Конструкт

Конструкт

Космос никогда не был дружелюбным, что бы там ни пели в рекламных голограммах Транс-Галактической Корпорации. Космос — это просто колоссальный вакуум, которому абсолютно плевать, из чего сделаны твои лёгкие и сколько кредитов тебе недоплатили за этот рейс. Он не злой и не добрый. Он просто ждет, когда ты совершишь ошибку. Или когда усталость металла в обшивке твоей лохани превысит критическую отметку.

В рекламных роликах вам всегда показывают белоснежные лайнеры, улыбающихся стюардесс и сияющие туманности за панорамными стеклами салонных палуб. Но они умалчивают о запахе масляного хладагента, который годами въедается в кожу, проникает в поры и не вымывается даже под жесткими струями технического душа. Они молчат про тошнотворный вкус синтетической белковой пасты, превращающейся во рту в мокрую вату. И уж точно никто не рассказывает про мелкий, противный зуд в суставах, возникающий от постоянных перепадов искусственной гравитации, когда экономия топлива заставляет автоматику стравливать мощность компенсаторов на пару процентов ниже нормы.

Зато корпоративные буклеты очень любят писать про романтику далеких звезд и романтику освоения ресурсов. На деле вся эта романтика упирается в ржавые гайки, протекающие сальники гидравлики и забитые фильтры регенераторов воздуха, которые приходится чистить вручную, потому что дрон-сервисник снова сгорел. Космос за пределами освоенных секторов является просто огромным, замерзшим кладбищем, где каждый второй астероид носит имя какого-нибудь неудачливого корыта, потерявшего ход из-за банального короткого замыкания.

Я работаю старшим бортинженером на научно-исследовательских и транспортных судах уже пятнадцать стандартных лет. За это время я усвоил одну простую истину, что люди самый ненадёжный элемент в любой технологической цепочке. Проводка из сверхпроводящего сплава может служить веками, если её не трогать. Гравитационный компенсатор честно гасит перегрузки, пока в него залито рабочее тело. А вот человек ломается от малейшего сквозняка, спивается от скуки на третьем месяце дрейфа или совершает феерическую глупость просто потому, что у него, видите ли, «стресс».

Наш нынешний контракт на научно-исследовательском судне «Велерик» с самого начала отдавал душком. Корпорации понадобилось перебросить три сотни шахтеров в глубокий сектор на окраине системы, а заодно дать группе яйцеголовых возможность поковыряться в каком-то древнем мусоре. Дело в том, что месяц назад на безымянном ледяном астероиде в секторе Завесы они наткнулись на мёртвый кремниевый объект. Никаких тебе зеленых человечков или сверкающих тарелок, а просто кусок инородной скалы, проросший изнутри геометрически правильной, кристаллической сеткой, которая генерировала странный радиошум. Вместо того чтобы выбросить находку от греха подальше, руководство приказало погрузить её в герметичный исследовательский трюм для изучения. Биологи и физики прыгали от радости, рассуждая о «первом неорганическом сигнале». Я же тогда просто выставил параметры изолирующих полей трюма на максимум и заставил парней перепроверить заземление. Мне за восторг не платят. Мне платят за то, чтобы реактор работал ровно.

Шахтеры, кстати, обо всем этом даже не догадывались. Их загнали в капсулы анабиоза, понизили метаболизм до абсолютного нуля, превратив в штабеля живого сырья, и забыли до прибытия. Меньше ртов, меньше расхода кислорода и пищевого концентрата. Чистая экономика.

В составе нашей вахтенной команды, не считая замороженного груза, было всего пять человек.

Капитан Джей Борг, старый флотский сухарь, у которого вместо совести, кажется, был вшит устав Корпорации.

Борг был из тех людей, кто пережил Войну за Внешние Колонии. Он не любил об этом говорить, но шрамы и привычка автоматически просчитывать траектории отступления в любом помещении выдавали военное прошлое. Я однажды видел его личное дело. Там, в самом низу длинного списка заслуг и благодарностей, имелась одна короткая строчка: «Участник обороны станции Кронос-12. Единственный выживший из командного состава».

