Глава 2. Гость это тот, кого не ждали

Их взяли быстро.
Обидно быстро. Макс потом скажет, что это была худшая логистика в его жизни. Алиса скажет, что это было красиво. Егор скажет, что это исторически достоверно. Лёха скажет: «Ну а чо, нормально же посидели». А Соня просто скажет: «Я вас ненавижу» — и это будет точнее всего.
Кот ничего не скажет. Он уже сидел в мешке.
________________________________________
Половцы окружили их без криков и без суеты — просто взяли в кольцо, как берут в кольцо глупых овец, которые сами пришли к костру. Семеро всадников оказались не семью всадниками, а двадцатью. Двадцатью очень серьёзными, очень бородатыми и очень пахнущими дорогой людьми с луками наготове.
Старший — сухой, жилистый, с седой бородой в две пряди — объехал их кругом и остановился напротив Егора.
Сказал что-то короткое, гортанное.
Егор открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Я... — начал он. — Я не понимаю.
Старший поднял бровь. Потом посмотрел на Макса. Макс молча показал пустые руки. Посмотрел на Соню. Соня подняла ладони и сказала очень вежливо:
— Я ничего не трогала. Честно.
Посмотрел на Алису. Алиса как раз дорисовывала на рукаве своей куртки половецкий орнамент — она успела подсмотреть, пока их вели.
— Это традиционный, — сказала она с достоинством. — Я уважаю вашу культуру.
Старший посмотрел на Лёху.
Лёха улыбнулся и протянул руку:
— Лёха. Очень приятно.
Старший посмотрел на его руку. Потом на Лёху. Потом сделал жест, и Лёху аккуратно, но твёрдо взяли за плечо с двух сторон.
— Ну а чо? — Лёха пожал плечами, ничуть не смутившись. — Погнали.
Их посадили на лошадей — по двое на одну, на удивление бережно, — и повезли на юг. Кот ехал в мешке у седла старшего и периодически оттуда ворчал.
— Я вам что, такси? — доносилось из мешка. — Опять Лёха нажал на кнопку, да? Чтоб я ещё раз согласился на эту авантюру...
Старший несколько раз оглядывался на мешок, но ничего не говорил. Воины рядом переглядывались. Егор смотрел на них во все глаза и шептал Максу:
— Слушай, это правда. Это всё правда. Они настоящие. У них стремена как в летописи. Ты видишь стремена?
— Егор, — Макс вздохнул. — Я вижу лошадь. Мне этого хватает.
— У них сёдла как в «Слове о полку Игореве», понимаешь? Это то самое время!
— Егор, у меня завтра семинар по физике, — напомнил Макс. — Меня сейчас не история волнует, а то, что я стою на лошади, которую держит человек, который точно не готов отпустить меня на семинар.
Егор замолчал. Потом тихо, с уважением, произнёс:
— Это половцы. Настоящие.
— Отлично, — сказала Соня с соседней лошади. — Спасибо, Егор. Теперь я знаю, кого именно мне всю жизнь не хватало.
________________________________________
Степь кончилась к вечеру.
Сначала появились дымки — много, густо, над рекой. Потом — шатры. Белые, серые, чёрные, они стояли в низине, как большие грибы после дождя. Между ними ходили люди, горели костры, пахло варёным мясом, дымом и чем-то кислым — кумысом, догадался Егор.
Их провели через весь лагерь.
И это была самая долгая прогулка в их жизни.
Дети выбегали смотреть. Женщины вставала у шатров и что-то говорили друг другу. Воины у костров поднимали головы. Через лагерь тянулся шёпот. Все смотрели на них — на пятерых чужих людей в странной тонкой одежде (у Алисы на куртке был орнамент, у Макса — логотип, у Лёхи — дырка на локте) и на мешок, из которого временами доносилось ворчание.
Один мальчик лет семи подбежал близко, посмотрел на джинсы Сони, потом на её кроссовки, потом восторженно сказал что-то по-половецки и убежал.
— Он сказал, что у неё ноги, как у степной антилопы, — тихо перевёл Егор.
— Спасибо, — сказала Соня. — Это лучшее, что сказали мне за сегодня.
— Только, кажется, он имел в виду не совсем комплимент.
— Конечно, не комплимент. Когда это мне говорили комплименты.
Старшего звали — Егор расслышал — Туган. Он привёл их к большому шатру в центре лагеря и, спешившись, сказал что-то охране. Потом обернулся к пленным и впервые за весь путь улыбнулся — коротко, одними глазами.
— Князь? — спросил Егор, показав на шатёр.
Туган покачал головой. Сказал одно слово.
Егор побледнел.
— Что? — Макс напрягся. — Что он сказал?
— Хан, — прошептал Егор. — Это не князь. Это половецкий хан.
— И это плохо? — уточнил Лёха.
— Это очень плохо, — Егор сглотнул. — Если это тот хан, о котором я думаю, то он держал в плену самого Игоря Святославича. Ну, до побега.
— О, — Лёха кивнул. — Значит, у нас будет побег. Круто.
— Лёха, — сказала Соня. — Мы не Игорь.
— Мы тоже можем побежать.
________________________________________
Шатёр внутри был тёплым и большим. В центре горел очаг, дым уходил вверх через отверстие. По краям — ковры, подушки, шкуры, сундуки. На самом почётном месте сидел человек лет пятидесяти — тяжёлый, с проседью в длинной бороде, в дорогом халате, с широким поясом. Он не встал, когда они вошли. Просто смотрел.
Перед ним на ковре лежали какие-то вещи.
Лёха машинально посмотрел на них — и всё понял раньше всех.
На ковре лежал будильник.
Старый советский будильник с двумя латунными колокольчиками. И кнопкой.
Хан поднял его двумя пальцами и покачал.
Лёха очень, очень медленно выдохнул.
— Это моё, — сказал он вежливо.
Хан посмотрел на него. Потом на будильник. Потом снова на Лёху. Сказал что-то короткое и явно насмешливое.
— Что он сказал? — прошептал Лёха, не двигаясь.
— Он спросил, — Егор сглотнул, — зачем тебе плоский камень, который звенит.
Лёха посмотрел на будильник. Будильник посмотрел на Лёху (в общем смысле этого слова — у него не было глаз, но все почему-то почувствовали, что он смотрит).
— Это не камень, — сказал Лёха. — Это время.
Хан усмехнулся. Положил будильник рядом с собой. И махнул рукой — увести.
Их увели.
Кот, которого вытряхнули из мешка у входа, остался сидеть на ковре, глядя прямо на хана.
Хан посмотрел на кота.
Кот посмотрел на хана.
— Ну что уставился, — сказал Кот по-русски и очень недовольно. — Не видел морехода, что ли.
Хан не понял. Но что-то его насторожило. Он накрыл будильник рукой.
Кот фыркнул, повернулся хвостом и пошёл к выходу. На выходе он обернулся и сказал:
— Ничего, завтра у тебя этого камня не будет. Я вам не такси. Но уж если взялся, то везу.
И вышел в вечернюю степь, где его ждали пятеро очень уставших людей и одна очень незавидная ночь.