Пожарный

Ребята… Вы когда-нибудь задумывались, почему на пожарном ходу сирена орёт так, что пломбы в зубах звенят? Вот ты, в третьем ряду, улыбаешься, думаешь, чтобы машины разбегались? Машины и так разбегаются, сирена она для нас, чтобы мы внутри «АЦ-шки», пока водила выжимает из неё последние сопли на поворотах, успели выскочить из человеческого состояния. И войти в рабочее, потому что нормальный человек туда, куда мы летим, добровольно не пойдёт, нормальный человек оттуда бежит с криками, а мы заходим, молча, и в ногу. Пожарный это ведь не профессия, это такой странный диагноз, когда тебе платят копейки за то, что ты добровольно лезешь в раскалённую духовку, причём в чужую. Вот вы сейчас сидите в тёплом зале, смотрите на меня, чистенькие такие, духами пахнете, а в это время где-то в спальнике диспетчер ЦППС объявляет по громкой: «Первый ход, на выезд!». И секундомер пошёл, сорок пять секунд на сбор, уложись или сдохни, ты прыгаешь в эти проклятые «боёвки», которые с прошлого выезда ещё толком не просохли. Знаете, какое это ощущение? Текстура мокрого, дубового брезента, который липнет к телу, холодный пот смешивается со старой гарью, на ходу в заносе закидываешь на горб «драгер» аппарат дыхательный. Тринадцать килограммов железа со всего маху хрустят по твоим позвонкам, левой рукой ловишь лямку, правой защёлкиваешь карабин на пожарном поясе, пальцы отрезвели мгновенно. На лицо натягиваешь панорамную маску, резина холодная, впивается в кожу, пахнет тальком и чужим потом. Пшик! Вентиль открыт, стрелка манометра прыгает на триста атмосфер, здравствуй, автономность, погнали. Прилетаем, двор, естественно, забит корытами, какой-то умник на кредитной «креветке» встал прямо на крышку пожарного гидранта, нам плевать, некогда. Командир отделения орёт: «Разветвление на одну линию! Ствол „Б“ на четвёртый этаж, ходом марш!» Вылетаешь из отсека, хватаешь ПТВ две скатки рукавов-«восьмидесяток», они жёсткие, тяжёлые, обледенелые на концах, бьют по коленям до синяков. Швыряешь рукав на асфальт, резко дёргаешь за лямку, он со свистом раскатывается, как ковровая дорожка в преисподнюю. Металлический лязг полугаек, завернул до упора, аж кости в кистях хрустнули. Погнали наверх. Вход в подъезд, лифты, понятно, отрублены, на третьем этаже ты понимаешь, что приплыл, начинается «слоёный пирог» это когда дым сверху прижимает к полу. Ты падаешь на карачках, на коленях, ребята, только на коленях, каждым суставом считаешь битый бетон ступней, раз ступенька, два ступенька… А рукав сзади надувается, водила дал шесть атмосфер давления, рукав оживает, сука! Наливается водой, становится дубовым, круглым, весит под сотню кило и пытается утащить тебя обратно вниз, по лестничному маршу. Ты упираешься берцами в ступени, лёгкие разрываются, сердце колотит в рёбра: тук-тук-тук! сто шестьдесят ударов в минуту. В маске слышно только твоё собственное бешеное дыхание: хррр-пооо, хррр-пооо, стёкла мгновенно запотевают изнутри от твоего же пара, ты слепнешь, ты идёшь по приборам и попой. Четвёртый этаж, тамбур, дверь квартиры аж выгнулась от натуги, из-под уплотнителя со свистом, как из реактивного сопла, бьёт чёрная маслянистая струя перегретого газа. Горит «евроремонт», О этот великий и ужасный пластиковый век! Раньше как было? Горело дерево, ну, подымило, ну, покашлял, сейчас горит китайский сайдинг, натяжной потолок и поролон из дивана. Это не дым, товарищи, это боевое фосфорорганическое вещество, один вдох без маски и у тебя лёгкие превращаются в половую тряпку. Командир бьёт по замку «хулиганом» ломом специальным. Хрясь! Отогнули косяк, вставили клин, дверь распахивается, и оттуда на нас вываливается вспышка, «флэшовер», чтоб его, сплошной огонь под потолком, газы взрываются от притока кислорода. Напарник-ствольщик открывает перекрывной ствол, вода бьёт в потолок, ба-бах! Огненный пирог схлопывается, но вместо него нас накрывает кипящим паром, этот пар мгновенно пробивает пятислойные краги. Ткань боёвки прилипает к плечам, лопатки начинает