Детство гения. Рахманинов - начало пути

Детство гения: Рахманинов - начало пути

пьеса

СЕРЁЖА РАХМАНИНОВ — 11, в последних сценах - 12 лет.

МАТЬ — ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА РАХМАНИНОВА — около 35–40 лет.

БАБУШКА — СОФЬЯ АЛЕКСАНДРОВНА БУТАКОВА — генеральская вдова, пожилая женщина

АЛЕКСАНДР ЗИЛОТИ — двоюродный брат Серёжи, 21 год — пианист-виртуоз, европейская знаменитость.

ЕГОР (ЕГОРКА-ЗВОНАРЬ)

ВЗРОСЛЫЙ РАХМАНИНОВ — фигура в полутени на краю сцены.

СЦЕНА Мать и Серёжа.

Декабрь 1884 года

Небольшая петербургская квартира, в которой живёт Любовь Петровна Рахманинова (МАТЬ) с двумя сыновьями – Серёжей – 11 лет и Аркадием – около 4 лет. Старшие дети устроены в учебные заведения – Елена – в институтский пансион, Владимир – в кадетский корпус. (Другие дети, кроме Сергея в пьесе не появляются). Её мать, генеральская вдова Софья Александровна Бутакова (БАБУШКА), постоянно живёт в Новгороде, где имеет два дома, приезжая в Петербург останавливается не у единственной дочери, а у своей сестры.

 (На столе лежит вскрытый конверт — официальное письмо из Петербургской консерватории. Любовь Петровна тяжело дышит от гнева. Серёжа стоит насупившись)


МАТЬ (бросает письмо на стол, голос дрожит от ярости)

Из консерватории прислали бумагу — ты не аттестован ни по одному предмету! Ты подделывал отметки в табеле! Каждое утро ты выходил из дома якобы на занятия, а сам? Где ты был?! Отвечай мне!

(Серёжа упорно молчит, глядя в пол)

МАТЬ

Отвечай матери! Где ты шлялся?!

СЕРЁЖА (вскидывает голову, в глазах стоят слезы, но говорит он с вызовом)

На конке! Я садился на конку и катался весь день! Туда и обратно, по всему Петербургу!

МАТЬ (в шоке всплескивает руками)

На конке?! Вместо классов — кататься на конке?

СЕРЁЖА

 В первый день было сольфеджио. Там я ничего не делаю, только сижу и убиваю время. И я его пропустил. А следующие дни… всё вышло как-то само собой…
МАТЬ Но конка... Почему конка?

СЕРЁЖА
 
Потому что там движение! Я стою на площадке у вожатого за спиной… Колеса стучат, ветер в лицо! Скоро, вот увидите, люди изобретут самодвижущиеся экипажи! Без лошадей, без рельсов… У меня обязательно будет такой, я сам буду им управлять, без вожатого! И поеду куда захочу. И самодвижущая лодка будет!

МАТЬ

Господи, за что мне это... Ты ленив, Сережа! Ты безответственный, ветреный мальчишка. Своевольничанье, озорство, наплевательское отношение к учёбе. Прогулы… Подделка табеля… Ты знаешь, что за такие проделки других детей секут без всякой жалости.

СЕРЁЖА (глядя в пол) Ну, секи.

МАТЬ Наказание моё (привлекает к себе). Ты так говоришь, потому что знаешь, что я не подниму на тебя руку. Обещай мне, что не будешь прогуливать. Ты же не хочешь пустить свою жизнь под откос? Я была так рада, когда тебя приняли в консерваторию. Так рада, что не упустила время, вовремя заметила твой талант и дала ему развитие. Хотя тебя намечали в военные, в Пажеский корпус. Хотя какой там Пажеский, он нам теперь не по карману. Только в обычный кадетский, вслед за братом. Но я настояла на консерватории. И вот теперь всё приходит к такому итогу? Тебя же выгонят за неуспеваемость!.. Понимаешь ты это или нет?

(пауза)

МАТЬ Когда твой отец (подыскивает слова) стал жить отдельно от нас – мы плакали с тобой вместе.

СЕРЁЖА Почему мы не можем жить как раньше? Всей семьёй…


СЦЕНА Мать и бабушка


(Гостиная в петербургской квартире. Декабрь 1884 года. Сумерки. За стеной, в дальней комнате, слышны неровные звуки фортепиано. Сначала мелодия льётся, затем резко обрывается.)

МАТЬ (вслушиваясь в звуки за стеной, качает головой)

Слышишь, мама? Опять бросил на середине… Он подделывает табель — единицы переправил на четвёрки. Вчера Демянский прислал записку: Серёжа три дня не появлялся в консерватории. Вместо уроков он садится на конку и катается до конечной. Да если бы ещё садился — нашёл себе новую забаву: запрыгивать на ходу. Или спрыгивать. Или выпрашивает у тебя гривенник и бежит на каток. А в консерватории он на грани отчисления. Или — что для нас практически то же самое — его лишат профессорской стипендии, и мы должны будем платить втрое больше, чем сейчас.

БАБУШКА

Мальчику одиннадцать лет, а он уже пережил столько, сколько иному взрослому не вынести. Разорение семьи. Переезд в Петербург. Дифтерит, в тот год гулявший по городу, не миновал и нас. Володя и Серёжа выжили… Софочка — нет. Затем ваш развод. Одну зиму Серёжа прожил в семье тётки, у Трубниковых. Василий твой окончательно вас разорил и сбежал к другой женщине. У тебя самой голова идёт кругом, а ты от ребёнка ждёшь усердия, когда вокруг всё летит к чёрту, прости господи. Чему тут удивляться?