Кронос-12 взорвали сепаратисты двадцать лет назад. Погибло больше трех тысяч человек, в основном гражданские. Борг тогда был молодым лейтенантом, отвечал за системы жизнеобеспечения. Он продержал атмосферу в уцелевших секторах ещё восемь часов после взрыва, пока не пришла помощь. Спас двести шестьдесят человек.

После этого он стал таким, каким я его знал. Жестким, негнущимся, помешанным на уставах и протоколах. Для него корабль был не просто машиной, а живым организмом, за который он нес личную ответственность. Каждый член экипажа становился частью этого организма. И если требовалось пожертвовать одним ради спасения остальных, Борг делал это без колебаний. Не из жестокости, а из холодного расчета.

Я его уважал. Не любил, нет. Но уважал. Потому что знал, что если что-то пойдет не так, Борг будет стоять на мостике до последнего. Он не из тех, кто первым бежит к спасательным капсулам.

Офицер безопасности Марлен, профессиональная ищейка с модифицированной реакцией и тяжелым армейским прошлым. Она смотрела на всех нас как на потенциальных мятежников или покойников. Как-то так.

Доктор Майло, биолог, копающийся в своих синтетических культурах и рассуждающий о всякой заумной чуши. Циничная тварь, если честно, но дело свое знал.

И Ксю. Ксения.

Ксю была младшим научным сотрудником и по совместительству моей главной уязвимостью на этом ржавом корыте. Она принадлежала к категории «дизайнерских детей». Её родители выложили целое состояние за пренатальную генетическую коррекцию еще в утробе. В итоге получился идеальный биологический продукт. Безупречная симметрия лица, фарфоровая кожа, которая не бледнела даже от корабельного люминесцентного освещения, и неестественно чистые, светло-голубые глаза. Она выглядела среди наших замасленных переборок как античная статуя, случайно попавшая на свалку металлолома. При этом у неё были блестящие мозги, хотя её детская вера в то, что наука способна объяснить и приручить всё на свете, меня откровенно раздражала. Но когда она засыпала на моем плече в каюте после двенадцатичасовой смены, я забывал и про цинизм, и про Корпорацию.

Собственно, моя работа заключалась в том, чтобы этот трехсотметровый кусок титана и композитов не развалился на части в паре парсеков от цивилизации. И я справлялся. До сегодняшнего дня.

***

Взрыв произошел без предупреждения. Никаких сирен, никаких предварительных скачков напряжения в сети. Просто в один момент палуба ушла из-под ног, а гравитационный удар такой силы, что у меня едва не лопнули барабанные перепонки, швырнул лицом в приборную панель правого распределительного щита. И я отключился. Не знаю, на сколько. Может, на пару минут, может, на четверть часа.

Когда я открыл глаза, во рту стоял солоноватый вкус крови, а левый глаз заливало чем-то теплым и липким. Рассек бровь. Мелочь, но неприятно. Вокруг царила противоестественная, густая темнота, какую можно встретить только в глубине заклинившего технического отсека. Аварийное освещение не загорелось. Это был первый плохой знак. Защитные реле должны были сработать автоматически за сотые доли секунды. Если они сдохли, значит, магистральные кабели либо перебиты взрывом, либо главный генератор выдал критическую дугу и выжег подстанции.

Я нащупал на поясе диагностический планшет, вытащил его из чехла и активировал ручной режим. Экран мигнул, залив мои руки тусклым фосфорическим светом. Прибор работал на автономном изотопном элементе, так что электромагнитный шторм ему был не страшен.

Я запустил сканирование локальной сети и сразу же наткнулся взглядом на верхнюю строчку интерфейса. Там, в рамке критических уведомлений, пульсировал багровый таймер обратного отсчета, расчет бортового ИИ на основе тензора приливных сил темной звезды.

03:00:00.

02:59:59.

02:59:58.

Три часа. Ровно три часа до полного исчерпания эксплуатационного ресурса конструкции.

