Подробнейший портрет гадины... Спасти Гения...

ТО  ЧТО  ВИДЕЛИ  ТОЛЬКО  ДВОЕ...

(отрывок из повести "Спасти Гения..." — "ЗАДАЧА НЕПОСИЛЬНАЯ ДЛЯ МНОГИХ...")


               «В один замечательный момент, уже в процессе редактирования второй главы нашей удивительной повести, нам показалось, вернее будет же сказать… мы преисполнились полнейшею уверенностью, что ввести в нашу повесть сего персонажа тогдашней лагерной реальности надобно, ну вот...  просто, необходимейше как.
        Хотя сие... будет отнюдь не глотком чистого воздуха…
Скорее совсем напротив. Однако…
        Без наиподробнейшего во всех деталях описания Сущности этого двуногого, да не поименуем же мы его человеком, таким, как мы его ув­идели, атмосфера распрекраснейшего того лагерочка будет иметь не вполне достаточную завершенность.
         Итак…
         Как говаривали в эпоху Великой Империи:
       - Прошу любить и жаловать…

         КИ-РИ-СА...

 
                Он появился в барачной нашей земляночке как-то до простецкого обыденно. Хотя это его по...
явление выглядело само по себе довольно странно…
          Странно… и неожиданно.
          Вот так вот, взял… и появился.
...под вечер второго дня пребывания безвинно приговорённых в том лагере подготовки их, позволим же себе неимоверно жестоко пошутить, к скорейшей их гибели.
          Оп-ля! И он уже заправляет второй ярус самой дальней от входа шконки, той, что почти что примыкала к запасному выходу из той норы, вернее же сказать… к грязной дощатой стенке того выхода...

          Никто у него ничего не спрашивал…
Да и не до того было людям, которые пытались лихорадочно приспособиться к жестчайшим условиям в новой для них весьма злобной среде, скажем же здесь... новейшей реальности, а вернее же будет отметь, к отсутствию там всяких человеческих условий.
          Выглядел он настолько обыденно, имеется в виду именно то, что его восприятие окружающими, извинимся же перед читателем верным нашим за употребление столь модного словечка, было настолько индиферентным, что вот так вот, одномоментно, закрадывалось сомнение, не обитал ли когда-то он здесь и до них, до сего нового набора невольных рекрутов.
          Да и манера двигаться его, хотя и немного, почти едва заметно суетливая, словно бы он только что стащил пару сухариков с тумбочки дежурного по бараку, отложенные им для себя на ночь… и тем не менее манера, как бы это не прозвучало странным… чуть ли не хозяйская. Что вполне ощущалось полнейшим спокойствием, и такой себе, не агрессивной тихой внутренней уверенностью…
          В целом  всем обликом своим он напоминал более всего старшего по хозяйственным нуждам, совершеннейше бесконфликтного, и до какой-то собранной равнодушности лояльного ко всему, ну если бы хоть кто-нибудь из пидстаркуватых курсантов, своими утомлёнными от дикости происходящего  глазами, смог бы то заметить.
          У него были, прямо, ну до какого-то неприличия ухоженные руки, имеются в виду сами ладони, хотя с виду довольно крепкие, как и кисти, почти лишенные накожной растительности, словно у женщины, ну или же мальчика, ухоженная кожа лица с... на удивление здоровыми и плотными покровами. Складывалось странное впечатление, что такая кожа прикрывает с одинаковой плотностью всё его крепкое, словно у вполне зрелого юноши тело…
          Хотя на вид ему было лет сорок…
          Или сорок семь.
          А может и пятьдесят… два.
          Это было тоже довольно странно, но он не смотрелся как-то конкретно, на какой-то определённый возраст. Однако же выглядел довольно свежо, словно бы никто его и не похищал с сумеречных улиц родного города, тем более с избиением, словно бы он провёл прекраснейшие выходные с послушной девочкой.
          Однако…

          Несмотря на все эти нюансы, а возможно что как раз и благодаря им, отчего-то... каким-то, да простит нас вновь читатель верный наш за очередной тавтологизм, каким-то совершенно невообразимым образом, лицом своим он напоминал одного хитрого и злобного маленького зверька…
Причём, отчего-то, почти что всем обитателям подземного того барачка.
          Посему, совершеннейше никак не сговариваясь, ему дали, как и всем другим, по сложившейся армейской, посмеёмся же над такою глупостию как давать подзывные приговорённым, боевой традиции, соответствующий его виду подзывной.
                Ки-Ри-Са.
               