МАТЬ

Ты сама без меры избаловала своего любимого внука. Во всём.

БАБУШКА

А кто его пожалеет? Младший, Аркадий, поглотил твоё внимание, а на Серёжу у тебя не остаётся ни сил, ни времени. Да, из всех внуков я больше всех люблю его. В нём что-то есть особенное. Он не такой, как остальные. Те — обычные дети, а этого, я уверена, бог целовал в макушку.

(после паузы, задумчиво)

Возможно, ты и права... Я сама стала об этом думать, и сама себя корю. Знаешь, что в последнее время всё чаще приходит мне на ум? Чем больше я вглядываюсь в него — тем больше опасаюсь. Эта его безалаберность, проказы, беспечное отношение к жизни, к труду — это сказывается порода твоего благоверного. Наследственная «тля рахманиновщины». Так я это называю! Я делала всё, чтобы пагубное влияние твоего Василия Аркадьевича не коснулось Серёжи, чтобы воспитать его в полной свободе от каких бы то ни было воздействий отца. А сейчас с ужасом вижу, как она, эта «рахманиновщина», проглядывает изнутри. Трое сыновей растут без мужской руки в доме. За старшего, Володю, я по крайней мере спокойна — в кадетском корпусе существует военная дисциплина. Аркадий ещё мал. А вот Серёжа отбился от рук. И сейчас я уже думаю о кадетском корпусе для него без прежнего страха.

МАТЬ

 Как внуков генерала Бутакова обоих старших должны были принять в Пажеский. А дальше — выпуск в гвардию, где они должны были сделать истинно дворянскую, блестящую военную карьеру... А теперь… Обучение в Пажеском стоит громадных денег. Но даже если бы мы каким-то чудом заплатили за обучение — у нас просто нет средств на их дальнейшую службу в гвардейских полках, где никто из офицеров, цвет аристократической молодёжи, не живёт на своё жалование.

БАБУШКА

 Времена изменились. Эра дармового крестьянского труда закончилась. Имениями нужно было управлять кропотливо, считать каждую копейку. Сколько раз я говорила это твоему Василию? Какое там! Он вёл себя так, как будто завтра должен выиграть двести тысяч! И ему верили! Давали в долг. И при этом ещё и карты! И вот результат. Последнее имение — Онег — ушло с молотка. А до этого твоим благоверным были промотаны ещё три, которые мой муж наживал своим горбом за десятилетия на военной службе.

МАТЬ (с горечью)

 Что сейчас об этом говорить? Всё уже переговорено тысячу раз... Про Пажеский пришлось забыть. Старшего, Володю, отдали в обычный кадетский корпус. Его путь в жизни — тянуть лямку в пехотном полку где-нибудь в провинции. Я уже смирилась с этим. Возможно, младшего ждёт то же самое... Но Серёжа... Делать из него пехотного офицера? Отдать его на муштру? Это же всё равно что хрустальной вазой гвозди забивать! Я же сама была музыкантшей, я брала до замужества уроки у самого Антона Рубинштейна, я была первой учительницей для сына. Для меня его талант очевиден.


БАБУШКА

Но ведь так, как сейчас, тоже продолжаться не может. Чего будет стоить талант, если его выставят за неуспеваемость? Что-то же надо решать!

МАТЬ (берёт со стола свежую газету)

 Вот, сегодняшняя газета — в Петербург с концертами приехал Александр Зилоти. Про него пишут, что он — восходящая звезда, любимый ученик самого Франца Листа. Он племянник Василия, сын его сестры, кузен нашим детям. Знаю, ты против — общаться с рахманиновской роднёй после всего... Но другой родни у Серёжи нет. Я же у вас с покойным отцом единственная дочь… Я пойду к нему. Поеду прямо в гостиницу. Попрошу прослушать мальчика.

БАБУШКА

Зилоти? Чем он тебе поможет? У него, между прочим, десятки кузенов — у твоего Василия восемь братьёв и сестёр. Серёжа для него — один из толпы. С чего бы ему за него хлопотать, принимать близко к сердцу?

МАТЬ

Потому что он большой музыкант, хоть ему и едва за двадцать, и он поймёт.

БАБУШКА

Поймёт? Твой Зилоти послушает, пожмёт плечами — и уедет. И всё.

МАТЬ

Я заставлю, я если надо умолю его на коленях прослушать Серёжу за роялем. Если он услышит то, что слышу я... (качает головой) ...а моё сердце говорит мне — он... может быть… настоящий гений… — мы сможем с его помощью найти выход. Я не прощу себе, если отправлю сына в казарму и похороню его талант, зная, что он мог сделаться даже великим музыкантом. Я просто не имею права так легко сдаться.

БАБУШКА

Что ж, попробуй, съезди, поговори... Попытка — не пытка. Кадетский корпус не убежит.

СЦЕНА Приезд Зилоти.

(Петербургская квартира Рахманиновых. Та же гостиная. Декабрь 1884 года. Входит ЗИЛОТИ — ему 21 год, элегантно одет, на лице благожелательная светская улыбка.
 ЛЮБОВЬ ПЕТРОВНА встречает его у двери)


МАТЬ

Александр Ильич. Прошу, выпейте сначала чаю.