— Твою мать, — прохрипел я, вытирая кровь с лица рукавом комбинезона.

Голос прозвучал совсем глухо. Вентиляция стояла. Воздух уже начинал казаться тяжелым, наполненным запахом горелой изоляции.

Планшет выдал куцую телеметрию. «Велерик» сорвался с орбитального вектора. Похоже, из-за аварии в реакторном или двигательном отсеке нас выдернуло из подпространства прямо в гравитационный колодец нестабильной темной звезды. Через сто восемьдесят минут приливные силы этой космической помойки достигнут такого значения, что титановые шпангоуты корабля превратятся в кружево. Нас просто размажет по внутренним поверхностям отсеков, а потом превратит в поток элементарных частиц. Требовалось срочно запускать маршевые двигатели и уходить на безопасный курс. Если они, конечно, еще целы.

Я поднялся, держась за деформированный поручень. Металл под моими пальцами показался мне странным. Он не был холодным, каким полагается быть палубной переборке при отключенном термоконтроле. Он был чуть теплым. И слегка вибрировал. Возможно, остаточный резонанс от гидравлического удара или сброса давления в смежных магистралях.

— Командный мостик, говорит Ян, коснулся я пальцем коммуникатора на шее. — Кто-нибудь меня слышит? Капитан? Марлен? Ксю?

В ответ раздался лишь плотный, многослойный белый шум. Но среди этого радиомусора я уловил странную ритмику. Это не были обычные статические помехи. Звук напоминал синхронное, частое щелканье металлических реле или сухой стрекот кремниевых пластин. Видимо, проводку закоротило знатно, так что импульсы бьют по частотам связи.

«Связи нет. Субвекторный передатчик мёртв. Просто отлично».

Что конкретно стало всему причиной, сейчас задаваться смысла не имело. Главное запустить эту посудину вновь, а остальное уже потом.

Я вытащил из настенного зажима индукционный резак, мой основной рабочий инструмент, способный за секунды расплавить дюйм броневой стали направленным высокочастотным полем. Проверил индикатор заряда. Сто процентов. Хоть что-то позитивное. Еще я закрепил на бедре баллон с крио-спреем, который мы обычно использовали для экстренной заморозки лопнувших гидравлических магистралей под давлением.

Следовало пробиваться к мостику, искать Ксю и остальных, выяснять, что за взрыв разворотил нам системы. Если автоматика заблокировала переборки, то мне придется выжигать шлюзы вручную. Шансов на то, что главный реактор выдаст достаточный импульс для маневра уклонения, было немного, но сидеть в темноте и ждать, пока гравитация превратит меня в мясной фарш, я не собирался. Циники долго не живут, если они не умеют шевелить задницей, когда пахнет жареным.

Я подошел к тяжелой гермодвери, ведущей в главный коридор жилого модуля, и направил луч фонаря на гидравлический замок. То, что я там увидел, заставило меня на секунду застыть. Замок не был деформирован ударом. Он выглядел дико.

Стальной корпус распределительной коробки словно расплавился, но не стёк вниз, а разошёлся в стороны, образуя сложнейшую, геометрически идеальную сетку из тончайших металлических нитей. Эти нити фрактальными узорами врастали прямо в пластиковую изоляцию соседних кабелей. Это выглядело так, будто тяжелый палубный металл под воздействием неизвестного физического поля или направленного высокочастотного разряда перекристаллизовался, сымитировав структуру какой-то сложной полупроводниковой платы. Я никогда не видел, чтобы сплавы так вели себя при плавлении. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, которое я тут же задавил. Не время для загадок.

— Что за чертовщина… — тихо произнес я, наводя на замок индукционный резак.

Прибор завыл на высокой ноте, выпуская узкий луч слепящего фиолетового пламени. Борьба за выживание началась, и судя по тому, что приборная панель под моими ногами продолжала едва заметно пульсировать, правила в этой игре устанавливали не мы.

