Глава 11. Концерт, которого не было

Зал аплодировал пустой сцене.

Люди вставали, кричали «Браво!», бросали цветы и вытирали слёзы. Мужчина в первом ряду так энергично хлопал, что у него отлетела пуговица. Женщина рядом смеялась, хотя на сцене по-прежнему никого не было.

Я ещё раз прочитал слова на занавесе:

«АЛЕКС ГРИИН.

1986.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ПЕРЕД ИСЧЕЗНОВЕНИЕМ».

Билетёрша подтолкнула меня в спину.

— Проходите. Третий звонок уже был.

— Но у меня нет места.

— Здесь у каждого своё место. Просто не всем его показывают.

— А где мне искать своё?

— Садитесь там, где никто не возражает.

Это был разумный совет, хотя и трудновыполнимый: свободных кресел не осталось.

Я двинулся вдоль стены. Зрители не обращали на меня внимания. Их лица были повёрнуты к сцене. Одни смеялись, другие плакали, третьи аплодировали с таким серьёзным видом, словно выполняли производственный план.

В конце ряда я заметил складной стул. На нём лежала табличка:

«МЕСТО ДЛЯ ОПОЗДАВШЕГО ИЗ БУДУЩЕГО».

Я сел.

Человек справа наклонился ко мне.

— Вы тоже по приглашению?

— Скорее по билету.

— Билеты отменили ещё до начала концерта.

— Почему?

— Чтобы посторонние не проникли.

Я показал ему свой билет.

Он побледнел и отвернулся.

На сцену вышел конферансье в слишком широком костюме. Рукава закрывали ему ладони, брюки собирались гармошкой над ботинками, а галстук доходил почти до колен.

— Дорогие товарищи! — объявил он. — Наш концерт посвящается двадцатилетию события, которое произойдёт через пятнадцать лет!

Зал взорвался аплодисментами.

— По многочисленным просьбам зрителей, которых мы не получали, программа сокращена с двух часов до четырёх!

Аплодисменты стали ещё громче.

— Все номера утверждены комиссией по борьбе с неожиданностями. Поэтому никаких неожиданностей не ожидается!

На сцену выкатили рояль.

За роялем никого не было.

Прозвучал первый аккорд.

Клавиши начали нажиматься сами. Музыка была торжественной и тревожной. В ней слышались марши, вальсы, чьи-то шаги по пустому коридору и дребезжание ложки в стакане.

— Кто играет? — спросил я соседа.

— Народный артист.

— Как его зовут?

— Его имя временно не рекомендовано к упоминанию.

— Почему?

— Чтобы не создавать ему излишней известности.

Музыка оборвалась.

Зрители вскочили.

— Браво!

— Ещё!

— Долой!

Последний возглас тоже встретили аплодисментами.

Конферансье вернулся.

— Благодарим нашего исполнителя за отсутствие недостатков! Следующий номер — фокусник без фокусов!

На сцену вышел худой мужчина в чёрном фраке. Он поставил на стол цилиндр, показал зрителям пустые руки и объявил:

— Сейчас я достану из шляпы то, чего в ней нет.

Он сунул руку в цилиндр и вытащил справку.

— Разрешение на отсутствие кролика!

Зал захохотал.

Фокусник достал вторую справку.

— Подтверждение подлинности первой справки!

Смех усилился.

Третья справка сообщала, что первые две справки потеряны.

Зрители уже стонали от восторга.

Я тоже улыбнулся, но книга у меня на коленях вздрогнула. На странице появилась фраза:

«НЕ СМЕЙСЯ, ПОКА НЕ УЗНАЕШЬ, КТО НАХОДИТСЯ НА СЦЕНЕ».

Я перестал улыбаться.

Фокусник посмотрел прямо на меня.

На мгновение его лицо изменилось. Вместо весёлого артиста я увидел испуганного человека. Он хотел что-то сказать, но зал требовал продолжения.

— Ещё справку!

— Про кролика!

— Про отсутствие отсутствия!

Фокусник достал из цилиндра четвёртый лист.

На нём было написано:

«ИСПОЛНИТЕЛЬ ОТСУТСТВУЕТ».