ЗИЛОТИ

Прошу меня извинить, Любовь Петровна, я совершенно не располагаю достаточным временем. До отхода моего поезда два часа, давайте сразу перейдём к делу. При встрече с директором консерватории Давыдовым я спросил его о вашем сыне. Карл Юльевич сказал, что Серёжа — мальчик способный, хотя и большой шалун.

(В сторону, про себя)

Ничего особенного в его даровании Давыдов не усмотрел. А он — большой музыкант, выдающийся мастер, правда, виолончелист. Его мнению можно доверять.

МАТЬ

Александр Ильич, прошу, сначала послушайте Серёжу, а потом составите своё мнение. Не говорите с чужих слов. Я и обратилась к вам потому, что в консерватории у него начались трудности. Мне кажется, педагоги просто не могут найти к нему должного подхода.

ЗИЛОТИ (пожимает плечами)

Вот как?

(Входит СЕРГЕЙ РАХМАНИНОВ, 11 лет)

МАТЬ (Зилоти)

Вот, это он, Сергей…

(сыну)

Серёжа. Иди сюда, к нам приехал Александр Ильич Зилоти, твой двоюродный брат. Подойди, поздоровайся.

СЕРЁЖА
Здравствуйте.

ЗИЛОТИ

Здравствуйте, Сергей.

(Матери) Давайте сразу пойдём к роялю.

(Проходят в другую комнату, где стоит небольшой кабинетный рояль — остаток прежнего благополучия)

ЗИЛОТИ

Любовь Петровна, и оставьте нас, пожалуйста. Ваше присутствие помешает беспристрастной оценке. Вы ведь сами просили об этом.

МАТЬ (поспешно)

 Хорошо-хорошо, я согласна.

 (Подходит к Серёже, заглядывает ему в глаза, говорит тихо и умоляюще)

 Серёжа, Александр Ильич известный пианист, знаменитость, согласился послушать тебя. Покажи, пожалуйста, всё, на что ты способен. Ради меня... Ради нас всех. Ради себя.

(Украдкой крестит сына и уходит из комнаты)

СЦЕНА Испытание

ЗИЛОТИ

Встаньте спиной к клавиатуре. Хорошо.

(Небрежно, отрывисто ударяет по одной клавише)

 Какая это нота?

СЕРЁЖА (мгновенно, глядя перед собой)

 Ми-бемоль второй октавы.

ЗИЛОТИ (бьёт по басам)

 А это?

СЕРЁЖА

Ля большой.

ЗИЛОТИ (берет трезвучие)

 Назовите звуки.

СЕРЁЖА

Фа-диез, ля-диез, до-диез. Тоническое трезвучие.

ЗИЛОТИ

Какая тональность?

СЕРЁЖА

Фа-диез-мажор.

ЗИЛОТИ (берет новое трезвучие)

 А эта?

СЕРЁЖА

Ля-бемоль, до, ми-бемоль. Ля-бемоль-мажор

ЗИЛОТИ (берет новое трезвучие)

 Это?

СЕРЁЖА

Фа-диез, ля-диез, до-диез. ... Фа-диез-мажор.

ЗИЛОТИ

Сколько знаков в ключе и каких?

СЕРЁЖА

Шесть диезов.

ЗИЛОТИ

Перечислите.
СЕРЁЖА

Фа, до, соль, ре, ля, ми.

ЗИЛОТИ

Хорошо. А какая тональность ей энгармонически равна?

СЕРЁЖА

Равна?..

ЗИЛОТИ

Какая тональность звучит точно так же?

СЕРЁЖА (лицо проясняется, отвечает уверенно)

 Соль-бемоль мажор!

ЗИЛОТИ

Сколько знаков в ключе и каких?

СЕРЁЖА

Шесть бемолей. Си, ми, ля, ре, соль, до.

ЗИЛОТИ (берет новый аккорд)

Разберите этот аккорд. Какие ноты?

СЕРЁЖА (быстро, ноту за нотой)

Ре, фа-диез, ля, до.

ЗИЛОТИ

Как этот аккорд называется?

СЕРЁЖА

Не знаю. Такого мы не проходили.

ЗИЛОТИ (двумя руками берет совершенно новый, сложный пятизвучный аккорд)

Разберите этот… пятизвучный.


СЕРЁЖА (чуть медленнее, вслушиваясь в плотное созвучие)

До малой октавы, фа-диез малой, си малой, ре первой, ми первой

ЗИЛОТИ

Поразительно...

(усложняет задачу до невероятного — берёт на рояле запредельно сложное шестизвучное созвучие с хроматическим вкраплением)

Разберите этот… если сможете…

СЕРЁЖА

До малой октавы, ми малой, соль-диез малой, ре первой, фа-диез первой, си-бемоль первой.

ЗИЛОТИ

Потрясающе… А теперь перейдём к живой музыке…

(бросает быстрый, испытующий взгляд на Серёжу.


Без подготовки он с силой бьёт по клавишам в басовом регистре, начиная Вторую балладу Листа. Внизу, под широкой суровой мелодией, клубится хроматический басовый остинато — мрачное, неотвязное, как тяжёлый накат.)

ЗИЛОТИ

Какая тональность?

СЕРЁЖА

Си минор.

(Зилоти продолжает пьесу, пропуская такты, модуляция в другую тональность, пьеса продолжается, ещё модуляция)

СЕРЁЖА

Перешли в фа-диез мажор...

 (прислушивается к тому, как Зилоти берет цепочку плотных, сочных аккордов)

 ...потом через ре мажор в соль минор.