                Да… Его выдавали глаза.
...слегка чуть более внимательные чем это можно было бы наблюдать у остальных невольных обитателей того шконошного райка…
Немного, как бы поточнее выразиться, буравчистые что ли, ну так… самую малость, весьма цепко удерживавшие взгляд, и очень похоже на то, что подробнейше считывавшие мимику любого с кем ему приходилось общаться…
         А общался он на совершенно разнообразнейшие темы...
         На все.

         На все, какие затрагивали случайные, а можно вполне предположить что и спровоцированные им собеседники...
         Ах, да…
         В  основном он слушал.
         Очень внимательно…
...немного наклонив голову влево, и слегка вперёд, словно бы внимательно прислушиваясь к наималейшим деталям сказанного... так, словно бы он сразу как бы соглашался абсолютно со всем тем, что он мог бы услышать от треплющегося обо всяком болтуна, или же напротив, от человека, который аккуратнейше, и с крайней осторожностью высказывал своё мнение по какому либо моменту, лишь иногда задавая, такие себе, незначительные наводящие вопросики, незаметно перенаправляя нить разговора в интересующую его сторону.

         Но, ах, жалость, как бы он не старался выглядеть тишайше незаметным и безмятежно своим для окружающих, был там один замечательный человечек, хотя имеется предположение, а скорее всего так оно и было, их было больше одного, по меньшей мере — двое.
         Но про человека распрекраснейшего того другого мы расскажем когда нибудь отдельно. В особом рассказе…которому уже нашлось идеальнейшее название, как только мы замыслили его описать:
        “Мастер, который не догадывался о своём мастерстве…“
         Ну а кто был первым в сем махоньком списочке, нам думается, наш вдумчивый читатель распрекраснейший уже догадался...

         Да. Тем первым, хотя может всё же… и вторым, или даже, посмеёмся же беззлобно над тем вместе, О, Боже... третьим, ибо в таких вещах нами совершеннеше не рассматривается такая категория подачи себя как пафос, был всё же наш замечательный Лао...   
         Наш умничка Лао.
         Он, всё же, немножко, ну самую малость, скажем так, видел Суть вещей, ну и людей, само собою, ежели не имел такого желания как закрыть на что-то свои прекрасные наблюдающие за всем со спокойствием и неотвратимостью Неба глазки.
         И, разумеется, вывод, сделанный на основании тех распрекраснейших наблюдений был совершеннейше однозначен…

         Крыса! Стукач.
         Информатор администрации лагеря.
Либо же, что скорее всего, кого-то конкретного, в чьи обязанности, или же сформулируем сие поточнее, свод деятельности, входило знать, и по возможности безусловно максимально, всё обо всех новоприбывших,,,
ну и далее в течении всего времени их пребывания в лагере будущих смертников.
         А то, что он на занятиях по якобы обучению военной премудрости заведомо приговорённых, почти, как приметил наш зоркий философ, не вёл записей, либо же примитивнейше изображал то, то, что он как-то… слишком уж гладенько, в отличии от остальных, получал свою порцию баланды… то, что он немножечко более свободно, и вполне расковано, по отношению к остальным, вёл себя, да и передвигался по территории лагеря, и в особенности в тёмное время суток, словно бы давно уже изучил все там неровности, пеньки, и прочие детальки… то, что он, как бы поточнее сказать, каким-то чудом, совсем, ну никак не пересекался, ну вот совершеннейше, ни с одним из старших, словно бы они его абсолютно не замечали, ну вот невероятнейше как, так, словно бы он сам был составной частью самого лагеря, либо же, скажем так, лагерной данности...
         Всё это лишь только подтверждало точечный однозначный вывод нашего замечательного умника…

         Крыса.»