Человек исчез.

Фрак упал на пол.

Зрители засмеялись ещё громче.

Конферансье вышел, поднял пустую одежду и поклонился вместо артиста.

— Товарищи! Не волнуйтесь! Исчезновение исполнителя предусмотрено программой!

Тут я заметил, что перед каждым креслом стоял небольшой металлический ящик. На нём имелось три кнопки:

«СМЕХ».

«АПЛОДИСМЕНТЫ».

«ПРАВИЛЬНАЯ РЕАКЦИЯ».

Зрители нажимали кнопки, почти не глядя на сцену.

Женщина слева от меня нажала «СМЕХ», когда конферансье сообщил, что артист заболел.

Мужчина справа выбрал «АПЛОДИСМЕНТЫ» после объявления о пожаре в гардеробе.

— Почему вы нажимаете? — спросил я.

— Чтобы не выделяться.

— А если вам не смешно?

— Тогда особенно важно нажать кнопку.

— А что такое «правильная реакция»?

Он наклонился ко мне и прошептал:

— Никто не знает. Поэтому её выбирают чаще всего.

На сцену вышел хор.

Пятьдесят человек открыли рты, но вместо голосов из громкоговорителей раздался записанный шум бурного одобрения. Хористы продолжали беззвучно петь. Чем шире они открывали рты, тем громче становились аплодисменты.

В центре первого ряда сидел полный человек с блокнотом. Он ничего не нажимал. Он отмечал, кто смеётся недостаточно громко.

Я понял, что он наблюдает за мной.

На сцене появился следующий участник — маленький мальчик с деревянной скрипкой.

Зал затих.

Мальчик поднял смычок.

— А теперь, дорогие товарищи, — произнёс конферансье, — юный исполнитель сыграет произведение, которое ещё не разрешено слушать!

Человек с блокнотом поднял руку.

Двое служителей в серых костюмах вышли из-за кулис и отобрали у ребёнка скрипку.

Зрители засмеялись.

Мальчик стоял на пустой сцене. Его губы дрожали.

Служитель переломил смычок.

Зал нажал кнопку «ПРАВИЛЬНАЯ РЕАКЦИЯ».

Раздался оглушительный хохот.

Я встал.

— Это не смешно!

Мои слова прозвучали неожиданно громко.

Зрители замолчали.

Человек с блокнотом поднял голову.

— Кто сказал?

— Я.

— Почему вам не смешно?

— Потому что у ребёнка отняли скрипку.

— Это художественный номер.

— Тогда в чём его художественность?

— В правильном отношении зрителей.

— А если отношение неправильное?

Человек закрыл блокнот.

— Неправильных отношений не бывает. Бывают неправильно настроенные зрители.

Двое служителей направились ко мне.

Я достал перо.

Над сценой висела огромная невидимая строка. Теперь я её увидел:

«ЗРИТЕЛЬ ОБЯЗАН ИСПЫТЫВАТЬ ОДОБРЕННЫЕ ЧУВСТВА».

Я провёл пером по слову «обязан».

Оно не исчезло.

Перо заскрипело, но буквы оказались твёрдыми, словно их вырезали из металла.

Служители приблизились.

Я попробовал перечеркнуть слово «одобренные».

И снова ничего.

— Здесь ваше перо не действует, — сказал человек с блокнотом. — Текст программы утверждён до вашего появления.

Он протянул руку.

— Сдайте книгу.

— Зачем?

— В ней возникают не предусмотренные сценарием фразы.

Первый служитель схватил меня за левую руку, второй — за правую.

Первый том упал на пол.

Книга раскрылась.

На странице появилось одно слово:

«МОЛЧАНИЕ».

В тот же момент все звуки исчезли.

Я видел, как конферансье открывает рот. Видел, как зрители хлопают. Видел, как человек с блокнотом кричит служителям приказ.

Но не слышал ничего.

В полной тишине мальчик поднял сломанный смычок.

Он провёл им по воображаемым струнам.

И музыка зазвучала.

Её слышал только я.

Возможно, её слышал и сам мальчик.

