороне, ближе к подъезду, и следил за хозяйкой взглядом. Ирина оставила Рафаэлку дома, чтобы она никого не сожрала на поминках, и сидела рядом с дочерью — гордостью двора. Дочь помогла оформить тело, и похороны — у неё свои связи. Алина и её родители не пришли поминать дворничиху — не губернатор помер, Полина тоже не хотела идти, но родители, её и Арины, решили, что это будет чрезвычайным снобизмом, достойным общественного порицания, а переть против общества, в котором живёшь, опасно — мало ли чего. И теперь Полина сидела, кривя лицо на ватрушки с клюквой, а Арина задумчиво глядела в небо, держа в руке разглаженный фантик от конфеты. Кеша и Лёшка пришли, отметились, и ушли. Гордые. Уважение выразили, а угощения не приняли... Хотя, разве в этом гордость?

Вот и кончилась история про героя, страдавшего ради справедливости. Отстрадался герой. Дочь Тани не стала феей или принцессой, и даже ждать пришлось недолго. А чая на поминки принесли, аж три пачки. И все выпили, за помин двух душ. Правда, Лара поминала ещё одну, никому неизвестную душу, но об этом знала только она. Её отец открывал бутылки, подливал воду в электрический самовар, собирал пустую тару в пакеты. Наталья одобрительно поглядывала на него, то и дело обнимая Ларису, стоявшую между ней и Раей.

Степанида скоро ушла домой. За ней потянулась прочь молодёжь, и те, кому рано вставать. В сумерках за столом сидели старики и дети, и Наташа с сыном. Молчали.

Пошёл первый мелкий снег, бесшумно укрывая и стол с конфетами, и грязь на дорожках, и газоны, причёсанные Татьяной. Ларисе, почему-то, стало страшно. Так страшно, что уже всё неважно, и страха-то, будто, уже нет. Она сидела на месте Раи, и пряча застывшие руки в рукава, смотрела, как преображается двор. Всё меняется, и всё не так, независимо от того, что мы об этом думаем.        *