ЗИЛОТИ (проигрывая финальный отрывок)

И финал?..

СЕРЁЖА

Си мажор.


ЗИЛОТИ

Абсолютный, запредельный слух... Феноменально. Даже не имея артистической подготовки можно стать композитором. Или теоретиком. Или, если хотите… Если с консерваторией не получится … (с иронией) настройщиком.

СЕРЁЖА (почувствовав издёвку)

Я хорошо умею играть.

ЗИЛОТИ (освобождая место)


Садитесь к роялю. Покажите, как вы умеете…

Ну, начнём с обязательного. Что у вас там из беглости пальцев? Сыграйте-ка мне этюд Черни.
(Серёжа вздыхает, поднимает руки и начинает играть. Пассаж идёт быстро, но в игре чувствуется небрежность. В середине Серёжа путает аппликатуру, задевает соседнюю клавишу, смазывает пассаж, но упрямо продолжает, нарочито громко чеканя звуки.)

ЗИЛОТИ (через полминуты резко поднимает руку)

(Про себя)

Что ж... Пальцы длинные, сильные, подушечки плотные — инструмент под ними не стучит, а послушно отвечает. Однако техника сыровата... Хватка хорошая, но сыграно как докучная повинность. Пожалуй, для третьего года младшего отделения уровень достаточный. Но ничего сверхъестественного.

(вслух, сухо)

Да уж, Сергей. Дисциплины вам явно не хватает. Черни сыгран небрежно, с помарками. Но руки у вас истинно пианистические.

(достаёт из папки тонкую нотную тетрадь, раскрывает её и ставит на пюпитр рояля перед Рахманиновым)

ЗИЛОТИ

Теперь посмотрим, как вы читаете незнакомый текст. Перед вами третье «Утешение» Франца Листа. Сыграйте, пожалуйста, первую страницу. Без подготовки. С листа. Темп — Lento placido. Не спешите. Начните с левой руки.

(Рахманинов опускает руки на клавиши. Левая рука начинает играть мягкие, волнообразные триольные аккорды. На третьем такте вступает правая рука с широкой, протяжной мелодией. Мальчик играет уверенно, безошибочно распределяя полиритмический рисунок «три против двух», который обычно вызывает ступор у юных пианистов.)

(ЗИЛОТИ делает шаг ближе, наклоняется над клавиатурой, глядя не на ноты, а на кисти рук Рахманинова.)


ЗИЛОТИ (резко)

Достаточно. Стоп.

(Рахманинов снимает руки с клавиш и оборачивается к Зилоти.)

ЗИЛОТИ

Текст вы схватили мгновенно. Координация отличная, полиритмию вы даже не заметили, сыграли интуитивно правильно. У вас прекрасные физические данные: огромная от природы ладонь, длинные пальцы. Но видно, что вам ставили сугубо пальцевую, сухую технику. Старая немецкая школа — «играть одними пальцами, положив монету на тыльную сторону ладони». Вы играете только за счёт беглости пальцев, а локоть и плечо у вас зажаты. Если дойдёте до Листа – сорвёте себе сухожилия. (от первоначального скепсиса не остаётся следа) На рояле лежит Мендельсон. «Песни без слов». Вы учили шестую, соль-минорную? «Песню венецианского гондольера»?

СЕРЁЖА

Учил…

ЗИЛОТИ

Сыграйте. Но не в оригинальном соль-миноре. Траспонируйте её в си-минор. Вверх на большую терцию. Прямо сейчас.

(Серёжа упрямо сжимает губы. Он готов принять запредельный для себя вызов. Происходит секундная заминка — он не высчитывает знаки в уме, он просто перенастраивает себя на новую тональность)

(Мрачный, покачивающийся бас и певучая мелодия Мендельсона безошибочно звучат в новой тональности — в си-миноре. Звучит глухой, мерный, покачивающийся ритм — как движение лодки по тёмной воде. А затем возникает мелодия — певучая, удивительно протяжная, с глубоким, сочным звуком. Рояль под его пальцами перестаёт быть ударным инструментом — он начинает петь).

ЗИЛОТИ (про себя)

 Постойте... А вот это уже любопытно. Какое глубокое, благородное звукоизвлечение! Клавиша не пробита ударом, она взята всей глубиной подушечки. У него природное осязание клавиатуры. Он не просто перебирает ноты, он ведёт дыхание фразы, точно вокалист. Откуда у него этот взрослый кантиленный вздох? Весьма недурно... Пожалуй, Карл Юльевич Давыдов что-то проглядел.

(Однако Серёжа не останавливается на заданной Зилоти фразе. Охваченный внезапным творческим азартом, он начинает развивать и варьировать тему Мендельсона, подчиняя её собственному, более суровому ритму. Звук становится плотнее, в нём появляется смутная, тревожная сила. Затем, чтобы вернуть пьесу в родной соль-минор, прямо на ходу выстраивает стихийную, дерзкую модуляцию).

ЗИЛОТИ (про себя)

Да, мать оказалась права – действительно, способности выдающиеся. Что же они в консерватории – не видят этого? Или таких как он, у них в избытке? Держат его за бездарного лентяя. Насчёт лентяя - возможно, ученик он трудный, занимается через пень-колоду, прогуливает. Трудности в доме, развод родителей, отсутствие твёрдой направляющей руки? Я вижу только один выход…

ЗИЛОТИ (вслух)

Да, вот ещё что, Сергей. Скажите мне, каковы ваши собственные музыкальные боги? Кто ваши любимые композиторы?