      
        «И только потом... Много месяцев спустя...
         Почти что девять.
Когда, почти что восстановившийся после своего невероятного побега, во всех областях, и направлениях бытия своего, теперь весьма непростого, замечательный писака наш подробнейше описал ту тварюшку, и уже будучи в процессе очередного редактирования последнейших строчек кое-где уже обнародованного распрекраснейшего рассказика того, словно бы освобождаясь, и отпуская в Ничто последние воспоминания о мерзком том существе, перед тем, как уходящий последним инфернальный завиток почти уже схлопнулся в точку... за пол мига до того, как она и сама исчезнет, он вдруг…
Похолодел.

         С безжизненностью пустоты  межзвёздного пространства.
Ощутив жутчайшим пронзающим сквознячком стальное холодное равнодушие двигающегося поперёк горла лезвия опасной бритвы.
         Двигавшегося. Тогда

         Одежда.
         Крыса не снимал её. И даже не расстёгивал…
Даже на время сна.
         Его бушлат...

      ...какой к чюрту бушлат, когда на всех остальных были армейские зимние куртки!
         Бушлат выгоревшего защитного цвета, закрывающий нутро его прежестким коконом, неизменно был застёгнут на все пуговицы.
И сидел на нём так плотно, словно под ним была другая, совсем другая верхняя одежда.
         Другая!
   
         Охвативший Лао просто мистический ужас на пару мигов буквально парализовал всё дикое существо нашего тонко чувствующего.
         Ах вот же, надо же, вот так вот… По самому краю.
Дао помалкивало.  Оно потерпело невыносимое фиаско.
       - Ну да, куда мне, я ведь не Мастер… горько подумал спасший Гения…

         Куратор!
         Смотрящий от Системы.
         Смотрящий...
         За чем? За кем?
         Значит...
         Вернее Главное...
         Не за мной.
         Выходит Муль-Джик? Кось-Джя...
До жути похожий на заранее попрощавшегося с жизнью, личность умершую до смерти тела… Хм, дивно… Хотя… Ай да, Кось-Джя, а я ведь чувствовал...
         Или нет, всё же, скорее… весельчак рубаха-парень, Сань-Джя, коего мы недавно нарекли “Мастером, который не ведал о своём мастерстве…“.
Который, выходя на ужин из землянки последним, сказал Лао, валявшемуся на втором ярусе второй от входа шконки, тщательнейше изображая из себя серьёзно заболевшего, весьма странные слова:
       - Береги себя, Сан-Тин-Янь-Гоу, ты нам ещё пригодишься!
...будто бы наверняка знал. Знал, что именно задумал этот умница.
         Кто же из них представлял такую страшнейшую угрозу для системы, что она так испугалась? И каким знанием… Или умением? Или оба?
В спайке...
         Но такой вот конструкт, даже из человеческого материала, исключительно на двух базисах не имеет в нашем мире совершеннейше никакой устойчивости. Нужен третий.
          У Лао в груди резко похолодело. Снова…

          Бездна…
          Словно бы разверзлась пред стопами мыслителя нашего, и он начал безвозвратнейше туда соскальзывать…
          Боги!
          Мы трое, по видимому, были частями какого-то… какого-то великолепного замысла!
          Чьего…

          Конечно же Создателей!
          Значит это не Они помогали мне?
       ...не Они курировали мой побег.
          Тогда…

       ...тогда это сам Поющий Изнутри!
          Мой Гений…
          Мой внутренний умничка.
          Он сам спас себя. Моими руками...
          И ногами.
Озорно улыбнулся Лао-Линь.
          А что же Создатели?
          Они просто не стали мешать.
          Ибо нет для нашей Вселенной замысла лучшего в Мире нашем, чем Спасти Гения, даже если замысел тот принадлежит всего лишь одному единственному Внутреннему ребёнку.

          И весь тот рассказ с подробнейшим портретом той жутчайшей гадины…
как мы отчётливо сейчас видим...
...был только поводом…
Всего лишь поводом.
Очередным поводом...
...к совершенствованию своего уникального Мастерства.
Как всегда...
Как и любой другой повод.
А главное...
          Поводом к созданию нового Неоспоримого Тезиса:
 
         “Ваш Гений...
       ...всегда найдёт выход из любой ситуации.
          Обязательно.
          Только не мешайте ему.
          Не мешайте ему себя спасти.

          Спасти Гения!"



           ...