Наиподробнейший портрет гадины. Спасти Гения...

ТО  ЧТО  ВИДЕЛИ  ТОЛЬКО  ДВОЕ...

(расссказ из Мета-Вселенной повести "Спасти Гения..." — "ЗАДАЧА НЕПОСИЛЬНАЯ ДЛЯ МНОГИХ...")


               «В один замечательный денёк, уже в ходе кропотливейшего редактирования второй главы нашей удивительной повести о дерзком побеге Линь-Лао из лагеря подготовки штурмовиков, нам показалось... вернее же будет сказать… мы преисполнились полнейшею уверенностью, что ввести в наше повествование сего персонажа тогдашней лагерной реальности надобно, ну вот просто...
Просто необходимейше как.
        Хотя сие... будет отнюдь не глотком чистого воздуха…
Скорее совсем напротив.
Однако…

        Без наиподробнейшего во всех детальках описания Сущности этого двуногого, да не поименуем же мы его человеком, таким, как мы его узрели, атмосфера распрекраснейшего того лагерочка будет иметь... ну скажем, не вполне достаточную завершенность. Но...
        В процессе доведения уже сего повествования до уровня соответствующего должному, мы вдруг... вернее же совершенно закономерно, ибо железная логика вкупе с беспристрастным, как нам отчего-то думается, взглядом Даоса, не оставляли нам, ах, как сие прекрасно, никакого выбора, продолжили уже вполне оконченный рассказ.
        И то, истинное окончание, коего мы совершеннейше не ожидали, наглядно показало нам, простит же нас читатель верный наш за сии банальности... показало как всё же мал и тщедушен человек в сравнении с его исключительнейшим мнением о себе.
        И после того, как нас ожидаемо испугали и весьма озадачили выводы к которым мы пришли в ходе писательских размышлений, рассказик сей распрекраснейший стал вполне себе зрелым юношей, да и зажил себе, само собою, уже вполне отдельным существованием.

         Итак…
         Как говаривали в эпоху Великой Империи:
       - Прошу любить и жаловать…

         КИ-РИ-СА...

 
                Он появился в барачной нашей земляночке как-то до простецкого обыденно. Хотя это его по...
явление выглядело само по себе довольно странно…
          Странно… и неожиданно.
          Вот так вот, взял… И появился.
...под вечер второго дня пребывания безвинно приговорённых в том лагерке подготовки их, позволим же себе неимоверно жестоко пошутить, к скорейшей их гибели.
          Оп-ля! И он уже заправляет второй ярус самой дальней от входа шконки, той, что почти что примыкала к зап'асному выходу из той норы, вернее же сказать… к грязной дощатой стенке того выхода...

          Никто у него ничегошеньки не спрашивал…
Да и не до того было людцам, кои пробовали лихорадочнейше способиться к жестчейшим условиям в новой для них весьма злосной среде, скажем же здесь... новейшей дейсности, а вернее же будет отметить, к отсутствию там всяких людских условий.
          Виду он был настолько обыденного, здесь нами разумеется именно то, что его приятие остальными, извинимся же перед читателем верным нашим за употребление столь модного словца, было столь индиферентным, что вот так вот, одномоментнейше, закрадывалося мнение, не обитал ли он как-то ранее здесь и до них, до сего нового улова подневольных рекрутов.
          Да уж и манера двигаться его, хотя и немного, почти, едва пометно, суетливая, словно бы он только только стащил парочку сухариков с табуреточки дежурствовавшего в землянке, отложенные тем для себя на ночь… и тем не менее манера, как бы это не слышалось странновато… чуть ли не почти что хозяйская.
Что вполне ощущалось полнейшим спокойствием, и такой себе, не агрессивной тихой внутряною уверенностию…
          В совокпности разного всем обликом своим он напоминал более всего старшего по хозяйственным нуждам, совершеннейше уживчивого, и до какой-то собранной равнодушности лояльнейшего ко всему, ну если бы хоть кто-нибудь из пидстаркуватых новобранцев, своими утомлёнными от дичайшей дикости происходящего глазками, смог бы то приметить.
          У него были, прямо... ну до какого-то неприличия ухоженные ручищи... сиречь сами длани, хотя с виду довольно таки крепчущие, как и пясти, почти что не   имеющие накожной волосатости, будто у девицы, ну или же отрока, кожа лица его до невозможности холёная с... до дивности здоровенькими и плотными кровами. Слаживалося дивное мненьице, что такая вот кожица кроет с одинаковостью всё его крепенькое, словно у весьма зрелого юноши тело…
          Хотя с виду он был годков сорока…
          Или сорока семи.
          А то и пятидесяти… двух.
          И то было, как и всё прочее, довольно-таки странненько, но вот он ну никак не смотрелся как-то вот явно, на какие-то определённые годки. Однако же выглядел вполне себе свежеько, будто бы никто его и не умыкал со сумеречных улочек родного городишки, тем паче с биениями, будто бы он скоротал прекраснейшие деньки свои досужие с послушнейшей девицею.
          Однако…