***

Я сделал глубокий вдох, сразу же пожалев об этом, так как горло обожгло сухим и терпким жаром. Взрыв уничтожил не просто часть систем, он нарушил привычную структуру самого пространства внутри нашего сектора. Под ногами что-то суховато пощелкивало, словно внутри палубных плит лопались крошечные, неосязаемые пузырьки воздуха.

Профессиональный инстинкт, выработанный за годы работы в технических трюмах, заставлял меня отмечать мельчайшие детали. На стенах коридора, прямо поверх заводской серво-эмали, проступали странные, маслянистые разводы. Они складывались в правильные геометрические фигуры, похожие на сотни мелких, плотно подогнанных друг к другу сотов. Я провел пальцем по такой поверхности. Эмаль стала шершавой. Она утратила гладкость и превратилась в нечто, напоминающее кремниевую подложку микросхемы.

Индукционный резак, штука надежная, как гидравлический пресс. Он не рассуждает о физических аномалиях, он просто выдает три тысячи градусов направленной плазмы.

Тонкая металлическая паутина, опутавшая замок гермодвери, сопротивлялась на удивление неохотно. Сплав не стекал каплями, а буквально испарялся с сухим, свистящим шипением, оставляя в воздухе тяжелый запах паленого кремния. Когда защелка наконец поддалась, я навалился плечом на тяжелую створку, преодолевая сопротивление заклинивших приводов.

За порогом технического отсека мир окончательно окрасился в цвета преисподней. Магистральное освещение жилого яруса лежало замертво, но местами довольно хаотично, через каждые три-четыре плафона, пульсировали багровые лампы аварийного контура. Красный свет выхватывал из темноты длинную кишку центрального коридора, превращая её в подобие внутренностей какого-то доисторического ящера. На полу лежали глубокие, резкие тени от свисающих из-под потолка жгутов проводки.

Вентиляция здесь тоже не работала, но по ногам тянуло странным сквозняком, холодным, сухим, неприятным. Планшет на моем поясе вибрировал раз в тридцать секунд, напоминая, что багровые цифры на экране продолжают свой неумолимый бег к нулю. Времени на размышления не оставалось.

Я никого не встретил, пока шёл. Каюта пуста, как и спальни. Не слышно никаких голосов, какие обычно доносились, даже если людей не много. Одним словом, чувствовалось, что произошло нечто плохое.

«Ладно, не думай пока. Всё потом. Главное, отыскать остальных».

До мостика я добрался за десять минут, трижды срезая заклинившие переходы через технические колодцы. Корабль молчал. Ни криков, ни стонов, ни звуков паники. Только где-то глубоко внизу, в районе грузовых палуб, монотонно и тяжело ухало что-то массивное. Раз. Два. Три. Как огромный кузнечный молот, перебивающий тишину.

Гермодверь командного отсека оказалась приоткрыта, так как её намертво заклинило в пазах, оставив щель в полметра. Я протиснулся внутрь, едва не ободрав ребра о титановую кромку, и сразу наткнулся на направленный мне в переносицу ствол крупнокалиберного плазменного пистолета. Он был зажат в вороненой трехпалой гидравлической кисти.

— Свои, Марлен, так что убери пушку, пока ты мне что-нибудь не отстрелила, — буркнул я, даже не дернувшись.

Марлен, наш офицер безопасности, стояла вполоборота. Её правая рука была совершенно нормальной, человеческой, а вот левая, от самого плеча, представляла собой тяжелый армейский кибернетический протез из матового темного композита. Она потеряла конечность четыре года назад в зачистках на рудниках какой-то богом забытой колонии, и корпоративный имплант выглядел грубо, но работал безотказно.

Марлен мазнула по мне профессиональным взглядом, оценив разбитую бровь и резак в моей руке, и со звуком тихого сервопривода опустила оружие.

— Ян, — вздохнула она облегчённо. — Живой. Капитан на левом крыле, пытается поднять резервные аккумуляторы. Связи нет. Наружные сканеры ослепли.