СЕРЁЖА (после небольшой паузы)

Из старых мастеров — Моцарт и Шопен. Из современных — Чайковский.

ЗИЛОТИ

Чайковский… Он вёл у нас в московской консерватории класс гармонии. Ещё до того, как оставил преподавание…
 
(Приняв для себя окончательное решение)

Что ж, если вы поедете в Москву, у вас будет шанс познакомиться с ним воочию.

СЕРЁЖА (недоумённо)

В Москву?

СЦЕНА Вердикт

(Та же гостиная. ЗИЛОТИ выходит из комнаты с роялем. В кресле — БАБУШКА, рядом с ней — МАТЬ, которая только что вернулась на зов. Обе ждут. СЕРЁЖА не входит — остался у инструмента.)

МАТЬ

Александр Ильич. Что вы скажете?

ЗИЛОТИ

Я думаю, Любовь Петровна, что вы правы. Талант вашего сына несомненен. Но очевидна и педагогическая запущенность, педагогические ошибки. Да, преподаватели вероятно не нашли к нему должного подхода.

(Пауза.)

ЗИЛОТИ

Особенно большие пробелы в теории — но это поправимо. Ему достаточно объяснить всё толком, а этого до сих пор никто не сделал. Он многое понимает просто на интуитивном уровне…

(Мать и бабушка переглядываются. БАБУШКА чуть наклоняется вперёд, её лицо напряжено.)

ЗИЛОТИ

Любовь Петровна, я гастролирующий артист, у меня очень мало педагогического опыта, я не подготовил ни одного пианиста, разве что, за исключением себя самого. Я могу посоветовать одно – обучение в Москве на пансионе у профессора Николая Сергеевича Зверева. Я сам провёл у него все восемь консерваторских лет и знаю, что посоветовать в вашем случае.

МАТЬ

На пансионе? Восемь лет?

ЗИЛОТИ

Николай Сергеевич стал мне вторым отцом. Даже когда я закончил обучение у него на младшем отделении и перешёл к Николаю Григорьевичу Рубинштейну, я продолжал жить и воспитываться у него. Мои родители живы и здоровы и проводят, по крайней мере, зиму в Москве, но когда я туда приезжаю, я останавливаюсь у Николая Сергеевича и считаю его квартиру своим домом. Это выглядит странно, но это так. Так вот, я совершенно уверен, - Сергея нужно везти туда. Перевестись из Петербургской консерватории в Москву и поместить к нему. На полный пансион.

МАТЬ

(бессильно опускает руки) Александр Ильич, о чём вы говорите… Какой пансион в другом городе? Мы разорены. Ваш дядя, Василий Аркадьевич, оставил нас без копейки. Я не смогу оплатить проживание Сергея в Москве, да ещё у такого известного педагога.

ЗИЛОТИ

Вам не придётся платить ни копейки. Он возьмёт ученика на своё содержание.

БАБУШКА

(до того молчавшая в кресле, подаёт голос. Сухо, с недоверием)


Александр Ильич, кто в наше время способен на подобную филантропию? Безвозмездно кормить, одевать и учить чужого ребёнка в своём доме? Это звучит сомнительно.

ЗИЛОТИ

Софья Александровна, во-первых, я сам прошёл эту школу. Николай Сергеевич стал мне вторым отцом, он вывел меня в люди. А во-вторых, здесь есть точный профессиональный расчёт. Эти одарённые мальчики — его реклама, его капитал. Зверев возит их по всем крупным московским концертам, показывает профессуре, водит в лучшие дома. На их фоне его имя как великого педагога гремит на всю Москву, и к нему выстраивается очередь из состоятельных родителей, готовых платить за обучение своих отпрысков любые деньги. Ещё бы. Ведь его консерваторский класс (помимо тех, кто живёт на пансионе, он ведёт ещё с десяток учеников в консерватории), — называют кузницей золотых медалистов, в числе которых и ваш покорный слуга. Профессора старшего отделения с удовольствием берут зверевских учеников - все они приучены к систематическому труду, к профессиональному отношению. Не говоря о техническом фундаменте, на котором можно строить виртуозную технику, не тратя времени на исправление педагогических ошибок, на переучивание, как после других педагогов.

 Он берёт большие деньги — по пять рублей серебром за сорокапятиминутный урок — с богатых родителей за обучение их дочек и сыновей, даже при полном отсутствии у них музыкальных способностей. Как говорится, медведь на ухо наступил. Таких толстосумов в Москве предостаточно. Но на эти деньги Зверев полностью, за свой счёт, содержит двух-трех выдающихся учеников.

(БАБУШКА молчит, переваривая услышанное. В её взгляде недоверие сменяется готовностью слушать дальше.)

ЗИЛОТИ

Николай Сергеевич — старый холостяк, ему за пятьдесят, своей семьи у него никогда не будет. Живёт он один со своей сестрой Анной Сергеевной — старой девой, которая смотрит за домом и за занятиями. Воспитанники становятся для них родными детьми. Зверев воспитал меня как человека и музыканта. Когда Антон Григорьевич Рубинштейн нашёл полезным, чтобы я уехал за границу к Листу, у меня не было на это ни копейки. И тогда Зверев выхлопотал мне субсидию. Дирекция Московского отделения Музыкального общества решила послать меня полностью на свой счёт!