          Не глядя на все те деталюшки, и даже думается отчего-то... что как раз  и благодарствуя именно им, вот как-то... каким-то, да простит нас вновь читатель верный наш за очередной, ну скажем так... парадоксальный тавтологизм, каким-то совершенно невообразимым образом, в облике своём он более всего напоминал одну хитрую и злобную маленькую звершку…
Причём, отчего-то, почти что всем обитателям подземного того барачка.
          Посему, совершеннейше никак не сговариваясь, ему дали, как и всем иным, по уже сложившейся военной, посмеёмся же над такою глупостию как давать подзывные приговорённым, боевой традиции, соответствующий его виду подзывной.
                Ки-Ри-Са.
               
                Да… Его выдавали глаза.
...слегка чуть более внимательные чем это можно было бы наблюдать у остальных невольных обитателей того шконошного райка…
Немного, как бы поточнее выразиться, буравчистые что ли, ну так… самую малость, весьма цепко удерживавшие взгляд, и очень похоже на то, что подробнейше считывавшие мимику любого с кем ему приходилось общаться…
         А общался он на совершенно разнообразнейшие темы...
         На все.

         На все, какие затрагивали случайные, а можно вполне предположить что и спровоцированные им собеседники...
         Ах, да…
         В  основном он слушал.
         Очень внимательно…
...немного наклонив голову влево, и слегка вперёд, словно бы внимательно прислушиваясь к наималейшим деталям сказанного... так, словно бы он сразу как бы соглашался абсолютно со всем тем, что он мог бы услышать от треплющегося обо всяком болтуна, или же напротив, от человека, который аккуратнейше, и с крайней осторожностью высказывал своё мнение по какому либо моменту, лишь иногда задавая, такие себе, незначительные наводящие вопросики, незаметно перенаправляя нить разговора в интересующую его сторону.

         Но, ах, жалость, как бы он не старался выглядеть тишайше незаметным и безмятежно своим для окружающих, был там один замечательный человечек, хотя имеется предположение, а скорее всего так оно и было, их было больше одного, по меньшей мере — двое.
         Но про человека распрекраснейшего того другого мы расскажем когда нибудь отдельно. В особом рассказе…которому уже нашлось идеальнейшее название, как только мы замыслили его описать:
        “Мастер, который не ведал о своём мастерстве…“
         Ну а кто был первым в сем махоньком списочке, нам думается, наш вдумчивый читатель распрекраснейший уже догадался...

         Да. Тем первым, хотя может всё же… и вторым, или даже, посмеёмся же беззлобно над тем вместе, О, Боже... третьим, ибо в таких вещах нами совершеннеше не рассматривается такая категория подачи себя как пафос, был всё же наш замечательный Лао...   
         Наш умничка Лао.
         Он, всё же, немножко, ну самую малость, скажем так, видел Суть вещей, ну и людей, само собою, ежели не имел такого желания как закрыть на что-то свои прекрасные наблюдающие за всем со спокойствием и неотвратимостью Неба глазки.
         И, разумеется, вывод, сделанный на основании тех распрекраснейших наблюдений был совершеннейше однозначен…

         Крыса! Стукач.
         Информатор администрации лагеря.
Либо же, что скорее всего, кого-то конкретного, в чьи обязанности, или же сформулируем сие поточнее, свод деятельности, входило знать, и по возможности безусловно максимально, всё обо всех новоприбывших,,,
ну и далее в течении всего времени их пребывания в лагере будущих смертников.
         А то, что он на занятиях по якобы обучению военной премудрости заведомо приговорённых, почти, как приметил наш зоркий философ, не вёл записей, либо же примитивнейше изображал то...
      ...то, что он как-то… слишком уж гладенько, в отличии от остальных, получал свою порцию баланды…
      ...то, что он немножечко более свободно, и вполне расковано, по отношению к остальным, вёл себя, да и передвигался по территории лагеря, в особенности в тёмное время суток, словно бы давно уже изучил все там неровности, пеньки, и прочие детальки…
      ...то, что он, как бы поточнее сказать, каким-то чудом, совсем, ну никак не пересекался, ну вот совершеннейше, ни с одним из старших, словно бы они его абсолютно не замечали, ну вот невероятнейше как, так, словно бы он сам был составной частью самого лагеря, либо же, скажем так, лагерной данности...
         Всё это лишь только подтверждало точечный однозначный вывод нашего замечательного умника…

         Крыса.»
      