— Ян! Господи, Ян…

Прежде чем я успел ответить Марлен, в меня буквально впечаталось теплое, мягкое тело. Ксю. Она выскочила из-за кресла пилота, где до этого, видимо, пыталась реанимировать бортовой терминал.

Даже в этом багровом кошмаре аварийного света Ксения выглядела так, словно сошла с рекламного пилона элитных колоний. Черный рабочий комбинезон, сшитый из плотной молекулярной ткани, был расстегнут до середины груди. В душном, лишенном вентиляции отсеке это была сугубая необходимость. Ткань туго обтягивала пышный бюст и тонкую талию. Генетики Корпорации честно отработали каждый кредит. Ни единой родинки, ни единого шрама. Идеальный продукт. И сейчас, глядя на её светлую в полумраке кожу, я впервые подумал, что эта безупречность пугает больше, чем темнота за переборкой.

Её тонкие пальцы мгновенно коснулись моего лица, стирая размазанную по щеке кровь. В её светло-голубых, неестественно чистых глазах стоял неподдельный ужас, но в первую очередь она осматривала меня, а не себя.

— Ты ранен? Голова цела? Ян, я думала, тебя завалило в реакторном…

Голос её дрожал, но в нем было столько искренней, отчаянной заботы, что у меня на секунду потеплело в груди. Цинизм, хорошая броня, но против Ксю он всегда давал осечку.

— Цел я, Ксюша. Бровь рассек, ерунда. Мозги на месте.

Я аккуратно перехватил её запястья, заставляя опустить руки.

— Капитан! Что с кораблем?

Из темноты левого навигационного поста показалась тяжелая фигура Борга. Старик выглядел паршиво. Его китель был изодран, на лбу блестел пот, а в руках он сжимал ручной диагностический модуль, который непрерывно пищал на высокой ноте.

— Мы падаем, Ян, — без предисловий бросил капитан. — Нас выдернуло из подпространства. За кормой тёмная звезда, так что гравитационный захват уже сработал. Нам дали три часа. Точнее, уже меньше.

— Я видел таймер, — кивнул я. — Что с двигателями?

— Заблокированы, — подал голос доктор Майло.

Он сидел в углу, уткнувшись в экран серебристого планшета. Тонкий луч диагностического интерфейса подсвечивал очки-линзы. Он лихорадочно перелистывал таблицы телеметрии, хмурясь все сильнее.

— И не просто заблокированы, Ян. Системы управления не отвечают на коды доступа. Автоматика считает, что в двигательном отсеке произошла критическая разгерметизация, хотя датчики давления показывают норму. Точнее, те датчики, к которым я еще могу достучаться.

— Это не просто сбой, — обернулась к терминалу Ксю, и её лицо снова стало серьезным и сосредоточенным. — Ян, посмотри на архитектуру локальной сети.

Я подошел к её пульту и взглянул на голографический экран, который исходил мелкой рябью. По схеме энергоснабжения «Велерика», словно метастазы, расползались черные зоны. Но это были не обрывы проводки. Планшет в моих руках выдавал странную картину. Энергопотребление в этих секторах росло по экспоненте, но приборы на мостике не фиксировали там ни тепла, ни коротких замыканий.

— Энергия уходит в неизвестный канал, — тихо пояснила Ксю, глядя на меня своими огромными глазами. — И это началось с грузового трюма. С того места, где лежал этот проклятый обломок астероида.

— Камень? — резко повернулась к нам Марлен, и её титановые пальцы с тихим металлическим щелчком сжали рукоять пистолета. — Хочешь сказать, эта сраная глыба как-то устроила взрыв?

— Я не знаю, был ли это взрыв.

Майло поднялся, не отрывая взгляда от своего планшета. Пальцы быстро бегали по сенсорной панели, выводя различные иконки с данными.

— Но посмотрите на отчеты из третьего сектора. Там, где лежат шахтеры. Пять минут назад оттуда пришел автоматический лог. Все триста капсул анабиоза принудительно отключены от центрального процессора жизнеобеспечения. Но датчики зафиксировали не смерть людей. Система выдает системный флаг: «стопроцентный расход сопутствующей биомассы».