 Помню, я приехал туда, совершенно не зная немецкого языка. Мне стало так страшно одному в чужой стране... Знаете, наступил час обеда, а я боюсь выйти к табльдоту в отеле — ведь я не смогу вымолвить ни единого слова по-немецки! Я был в таком отчаянии, что едва не сорвался ехать немедленно назад, в Россию. С самим Листом я, слава богу, мог общаться по-французски — у Зверева нас этому учили, к воспитанникам специально приходил учитель французского. Правда, после первого же урока с маэстро у меня прошло желание бежать, единственное, чего я хотел теперь - продолжать занятия. Я написал обо всём Николаю Сергеевичу. И что же вы думаете? Зверев тут же нанял для своих воспитанников ещё и учителя немецкого! Вот таков этот человек.


Сам профессор с восьми утра на ногах: успевает дать один урок до девяти, с девяти до двух — занятия в консерватории, затем ещё восемь-девять уроков по чужим домам, до десяти вечера.

А в воскресенье — день отдыха. Хотя и в воскресенье по утрам он принимает учеников, только у себя дома. У него открыт дом, каждое воскресенье у него званый обед: профессора консерватории и университета, московские врачи, адвокаты, его консерваторские ученики — собирается общество, весь цвет московской интеллигенции, всех ждёт изысканный обед с лучшими винами. Для этого Зверев держит не кухарку – повара. На этих воскресных обедах бывают и Чайковский, и Антон Рубинштейн, когда приезжают в Москву. Сергей будет расти в этой атмосфере.

Ему нужна дисциплина, нужна твёрдая рука педагога — там это будет, я бы даже сказал, в избытке. Но только без этого цуканья, без издевательств младших над старшими, как в кадетском корпусе. Поездки на конке отменяются — встал, напился кофе и садись за рояль. Весь день расписан, под строгим присмотром, свободны только вечера и воскресный день.

МАТЬ

Вы говорите… он действительно примет его? Безвозмездно?

ЗИЛОТИ

Я немедленно напишу Николаю Сергеевичу. И я совершенно уверен — он примет вашего сына.

СЦЕНА Колокол над Волховом.

(Летний солнечный день 1885 года. Звонница одной из новгородских церквей. Тяжелые, вековые деревянные балки, переплетения старых канатов, кожаных ремней и железных цепей, тянущихся к языкам колоколов разных размеров. У подножия деревянной лестницы, ведущей на самый верхний ярус, стоят Софья Александровна и Егор. Егор вытянулся по-военному, держит длинные руки строго по швам. Серёжа уже стоит на несколько ступеней выше, с нетерпением заглядывая наверх.)

БАБУШКА

Здравствуй, Егор. Время подошло?

ЕГОР

Так точно. Пора к большому колоколу подниматься. Благовест вызванивать.

(Бабушка оделяет его монетой.)

ЕГОР (чеканя слова, с глубоким поклоном)

 Покорнейше благодарим, ваше превосходительство, чувствительно благодарны, ваше превосходительство… Вы, ваше превосходительство, за всем в церкви следите-надзираете, и за пением, и за колоколами…

СЕРЁЖА (подавая голос, с нетерпением)

 Бабушка, я с ним! Можно мне наверх?

БАБУШКА (смотрит на крутые ступени, вздыхает)

 Ступай, Серёженька, ступай. Я здесь, внизу подожду. Трудно мне теперь наверх лезть. Это раньше, когда была помоложе, я сама на звонницу бывало поднималась. (Егору, строго) Егор, присмотри за ним хорошенько. Следи, чтобы к оконным проёмам близко не подходил, высота ведь.

ЕГОР

Присмотрю, ваше превосходительство, не извольте беспокоиться. Устрою молодого барина в лучшем виде.

(Софья Александровна кивает и отходит. Егор делает знак Серёже. Они начинают подъем по ступеням. Верхняя площадка колокольни. Кругом массивные балки, переплетения канатов и цепей. Повсюду висят колокола разных размеров. Свет падает через широкие проёмы звонницы. Егор заводит Серёжу в глубокую нишу у небольшого, зарешеченного оконца.)

ЕГОР

Вот здесь стойте барин. И вам всё видно и не выпадите, а мне спокойнее.

СЕРЁЖА (льнет к решётке, глядя на простор. Вглядывается в открывшийся с колокольни вид)

 С высоты как далеко всё видно - какая необозримая ширь! Люди внизу как муравьи. Отсюда видно всё как на ладони. Дорога на Псков в лесах тонет, зелень до самого горизонта уходит, тёмная, вековая… А Волхов сверкает на солнце так, что глазам больно. Сколько же церквей белеет кругом… Будто и не люди их строили, а они сами из этой земли проросли.

ЕГОР

Отсюда, барин, пошла вся Русская Земля, от новгородского корня...

(Показывает колокола, гладя каждый, как живое существо)

 Этот вот — малый, зазвонный, чистый. А вон тот— альт, с хрипотцой. Ну, а под ними Главный спит. Благовест. Сейчас мы его разбудим-раскачаем. Ну-ка…

(Сам Егор перехватывает петли ремней, намотанных на его длинные пальцы, упирается ногами в помост и всем телом, мощно, вдохновенно подается назад. Начинается движение. Огромный язык Благовеста медленно, грузно раскачивается. Удар! Звучит первый, невероятной силы, густой и глубокий басовый удар колокола-гиганта. Волна звука накрывает звонницу, воздух начинает вибрировать. Серёжа вздрагивает, крепче сжимая пальцами железную решётку окна. Удары колокола… Реальный звон большого колокола начинает плавно уходить на второй план. Сквозь голос колокола прорываются первые, монументальные, тяжелые и грозные аккорды Второго фортепианного концерта Рахманинова. Эти фортепианные аккорды звучат точь-в-точь как те самые удары новгородского Благовеста, раскачивающиеся над блестящим на солнце Волховом. Музыка Концерта нарастает, полностью заполняя пространство.)

