Швейк и Веном

(Свет в кадре приглушённый, желтоватый, как в старой пражской пивной «У чаши». В центре кадра пожилой мужчина в потёртом чешском военном мундире времён Первой мировой. Он сидит за деревянным столом, перед ним пустая пивная кружка. Взгляд его одновременно простодушен и бесконечно глубок, а в зрачках на долю секунды проскакивает маслянистая чёрная вспышка. Он начинает говорить тихо, спокойно, с той самой неподражаемой швейковской расстановкой.)

Осмелюсь доложить, господа, это был чистейший случай, из тех, что происходят с каждым честным солдатом, если он имеет несчастье зайти после трёх кружек пива не в тот переулок. В Будейовицах жил один переплётчик по фамилии Крейчи, так вот с ним однажды случилась похожая история: он съел за ужином кусок испорченного ливерного паштета, и ему всю ночь казалось, будто внутри него сидит родной тесть и требует обратно свои кальсоны. Но у меня, надо признать, всё вышло гораздо масштабнее это был не тесть, это была чёрная, как сапожный крем его императорского величества, живая смола. Оно свалилось на меня прямо с неба, когда я стоял в карауле у порохового склада, и пока никто не видит справлял малую нужду в навозную кучу. Знаете, такое склизкое, копошащееся существо, которое при первом же знакомстве попыталось залезть мне прямо под воротник шинели. И вот тут, понимаете ли, произошло самое удивительное оно хотело меня испугать. Оно зашипело у меня в голове: «Мы Веном! Мы пожрём твоих врагов, Швейк! Мы напоим эту землю кровью!» Голос у него был такой утробный, будто у фельдкурата Каца, когда у того случался особенно тяжёлый запор после субботней попойки. А я ему и говорю прямо туда, внутрь собственной черепной коробки: «Послушай, милый ты так громко не кричи, а то услышит старший писарь Ванек и запишет нас обоих в симулянты. В дезертирстве под прикрытием космической субстанции нет ничего хорошего, за это на военном суде сразу дают восемь лет строгого режима». Вы не поверите, господа, но Симбиот сначала оторопел, он привык, понимаете ли, к носителям с разбитым сердцем, к репортёрам с кучей комплексов, к людям, которые жаждут мести и страдают по ночам от собственной темноты. А тут я, у меня в голове абсолютный порядок, тишина и только одна мысль: где бы достать свежей порции жареной свинины с капустой и кнедликами. Он попытался выпустить щупальца, чтобы разорвать штабного поручика Лукаша, который как раз проходил мимо и, по своему обыкновению, назвал меня «кретином и обормотом». Но я удержал его изнутри, я сказал ему: «Экий ты горячий, чертяка, поручик у нас человек хороший, просто у него опять выиграли в карты годовое жалованье, и кости у него болят к дождю. Если ты его съешь, кто мне будет отдавать приказы? Без приказов на фронте анархия, а анархия хуже, чем сыпной тиф», и мы начали жить вместе. Это было самое странное товарищество на всём Юго-Западном фронте, знаете, в окопах под Сокалем было очень холодно. Грязь, вши величиной с хорошего таракана, у всех сапоги просят каши, а мне тепло! Мой новый чёрный мундир из живой космической плоти не пропускал ни один австрийский