Я на секунду застыл, переваривая услышанное.

— Что за бред? — переспросил я. — Какая к черту биомасса? Майло, там триста человек. Это рабочие, а не топливо для принтера. Их нельзя «израсходовать».

— Я всего лишь смотрю на показатели давления и веса, Ян! — почти сорвался на крик Майло, развернув ко мне экран планшета, на котором пульсировали красные графики. — Капсулы вскрыты. Но шлюзы сектора заперты. Физический вес самого отсека за последние десять минут увеличился на четыре тонны! За счет чего? Металл палуб уплотняется. Я не знаю, что происходит, но этот кремниевый обломок из трюма… он излучает волны неизвестного диапазона. Похоже, он использует проводку корабля как транслятор. И то, что сейчас происходит в анабиозе… это не авария. Это какая-то целенаправленная структурная перестройка. Мне кажется, что нас разбирают на запчасти, Ян. Вместе с кораблем.

Я внезапно вспомнил фрактальный, проросший замок на технической двери, который недавно выжигал резаком. Металлическая паутина, которая вела себя как живая микросхема. Похоже, догадка Майло была пугающе близка к истине.

В этот момент багровый свет на мостике мигнул и погас окончательно. Мы остались в абсолютной, звенящей темноте.

И сквозь эту темноту, по радиоканалам наших коммуникаторов, снова прорвался тот самый сухой, ритмичный стрекот пластин. Только теперь в нем начали проступать другие звуки. Человеческие голоса. Сотни искаженных, рваных голосов, которые сливались в один монотонный, механический гул. Они не кричали от боли. Они наперебой читали системные коды и математические матрицы.

— Марлен, включай налобные фонари, — приказал я, нащупывая рукоять резака. — Кажется, то, что засело в анабиозе, закончило инвентаризацию и идет знакомиться с экипажем.

— Нам нужно срочно спускаться к грузовым палубам, — пробормотала Ксю, пробираясь ко мне сквозь груду вывалившихся из ниши приборов.

Её голос звучал удивительно ровно, но я все равно видел, как она нервничает. Генетическая коррекция подавляла первичные физиологические проявления паники, не давая подняться уровню адреналина до критических отметок, но разум девочки всё равно находился на грани шока.

— Ксюша, грузовые палубы сейчас перекрыты автоматическими заслонками, — возразил я, осторожно привлекая её к себе и чувствуя дрожь её тела. — Если там действительно произошла разгерметизация или структурный сбой, мы просто откроем путь этой дряни на верхние ярусы.

— Ты не понимаешь, Ян, — перебила она меня, оглядываясь на Борга и Марлен. — В третьем трюме находились не просто капсулы с шахтерами. Ты же помнишь, что там находилась вспомогательная стойка с квантовыми вычислителями для научных модулей. Если астероидный объект вступил в контакт с ними, он получил доступ к библиотекам данных. Он знает всё про конструкцию «Велерика», он знает про особенности нашей анатомии, про состав атмосферы и про схемы всех переборок. Он не просто разрушает корабль. Он строит здесь свой собственный узел связи.

— И для этого узла ему понадобился кальций из костей наших пассажиров, — закончил за нее Майло, вытирая липкий пот со лба. — Боже мой, он использует органику как пластификатор для кремниевых матриц. Это же абсолютный, нечеловеческий прагматизм.

— Стоп! — поднял я ладони. — Это всё догадки. Мы не знаем точно. Может, дело не в том грузе.

— Нет, мы знаем это точно. Данные однозначны. Виновник тот объект, который мы перевозили для учёных.

— Тихо всем! — рявкнул вдруг Борг, и его тяжелая ладонь впечаталась в навигационный пульт.

Старик мгновенно перехватил инициативу. Корабль мог разваливаться на куски, но на мостике всё еще действовал субординационный устав.

— Марлен, секторный контроль. Живо.