(ЗАТЕМНЕНИЕ)
СЦЕНА Ладанка со ста рублями

(Август 1885 года. Новгород. комната в доме Бутаковой. На столе лежит разложенная дорожная ладанка, Серёжа стоит посреди комнаты. Бабушка держит в руках только что сшитую куртку из серого сукна.)

БАБУШКА

Ну-ка, примерь, Серёженька. Повернись. Хорошо сидит, плотно. Сукно крепкое, в дороге не протрётся.

(Она берет со стола холщовую ладанку на прочном шнурке. Внутри ладанки прощупывается зашитая бумажная ассигнация.)

БАБУШКА

Наклони голову.

(Надевает шнурок ему на шею, прячет ладанку под рубашку, на грудь Серёжи)

Здесь сто рублей зашито. Это тебе неприкосновенный запас, на самый крайний случай. Чтобы, если уж совсем край, доехать до Новгорода ко мне. Храни бережно, от чужих глаз береги. А эти — мелкие, в кошельке — на дорожные расходы.

(Берет внука за плечи, смотрит ему строго в глаза)

Послушай меня, Серёжа. В Петербурге у тебя учение не сложилось. Консерваторские профессора на тебя рукой махнули. Господь даёт тебе второй шанс — Москву. Николай Сергеевич Зверев — педагог известный, строгий, у него не забалуешься. Помни одно: Москва слезам не верит, лени не прощает. Не повторяй прежних ошибок, Серёжа. Работай. Всю душу в инструмент вкладывай.

(Бабушка крепко, истово крестит Серёжу, затем прижимает его голову к своей груди)

СЦЕНА В вагоне.

Поезд отошёл от перрона. Серёжа один у окна.

ВЗРОСЛЫЙ РАХМАНИНОВ (голос из полутени)

 Я доучился в Петербургской консерватории до конца учебного года, лето провёл с бабушкой в её именьице Борисове… В те дни фигура Николая Сергеевича Зверева маячила передо мной как грозный, карающий призрак. В Петербурге учителя, желая внушить мне хоть какой-то трепет, обрисовывали его как укротителя диких зверей. Мне всерьёз говорили, что в Москве меня будут дрессировать вместе с другими «зверятами», чтобы железной рукой выбить из меня петербургскую лень. Говорили, что Зверев порет учеников при первой же возможности, и они постоянно дрожат от страха. Эта перспектива внушала ужас…

Смущённый, испуганный, я уезжал в чужой город совершенно один. На вокзале в Москве меня должна была встретить тётя — Юлия Аркадьевна, мать Саши Зилоти. Поезд тронулся, Новгород остался позади… Я остался в вагоне без единой близкой души. Кругом сидели чужие, совершенно равнодушные люди, занятые своими разговорами. И в эту минуту, под стук колёс, до меня вдруг дошло — резко, как удар: детство кончилось. Каникулы у бабушки, вольные прогулки, катание по реке на лодке-«душегубке», импровизации перед гостями — всё осталось в прошлом. Впереди была неизвестность и этот страшный, безжалостный Зверев.

 (после паузы)

Николай Сергеевич Зверев. Крутого нрава, известного всей Москве. Безумно вспыльчивый. Он был прекрасный человек. Лучшим, что есть во мне, я обязан ему.


(Маленький Серёжа в вагоне внезапно отворачивается к окну, утыкается лицом в рукав новой серой куртки и начинает безудержно, горько плакать. Плечи двенадцатилетнего мальчика сотрясаются от рыданий.)

ВЗРОСЛЫЙ РАХМАНИНОВ

 Я уткнулся в стекло и разрыдался так горько, как не плакал, кажется, никогда в жизни… Поезд уносил меня в Москву…

ЗАНАВЕС



Почему для пьесы о Рахманинове были выбраны именно эти события его детства. Авторское пояснение.

Почему мною был выбран для пьесы переломный момент в жизни юного Рахманинова – знакомство со своим двоюродным братом Александром Зилоти, повлекшее перевод в Москву, в класс Н. С. Зверева? Это приходится объяснить подробнее. Очевидно, что если бы эти события не состоялись, не состоялась бы и творческая судьба великого гения.

Потомственные дворяне Рахманиновы изначально планировали для своих сыновей блестящее аристократическое будущее. Как внуки генерала Бутакова, мальчики могли рассчитывать на зачисление в элитарный Пажеский корпус, откуда открывалась прямая дорога в гвардию, в столичную аристократическую среду, а возможно, и к вершинам военной карьеры. Однако отец, Василий Аркадьевич, беспечно промотал несколько имений, полученных в приданое жены. После продажи последнего из них — оно называлось «Онег» — семья переехала в Петербург.

Надежды на Пажеский корпус пришлось оставить. Впереди у сыновей оставалась перспектива зачисления в обычный кадетский корпус, а затем — беспросветной офицерской службы в провинциальном пехотном полку.