сквозняк. Правда, когда полковой полковник Прженосил приказал мне почистить его наградное оружие, Симбиот не выдержал, высунул из моей щеки огромную зубастую пасть с длинным склизким языком и облизал полковнику лысину. Полковник тогда упал в обморок, подумав, что у него начались галлюцинации от окопной лихорадки, а меня просто перевели в санитарную часть, потому что решили, что я окончательно идиотизировался. Симбиот всё время хотел кого-то ненавидеть, он рычал мне в уши: «Швейк, посмотри на этот мир, он полон боли, они заслуживают гибели!». А я отвечал ему: «Да брось ты, дружище, люди как люди, вот, например, конвойный ефрейтор Шмид он ведь бьёт арестантов по зубам не от злости, а просто у него жена дома гуляет с аптекарем, и ему нужно как-то выразить свои семейные чувства. Давай лучше поделимся с ним табаком», и постепенно, неделя за неделей, эта космическая бездна начала сдаваться. Его инопланетная ярость разбилась о моё полное, абсолютное послушание австрийскому уставу и здравому смыслу пражского трактира. Великий космический хищник, гроза галактик, под моим началом научился аккуратно чистить картошку сразу двенадцатью щупальцами, чтобы ускорить процесс на полковой кухне. Он перестал требовать человеческие мозги на ужин после того, как я объяснил ему, что в армейском гуляше мозгов отродясь не бывало, но если добавить туда побольше лука и майорана, то получается очень даже недурно. Однажды, во время артобстрела, когда на нас летели стопятидесятимиллиметровые снаряды, он полностью покрыл меня своей чёрной бронёй, осколки отскакивали от нас, как горох от стены. Солдаты вокруг крестились и кричали, что явился сам дьявол в чешской шинели. А мы просто шли сквозь дым, и Веном тихонько, одними моими губами, подпевал мне: «Шли солдаты на войну, завоевали нам страну...» у него, кстати, оказался вполне приличный бас, только немного простуженный. Он ушёл от меня перед самым концом войны, тихо, ночью, пока я спал в казарме. Оставил на тумбочке только лёгкий след чёрной слизи, похожий на маленькое грустное сердечко, я думаю, он просто не выдержал этой человеческой комедии. Он понял, что космос с его чёрными дырами и чудовищами это просто детские сказки по сравнению с тем, что люди могут устроить друг другу по приказу из Вены. Его психика, воспитанная на простых понятиях «убей или умри», не выдержала тонкостей военно-бюрократического аппарата Австро-Венгерской империи. Он улетел назад, к звёздами, лечить свои космические нервы. Но иногда, господа... когда я сижу здесь, пью это паршивое разбавленное пиво и смотрю на то, как мир снова потихоньку сходит с ума, собираясь на какую-нибудь новую великую бойню... мне ужасно не хватает его голоса в голове. Я смотрю в угол пивной и думаю: эх, вылез бы ты сейчас из темноты, мой чёрненький. Мы бы надели с тобой маску с белыми глазами, вышли бы на Вацлавскую площадь, посмотрели бы на всех этих важных господ в цилиндрах, которые отправляют молодых ребят под пулемёты, и сказали бы им громко, на всю Прагу: «Мы Швейк, и мы, честно говоря, в полном недоумении от вашего идиотизма».