просто прожигать, ощущение, что тебе на спину вылили кастрюлю кипящего борща. Ты орёшь от боли, но звука нет, маска глушит всё в утробный мычащий хрип. Ползём внутрь, перебирая локтями по какому-то жидкому, плавленому хламу, вокруг темнота стопроцентная. Фонарь на груди горит, но ты видишь только светящуюся кашу из сажи в двух сантиметрах от своих глаз. Всё на ощупь, слева шкаф, справа стена, стена горячая, штукатурка отваливается пластами и лупит по каске: тыщ! тыщ! Под руками хрустит лопнувшее стекло, плавятся и липнут к коленям остатки ковра. Температура в очаге, под восемьсот градусов, каска на голове начинает размягчаться и течь, ты чувствуешь, как закипает твой собственный пот на лбу. И тут ствольщик замирает впереди, в районе большой комнаты, глухой, хриплый вскрик, на грани слышимости. Бросаем ствол, подползаю, рукой натыкаюсь во тьме на что-то мягкое и скользкое, человек, тяжёлый, обмякший, кожа сожжена, скользит в пальцах. Спину ломит так, будто позвоночник сейчас высыпется в трусы. Аппарат на горбу цепляется за дверную коробку, намертво! Назад! Орём друг другу, матерясь через рёв пламени. Тащу его задом наперёд, локтями упираясь в горячую жижу на полу, сзади ствольщик даёт короткие отсечки водой в потолок, чтобы нас живьём не сварило, капли кипятка летят за шиворот. И тут в маске раздаётся самый мерзкий звук в жизни тушилы, тонкий, противный писк зуммера, Трыыыын… всё, парень, осталось пятьдесят атмосфер, воздуха у тебя на три минуты. А тебе ещё эту тушу тащить через коридор, лёгкие начинают гореть от нехватки кислорода, ты делаешь судорожные маленькие глотки, экономя каждый сантиметр газа. Вываливаемся на лестничную клетку, скатываемся по ступеням, передаём обрубок человека врачам со скорой. Выходишь на улицу, падешь прямо на грязный талый снег, срываешь маску, лицо чёрное, как уголь, под глазами белые круги от панорамы, изо рта тянется густая слюна напополам с сажей. Пальцы свело судорогой они так и остались согнутыми под форму пожарного ствола, не разгибаются, пытаешься расстегнуть карабин, руки трясутся, мелкая моторика сдохла. От головы идёт густой пар, как от варёной картошки, каждая мышца горит, будто её через мясорубку провернули. И тут к тебе подходит вот такой же, как вы, зритель, в чистом пуховичке, с кофейным стаканчиком, смотрит так жалостливо, с уважением, и говорит: Ну вы, блин, герои! Настоящие спасатели! А я сижу на поребрике, сплёвываю чёрную мокроту ему под кроссовки и думаю: «Милый ты мой… Какое „герои“? У меня яйца прелые, сапоги полные ледяной жижи, боёвка прогорела, спина сломана, и я безумно, до кровавых соплей, хочу спать». Потому что ваш героизм это всегда чьё-то раздолбайство! Кто-то заснул с непотушенной сигаретой. Кто-то сэкономил три копейки на медной проводке и воткнул дешёвый китайский автомат в щиток. Кто-то заставил машинами пожарный проезд, из-за чего мы тащили магистральную линию на пупке лишние двести метров. А мы потом этот ваш чужой кретинизм своим здоровьем и своими жизнями тушим! Приезжаешь в дежурку, моешься часа два, вода идёт чёрная, мыло не мылится, гарь въелась в поры так, что кожа пахнет пожарищем ещё неделю, родная собака дома не узнаёт, рычит. Ложишься на кушетку в располаге, закрываешь глаза, которые режет от дыма, и думаешь: «Всё. Завтра пишу рапорт на увольнение. Нахрен надо, жизнь одна, здоровье не казённое, пускай сами в своей пластмассе горят». А через трое суток, снова дежурство, снова сирена, и ты снова на ходу влетаешь в эти мокрые, тяжёлые штаны. Почему? Да хрен его знает, наверное, потому, что когда ты вытаскиваешь из этого кромешного ада человека, и он на чистом воздухе делает первый хриплый вдох и начинает жить… Ты вдруг понимаешь, зачем ты вообще коптишь это небо, на одну секунду, но понимаешь, в это, знаете ли, редкое и очень дорогое ощущение, ради него можно и в духовку слазить. Так что вы тут сидите, хлопайте… А домой придёте утюг из розетки выдерните, и курить на балконе бросайте, пожалейте мои колени, будьте здоровы...