С левой стороны раздался резкий, сухой щелчок. Марлен активировала налобный поисковый прожектор своего армейского шлема. Плотный, хирургически белый луч света разрезал темноту мостика, выхватив из нее тучи поднявшейся пыли и наши бледные лица. Следом щелкнули фонари остальных.

Офицер безопасности уже не смотрела на пистолет. Её левая кибернетическая рука двигалась с едва слышным, хищным жужжанием сервоприводов, а титановые пальцы быстро перенастраивали частотный фильтр на тактическом планшете, закрепленном на предплечье.

— Частота триста сорок мегагерц, — отрывисто доложила она, вскидывая оружие стволом к потолку. — Это не внешняя глушилка, капитан. Сигнал идет изнутри корабельной сети жизнеобеспечения. Они используют коаксиальные кабели как антенную решетку.

«Они, — мысленно повторил я. — Или оно?»

В наших коммуникаторах продолжал выть этот жуткий, рваный хор. Звук был до того неестественным, что бросало в дрожь от всего этого. Да, это была каша из сотен человеческих голосов, но в них не было ни капли жизни. Мужские, женские, хриплые, чистые, они перебивали друг друга, захлебывались статикой, выплевывая в эфир бесконечные ряды цифр, обрывки системных логов «Велерика» и какие-то дикие, ломаные тригонометрические формулы.

«… ноль-один-ноль… синус угла падения ко ко контура… сорок две единицы давления… системный сброс… вектор смещения тридцать семь сотых…» — монотонно бубнил чей-то далекий, мертвый бас, содрогаясь в такт стрекоту.

— Масса покоя…

— Избыточное давление в третьем контуре…

— Кальций-сорок…

— Интегрировать сегмент…

— t-минус двенадцать минут…

— Sin… cos…

— Косинус угла падения…

— Извлечь… извлечь… извлечь…«—

— Что они несут? — прошептал Майло. — Что это за цифры?

Он прижал ладони к наушникам своего шлема, и его лицо в свете фонарей казалось серым, мёртвым.

— Там нет живых операторов. Частотная модуляция фиксирует… Господи, это просто перебор сотен тысяч вариантов. Сеть захлебывается от вычислений! Они что-то считают через наши передатчики!

— Заткнись, Майло, — бесцеремонно отрезал Борг.

Капитан повернулся ко мне.

— Ян, как технарь технарю. Если автоматика третьего сектора заблокирована, мы можем изолировать палубу физически? Отрезать к чертям кабели питания, чтобы обесточить этот улей? Потому что, судя по графику, это нечто направляется к реактору.

Меня передёрнуло от осознания того, что если бы я остался там, то уже бы повстречался с этим существом… не знаю даже как назвать это.

Я вывел на свой инженерный планшет схему магистральных узлов. Экран рябил, но линии энергоснабжения всё еще просматривались.

— Можем, — вытер я рукавом холодный пот со лба. — В техническом коридоре «Б-12», прямо под анабиозным ярусом, проложены силовые шины правого борта. Если перебить три магистральных кабеля, третий сектор полностью ослепнет и останется без питания. То, что там сейчас ковыряется, потеряет связь с реактором.

— План понятен. Выдвигаемся группой.

Марлен сделала шаг к заклинившему шлюзу, а боевой протез жестко зафиксировал плазменный пистолет.

— Я иду первой. Капитан замыкает. Ян, ты в центре, Ксю за тобой. Майло, держись за спиной Борга и не отсвечивай. Оружие к бою.

— Ян… — совсем близко, у самого уха, выдохнула Ксю.

Дыхание обожгло мне шею. В темноте я почувствовал, как её пальцы сжались на моем предплечье с такой силой, что затрещали пластиковые накладки комбинезона. Генетическая модификация — это ведь не только безупречные черты лица и светло-голубые, пугающе чистые глаза, которые сейчас были не видны. Это еще и плотность мышечных волокон. Если бы Ксю поддалась панике, она могла бы сломать мне лучевую кость, даже не заметив. Но она держалась.