Унылую правду об этой некогда презираемой аристократами «армейщине» беспощадно описал Александр Куприн в повести «Поединок». Монолог подпоручика Назанского звучит как страшное пророчество для тех, кто волею судьбы оказался выброшен в провинциальные гарнизоны:

«Поглядите-ка вы на наших офицеров. О, я не говорю про гвардейцев, которые танцуют на балах, говорят по-французски и живут на содержании у своих родителей и законных жен. Нет, подумайте вы о нас, несчастных „армеутах“, об армейской пехоте, об этом главном ядре славного и храброго русского войска. Ведь все это заваль, рвань, отбросы. В лучшем случае — сыновья искалеченных капитанов. В большинстве же убоявшиеся премудрости гимназисты, реалисты, даже неокончившие семинаристы... Все, что есть талантливого, способного, — спивается... Один счастливец — и это раз в пять лет — поступает в академию, его провожают с ненавистью. Более прилизанные и с протекцией неизменно уходят в жандармы или мечтают о месте полицейского пристава в большом городе. Дворяне и те, кто хотя с маленьким состоянием, идут в земские начальники».

Судьба старшего брата, Владимира Рахманинова (1871–1907), сложилась именно по такому сценарию.

В тот год, когда Сергей Рахманинов окончил Московскую консерваторию с большой золотой медалью и дипломом «свободного художника», Владимир окончил Павловское военное училище в чине подпоручика по первому разряду (то есть с высшими баллами) и с похвальной грамотой за меткую стрельбу.

Он был зачислен в 86-й пехотный Вильманстрандский полк и семь лет отслужил в Старой Руссе на разных должностях: жалонёрным офицером, делопроизводителем полкового суда и квартирмейстером.

В 1899 году он был уволен в запас, переехал в Петербург и стал служить в полиции младшим помощником пристава. Спустя семь лет он уехал с семьёй в Астрахань, где исполнял должность городского полицмейстера.

10 мая 1907 года Владимир покончил с собой в служебном помещении — в комнате канцелярии астраханского губернатора. Точная причина неизвестна; по одной из версий, он тяжело болел. Владимиру Рахманинову было тридцать пять лет.

Источник: https://dzen.ru/a/ZCeve8WD9l4b7zeC?share_to=link

Аркадий Васильевич Рахманинов (1880–1945)

В 1902 году он окончил по первому разряду Александровское военное училище в Москве и в звании подпоручика был направлен в 4-й Андижанский резервный батальон Туркестанского военного округа.

В 1909 году имя поручика Аркадия Васильевича Рахманинова ещё значится в списках батальона, но год спустя он по какой-то причине уходит из армии.

Дальше в его биографии большое белое пятно: никакой подтверждённой информации о том, чем он занимался, нет.

По воспоминаниям Мариэтты Шагинян, описывающим предреволюционный период, Сергей Рахманинов категорически отказывался знаться с младшим братом, характеризуя его как: “Червонный валет. Человек, с которым лучше не быть знакомым”.
 https://senar.ru/memoirs/Shaginyan/

Понятие «червонный валет» было синонимом афериста и мошенника.

В 1930-х годах Аркадий оказался на обочине жизни в Самарканде. Старожилы вспоминали его «невзрачным человеком — молчаливым, низкорослым». Он служил рядовым преподавателем математики в финансово-экономическом техникуме, ютился в наёмной квартирке на улице Республиканской и подрабатывал репетиторством. Знаменитый брат из США присылал ему посылки и деньги. В Библиотеке Конгресса США уцелело единственное письмо Аркадия Сергею от 1940 года, где он просит выслать одежду и обувь.

Умер он в 1945 году, в шестьдесят пять лет. Досок на гроб не нашлось: маленькое, ссохшееся от недоедания и злоупотребления спиртным тело просто обернули старыми газетами и зарыли в землю.

Сам Сергей Рахманинов чудом избежал этой бесславной участи, хотя стоял от неё в одном шаге. Сначала его мать, Любовь Петровна, ставшая первой учительницей сына, а затем её подруга, профессиональный педагог Анна Орнатская, вовремя распознали уникальный дар Серёжи. Когда о Пажеском корпусе пришлось забыть, его определили в Петербургскую консерваторию. Однако стремительное разорение, а затем и окончательный распад семьи Рахманиновых лишили мальчика родительского контроля, способствовали его ранней самостоятельности и своеволию.

Предоставленный самому себе, Сергей запустил учебу в Петербургской консерватории, прогуливал занятия ради катка и катания на конке, подделывал отметки в табеле и стоял на грани позорного отчисления. Исключение означало для него отправку в кадетский корпус. Гения спасло только вмешательство кузена Александра Зилоти — старшего его на десять лет, уже известного пианиста, завершившего своё обучение виртуозной фортепьянной игре тремя годами, проведёнными в Веймаре у великого Франца Листа. Зилоти убедился в масштабе дарования мальчика и посоветовал перевести его в Московскую консерваторию и поместить в пансион профессора Николая Сергеевича Зверева, у которого и сам воспитывался. Жёсткая и суровая дисциплина Зверева, профессионализм и внимание к ученикам спасли и вознесли к творческим вершинам уникальный талант Рахманинова. Завершив обучение в младшем отделении в классе Зверева, и перейдя на старшее, Рахманинов продолжил обучение в классе Зилоти, ставшего к тому времени профессором консерватории.

Именно в доме Зверева, где вращался весь цвет интеллектуальной и музыкальной Москвы, включавший Чайковского и Антона Рубинштейна, сформировалась творческая личность великого композитора. Имя Сергея Рахманинова знает весь мир, а судьбы его братьев остались мрачноватой иллюстрацией к страницам купринской прозы.