(Швейк горько улыбается, делает последний глоток из пустой кружки, и на секунду его лицо полностью скрывается за маслянистой чёрной маской с огромными белыми глазами и острыми зубами, которая тут же исчезает, оставляя лишь благодушного старого солдата.)

Также история но от лица Венома.

(В кадре кромешная тьма, слышен странный, вибрирующий, потусторонний гул, переходящий в прерывистый шёпот. Вдруг во тьме вспыхивают два огромных, белых, миндалевидных глаза, они дико вращаются. Голос звучит как эхо из глубокого колодца, смешанное со скрежетом зубов и глубоким, почти человеческим вздохом отчаяния.)

Мы... Мы были Клинтар, мы были высшими хищниками Галактики, мы пили ярость звёздных систем, мы сжигали разумы королей и великих воинов. Наша природа это чистый, рафинированный, первобытный ужас, мы искали идеального носителя орудие мести, воплощение тьмы, и куда мы попали?! В Будейовицы!, под воротник к чешскому пехотинцу первого класса по фамилии Швейк! Вы не понимаете... никто не понимает, через какой ад нам пришлось пройти, наша раса питается адреналином, кортизолом, экзистенциальным страхом. Мы подключаемся к нервной системе и раздуваем пламя ненависти, когда мы проникли в его мозг, мы приготовились к буре. Но вместо бури мы рухнули в чан с тёплым пивом, квашеной капустой и абсолютным, железобетонным, непробиваемым спокойствием! В его голове не было темноты, там вообще ничего не было, кроме бесконечных историй про какого-то трактирщика Паливца, коновала из Жижкова и собаку, которую покрасили в радикально чёрный цвет, чтобы продать штабс-капитану!Мы рычали ему в синапсы: «ШВЕЙК! МЫ ПОЖРЁМ ИХ ВСЕХ! МЫ ВЫПУСТИМ КИШКИ ЭТОМУ ПОЛКОВНИКУ!» А он? Он даже не вздрогнул! Его пульс не поднялся ни на один удар! он ментально похлопал нас по щупальцу и ответил: «Ты, малый, так не убивайся, а то у тебя сделается катар желудка, как у одного портного с Карловой улицы. Тот тоже всё время кричал, а потом умер от заворота кишок во время обедни». Мы хотели убивать, а он заставил нас... чистить картошку! Двенадцатью щупальцами! Одновременно! Великий Симбиот, покоритель миров, сидел в грязном окопе и ювелирно снимал кожуру с австрийских корнеплодов, потому что «если поручик увидит глазки в пюре, он опять велит арестовать Швейка на трое суток, а в карцере сыро и крысы кусаются». Крысы! Нас пугали крысами после того, как мы выжили в межгалактической пустоте! Мы пытались пробудить в нём гордость, когда штабной фельдфебель ударил его по лицу, мы взревели, мы уже начали формировать когти, чтобы содрать с этого червя кожу... Но Швейк просто вытер пот, улыбнулся своей идиотской, блаженной улыбкой и сказал фельдфебелю: «Осмелюсь доложить, господин фельдфебель, удар у вас отличный, сразу видно старая школа, не то что у кондуктора Вани, который бил пассажиров без всякого изящества». В этот момент внутри нас что-то треснуло, понимаете? наша логика, кованая веками эволюции, рассыпалась. Нас парализовало его послушанием, это было не рабство, нет! Это было оружие массового поражения абсолютное, доведённое до абсурда подчинение приказу, которое уничтожало саму суть любого приказа! Австро-Венгерская империя это была не армия, это был сумасшедший дом, где все притворялись трезвыми, и Швейк был там самым главным, самым святым безумцем. Мы пытались захватить его волю, но вместо этого его менталитет захватил нас! К концу третьего месяца мы поймали себя на том, что нам... нравится запах чешского тмина. Мы начали различать сорта пива по звуку, с которым открывается бочка, нам больше не хотелось человеческих мозгов мы искренне страдали, если в армейском супе было мало маорана! Мы подпевали ему эти проклятые, дурацкие трактирные песенки! Мы космический ужас басили в его черепе: «Шли солдаты на войну-у-у...» Это было невыносимо, мы сходили с ума, великая война, миллионы смертей, взрывы, кровь идеальная среда для Клинтара! Но Швейк умудрялся превращать любую бомбёжку в пикник на обочине. Когда вокруг рвались снаряды, он садился на ящик из-под патронов, доставал трубку и рассуждал, что порох нынче пошёл не тот, вот в семьдесят третьем году у его дяди в Пльзене порох так порох был, от одной искры сарай сгорел вместе со свиньями. Мы сбежали, мы просто не выдержали мы поняли: если мы останемся в нём ещё хоть на неделю, мы навсегда забудем дорогу к звёздам. Мы останемся в Праге, отрастим брюшко, устроимся швейцаром в пивную «У чаши» и будем до конца веков спорить о том, сколько пены должно быть на идеальной кружке пива. Мы уползли ночью, нам было стыдно. Мы оставили ему на тумбочке след из слизи, это было лучшее, что мы могли сделать, на прощание мы заглянули в его спящий мозг... и знаете, что он видел во сне? Никаких кошмаров, никакой войны, ему снился огромный, истекающий жиром свиной окорок с тушёной капустой. Мы улетели на край Галактики, в самую тёмную, самую страшную чёрную дыру, чтобы просто прийти в себя и подлечить нервы. Но даже сейчас... в тишине космоса... нам иногда кажется, что кто-то хлопает нас по плечу и говорит с мягким чешским акцентом: «Вы, господин Симбиот, так не переживайте, жизнь она ведь как та телега: катится себе и катится, пока колёса не отвалятся...»

(Белые глаза судорожно моргают, тьма сгущается, и слышен тихий, едва различимый всхлип космического существа, навсегда травмированного чешским дружелюбием.)

Bonus: (Сан-Франциско, квартира Эдди Брока, эдди сидит на диване, обхватив голову руками, окно открыто, с улицы доносится шум машин. Вдруг из темноты угла, плавно перетекая по стене, появляется чёрная маслянистая масса. Она медленно формирует голову с огромными белыми глазами, но выглядит на удивление помятой, вялой и будто бы слегка похудевшей, глаза не горят яростью, они уныло опущены.)