Это была простая мелодия — несколько робких нот, в которых не было ни величия, ни утверждённой идеи. Только попытка человека сказать что-то своё.

Я вырвался из рук служителей, поднял книгу и вышел к сцене.

Мальчик протянул мне сломанный смычок.

Я коснулся им металлической фразы.

Слова «ОБЯЗАН ИСПЫТЫВАТЬ» треснули.

Потом рассыпалось слово «ОДОБРЕННЫЕ».

Осталось:

«ЗРИТЕЛЬ ЧУВСТВА».

Тишина закончилась.

Сначала раздался плач.

Кто-то в последних рядах плакал тихо, стесняясь собственного голоса.

Затем женщина возле прохода сказала:

— Мне было страшно.

Мужчина рядом с ней признался:

— А мне стыдно.

Кто-то произнёс:

— Я совсем не хотел смеяться.

Зрители начали отодвигать металлические ящики. Один упал на пол. Следом полетели остальные.

Человек с блокнотом вскочил.

— Прекратить самовольные чувства!

Но его никто не слушал.

Мальчик подошёл к краю сцены.

— Можно мне сыграть?

— Играй! — крикнула женщина.

— Сначала необходимо утвердить программу! — возразил человек с блокнотом.

— Играй! — повторил весь зал.

Служитель принёс скрипку. На её корпусе осталась трещина, но струны были целы. Мальчик приложил инструмент к плечу и начал играть.

Теперь музыку слышали все.

Она была несовершенной. Несколько нот он взял неверно. Один раз смычок сорвался. Но никто не смеялся.

На красном занавесе начали исчезать слова.

Сначала пропало «ПОСЛЕДНЕЕ».

Потом — «ПЕРЕД ИСЧЕЗНОВЕНИЕМ».

Осталось:

«АЛЕКС ГРИИН.

1986.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ».

Зал растворился в музыке.

Ряды кресел стали прозрачными. Люди исчезали один за другим, но теперь это не было страшно: они уходили не потому, что их вычёркивали, а потому, что концерт заканчивался.

Последним исчез человек с блокнотом.

Перед этим он успел поставить на моей книге печать:

«ЭМОЦИОНАЛЬНО НЕБЛАГОНАДЁЖЕН».

— Спасибо, — сказал я. — Мне нравится.

Он хотел возразить, но превратился в облако бумажной пыли.

Когда музыка закончилась, на сцене остались только мы с мальчиком.

— Ты знаешь, где Бюро последствий опубликованного? — спросил я.

Он кивнул.

— Все знают.

— Тогда почему никто не может показать дорогу?

— Потому что туда ведут не дороги.

— А что?

— Последствия.

Он положил скрипку в футляр.

— Вы сегодня сделали так, что люди перестали смеяться над чужой болью. Теперь чужая боль найдёт вас.

Эта фраза мне не понравилась.

Пол под ногами стал влажным.

Сначала я решил, что где-то прорвало трубу. Но вода прибывала слишком быстро. Она покрыла сцену, дошла до щиколоток и продолжала подниматься.

— Откуда вода?

Мальчик посмотрел вниз.

— Из следующей истории.

— А что там случилось?

Он не ответил.

Вода поднялась ему до колен. Я хотел взять его за руку, но пальцы прошли сквозь воздух. Мальчик, скрипка и сцена исчезли.

Я оказался по пояс в холодной воде.

Вокруг не было ни зала, ни кресел, ни занавеса. Только широкая река, летнее небо и далёкий берег.

На берегу стояли дети.

Они окружили кого-то маленького, лежавшего у самой воды.

Один из мальчишек держал длинную палку.

Другой смеялся.

Но после только что закончившегося концерта я уже знал: смех ещё не означает, что человеку весело.

Иногда он означает, что кто-то боится первым сказать:

«Хватит».

Первый том раскрылся прямо в воде. Страницы не намокли.

На белом листе появилось имя:

«АВИГДОР ГЕРАСИМОВИЧ».

А ниже — предупреждение:

«В ЭТОЙ ИСТОРИИ НЕЛЬЗЯ ОСТАВАТЬСЯ ЗРИТЕЛЕМ».