        «И только потом... Много месяцев спустя...
         Почти что девять.
Когда, почти что восстановившийся после своего невероятного побега, почти что во всех своих областях, и направлениях бытия своего, теперь весьма непростого, замечательный писака наш подробнейше описал ту тварюшку, и уже будучи в процессе очередного редактирования последнейших строчек кое-где уже обнародованного распрекраснейшего рассказика того, словно бы освобождаясь, и отпуская в Ничто последние воспоминания о мерзком том существе, перед тем, как уходящий последним инфернальный завиток почти уже схлопнулся в точку...
за пол мига до того, как она и сама исчезнет, он вдруг…
Похолодел.

         В безжизненности  пустоты  межзвёздного пространства.
Ощутив жутчайшим пронзающим сквознячком стальное холодное равнодушие двигающегося поперёк горла лезвия опасной бритвы.
         Двигавшегося. Тогда

         Одежда.
         Крыса не снимал её. И даже не расстёгивал…
Даже на время сна.
         Его бушлат...

      ...какой к чюрту бушлат, когда на всех остальных были армейские зимние куртки!
         Бушлат выгоревшего защитного цвета, закрывающий нутро его прежестким коконом, неизменно был застёгнут на все пуговицы.
И сидел на нём так плотно, словно под ним была другая, совсем другая верхняя одежда.
         Другая!
   
         Охвативший Лао просто мистический ужас на пару мигов буквально парализовал всё за долю секунды одичавшее существо нашего тонко чувствующего.
         Ах вот же... надо же... вот так вот… По самому краю.
Дао помалкивало.  Оно потерпело невыносимое фиаско.
       - Ну да, куда мне, я ведь не Мастер… горько подумал спасший Гения…

         Куратор!
         Смотрящий от Системы.
         Смотрящий...
         За чем? За кем?
         Значит...
         Вернее Главное...
         Не за мной.
         Выходит Муль-Джик? Кось-Джя...
До жути похожий на заранее попрощавшегося с жизнью, личность умершую до смерти тела… Хм, дивно… Хотя… Ай да, Кось-Джя, а я ведь чувствовал...
         Или нет, всё же, скорее… весельчак рубаха-парень, Сань-Джя, коего мы почти в конце первого, как оказалось, неоконченного рассказа нарекли “Мастером, который не ведал о своём мастерстве…“.
Который, выходя на ужин из землянки почти последним, сказал Лао, валявшемуся на втором ярусе второй от входа шконки, тщательнейше изображая из себя серьёзно заболевшего, весьма странные слова:
       - Береги себя, Сан-Тин-Янь-Гоу, ты нам ещё пригодишься!
...будто бы наверняка знал. Знал, что именно задумал этот умница.
         Кто же из них представлял такую страшнейшую угрозу для Системы, что она так испугалась? И каким знанием… Или умением? А если оба?
В спайке...
         Но такой вот конструкт, даже из человеческого материала, исключительно на двух базисах не имеет в нашем мире совершеннейше никакой устойчивости. Нужен третий.
          У Лао в груди резко похолодело. Снова…

          Бездна…
          Словно бы разверзлась пред стопами мыслителя нашего, и он начал безвозвратнейше туда соскальзывать…
          Боги!
          Мы трое, по видимому, были частями какого-то… какого-то великолепного замысла!
          Чьего…

          Конечно же Создателей!
          Значит это не Они помогали мне?
       ...не Они инициировали мой побег.
          Тогда…

       ...тогда это сам Поющий Изнутри!
          Мой Гений…
          Мой внутренний умничка.
          Он сам спас себя. Моими руками...
          И ногами.
Озорно улыбнулся Лао-Линь.
          А что же Создатели?
          Они просто не стали мешать.
          Ибо нет для нашей Вселенной замысла лучшего в Мире нашем, чем Спасти Гения,
даже если замысел тот принадлежит всего лишь одному единственному Внутреннему ребёнку.

          И весь тот рассказ с подробнейшим портретом той жутчайшей гадины…
как нам отчётливейше сейчас видится...
и сам невероятнейший побег Лао-Линя, Сан-Тин-Янь-Гоу...
Сан-Тин-Янь-Гоу Великолепного!
...были только Поводом…
Всего лишь поводом.
Очередным поводом...
как и те, что были ранее...
и те, что предстоят ещё...
...всего лишь поводом к совершенствованию своего уникального Мастерства.
Как всегда...
Как и любой другой повод.
А главное...
          Поводом к созданию нового Неоспоримого Тезиса:
 
         "Ваш Гений...
       ...всегда найдёт выход из любой ситуации.
          Обязательно.
          Только не мешайте ему.
          Не мешайте ему спасти себя.

          Спасти Гения!"

          Спасти Гения.»




           ...