Эдди (подскакивая): Мать твоя женщина! Веном?! Ты где пропадал, чёрт тебя дери? Тебя не было несколько месяцев! Я думал, тебя стёрло к чертям в тех секторах! Где ты был?! Веном (голос звучит глухо, без привычного рокота, с какой-то экзистенциальной тоской): Эдди... Налей мне пива, пожалуйста. Только не этот ваш американский яд, от которого несёт химикатами, налей нормального, тёмного, с тремя пальцами пены... И ради всего святого, не включай громкую музыку, у меня до сих пор в ушах звенит этот проклятый чешский тмин. Эдди (ошарашенно садится обратно): Какое пиво? Какой тмин? Ты о чём вообще? Тебя занесло на Землю прошлого? Веном (содрогаясь всем жидким телом): Это была ошибка, Эдди, чудовищная ошибка навигации меня выбросило в Восточную Европу, в начало двадцатого века. Земля горела, там была Великая война, миллионы несчастных, злых, покалеченных душ! Я думал: «О да, это пир! Я найду идеального солдата, мы станем богами этой бойни!» И я нашёл его... справляющим малую нужду в навозную кучу соломы, лежащую около порохового склада. Эдди: И что? Он оказался серийным убийцей? Психопатом? Веном (издаёт звук, похожий на стон сдувающегося матраса): Хуже, Эдди, намного хуже, его звали Йозеф Швейк. И он был... чехом, официально признанным идиотом с квитанцией от медицинской комиссии. Эдди: Погоди, ты не смог подавить волю идиота? Ты?! Веном (яростно вытягивает щупальце и тычет Эдди в грудь): Ты ничего не понимаешь! Ты не знаешь, что такое чешский менталитет! Его невозможно подавить, потому что там нечего подавлять! У него в голове нет эго, нет злости, нет амбиций! Я вползаю в его мозг, выпускаю клыки, кричу: «МЫ СДОХНЕМ В ЭТОМ ОКОПЕ ИЛИ УБЬЁМ ВСЕХ!», а он отвечает мне изнутри: «Оно, конечно, умереть за государя императора дело почтенное, но в Праге на Карловой площади один извозчик тоже так торопился, что упал с козел и сломал себе три ребра». И ВСЁ! Вся моя космическая ярость просто тонет в этих дурацких историях про его знакомых из Жижкова! Эдди: То есть он... просто проигнорировал твой голос? Веном: Если бы! Он со мной подружился! Он назвал меня «чёрненьким», он заставил меня чистить картошку, Эдди! Моими боевыми тентаклями! Сразу двенадцать штук! Потому что если мы не успеем к обеду, фельдфебель рассердится! Я ужас Галактики, я вырывал сердца клингонцам, а тут я сижу в грязи под Сокалем и слежу, чтобы в супе было достаточно майорана! Знаешь, что он сделал, когда полковник начал на него орать? Я хотел откусить полковнику голову, я уже открыл пасть! а Швейк взял и... облизал ему лысину. Моим языком! Полковник упал в обморок, а Швейк сказал, что у господина полковника просто слишком благородная кожа для такой грубой погоды!Эдди (начинает тихо хихикать): Прости, чувак... но это звучит как лучший отпуск в твоей жизни. Веном (глаза дико округляются): Это был ад! их армия это сборище сумасшедших, которыми командуют алкоголики и воры, но все делают вид, что это великая империя! И Швейк идеальный винтик этой машины,он уничтожал приказы генералов тем, что выполнял их ОЧЕНЬ буквально! Абсолютное послушание, Эдди! Это страшнее любого оружия! я пытался заставить его ненавидеть врагов, я показывал ему русских солдат в окопах напротив. А он говорит: «Да какие они враги, у них такие же шинели, только пуговицы другие, давай лучше обменяем у них махорку на хлеб», и мы пошли меняться! Сквозь пули! Потому что Швейку было скучно! Эдди: И почему ты ушёл? Веном (затихает, его голос становится пугающе мягким): Потому что я начал меняться, Эдди... в один из вечеров я поймал себя на мысли, что гуляш без кнедликов это деньги на ветер. Я начал подпевать ему чешские маршевые песни, моим басом. Я... я полюбил запах тушёной капусты, если бы я остался там ещё на месяц, мы бы не вернулись. Мы бы сейчас сидели в Праге, пили пиво «У чаши» и рассуждали о том, что кайзер Вильгельм редкий дурак, раз полез в эту драку. Его простота... она заразна, это ментальный вирус, я сбежал, чтобы спасти остатки своей злобной инопланетной сущности. Эдди: Да уж, представляю, как тебе было тяжело Веном (медленно втягивается обратно в плечо Эдди): Никогда... слышишь, Эдди? никогда не вози меня в Чехию, если я ещё раз услышу слово «Осмелюсь доложить» я самоликвидируюсь. А теперь... заказывай пиццу, но если там не будет тмина... я откушу тебе ногу.

(Веном окончательно исчезает под кожей Брока, Эдди качает головой, ухмыляется и тянется к телефону.)