Я лишь коротко кивнул и крепче перехватил рукоять индукционного резака.

— Всё хорошо, милая.

Мы протиснулись сквозь узкую щель заклинившей гермодвери мостика и начали спуск в технические недра «Велерика».

***

Технический коридор «Б-12» встретил нас гробовой тишиной, которая была куда страшнее радиошума в наушниках. Здесь, на нижних палубах, аварийные лампы не горели вовсе. Лучи наших фонарей выхватывали из маслянистой темноты лишь бесконечные ряды труб, гофрированных шлангов и массивных шпангоутов, поддерживающих обшивку корабля.

Темная звезда за бортом продолжала свою невидимую работу. Гравитационные компенсаторы «Велерика» работали на пределе износа, палуба под нашими ногами время от времени мелко вибрировала, будто натянутая струна. Воздух становился всё холоднее, так как система термоконтроля была отключена, а изо рта уже вовсю шел густой пар.

— Ян, долго еще? — не оборачиваясь, спросила Марлен.

Её поисковый прожектор методично сканировал потолок коридора, где переплетались силовые кабели.

— Еще метров пятьдесят, — отозвался я. — За поворотом будет распределительный щит правой подстанции.

— Стоять, — отрывисто рявкнул Борг сзади.

Мы замерли как вкопанные. Марлен мгновенно присела на одно колено, ведя стволом пистолета по сторонам. Мой луч упал на пол коридора чуть впереди.

Там, где стыковались титановые плиты палубы, что-то изменилось. Поверхность металла больше не была гладкой. Она покрылась странной, шероховатой текстурой, напоминающей крупную наждачную бумагу или застывшую окалину. Но самое паршивое, что от стен к центру коридора тянулись тонкие, бритвенно-острые выросты, похожие на стальные иглы. Они прорастали прямо из обшивки, медленно, со звуком едва слышного скрежета, удлиняясь на доли миллиметра в секунду. Корабль буквально ощетинивался изнутри собственным материалом.

— Это нечто перестраивает коридор, — прошептала Ксю за моей спиной, догадавшись о происходящем. — Смотрите на кабели.

Я поднял фонарь выше. Изоляция магистральных проводов была содрана. Вместо нее медь и кремниевые жилы были оплетены тончайшей, фрактальной серебряной паутиной, которая пульсировала тусклым, едва заметным внутренним светом. Это не просто жрало энергию, оно пересобирало саму проводку, создавая новые, непонятные нам логические цепи.

«Чёртов конструкт», — пронеслась в голове ужасная мысль.

— Прорываемся, — бросил Борг. — У нас на таймере меньше двух с половиной часов. Ян, жги шины.

Мы двинулись вперед, осторожно обходя стальные иглы, торчащие из стен, опасаясь от них какого-либо сюрприза. Обошлось.

И тут радиоэфир в наших шлемах сорвался на оглушительный, пронзительный свист. Это был звук перегруженного трансформатора, который мгновенно перешел в частое, сухое щелканье. Щелк. Щелк. Щелк-щелк-щелк.

Сверху, из вентиляционной шахты прямо над нашими головами, посыпалась мелкая металлическая стружка.

— Назад! — заорала Марлен, но было уже поздно.

Тяжелая стальная решетка вентиляции вылетела с мясом, со звоном ударившись о палубу. Из черного проема воздуховода на пол с грохотом обрушилось нечто.

— Осторожнее!

— Назад!

В лучах нескольких фонарей эта тварь выглядела как самый кошмарный, извращенный плод воспаленного инженерного разума. У нее не имелось четкой анатомии. Это была уродливая, асимметричная многоножка длиной метра два, спаянная из кусков корабельной переборки, гофрированных шлангов и… человеческих тел. Основой конструкции служил расплющенный стальной швеллер, к которому толстыми жгутами из перекрученных медных проводов были примотаны три человеческих торса. Видимо, это были шахтеры, так как больше некому. На одном из них еще болтались лохмотья белья с логотипом Корпорации.

Их руки и ноги были сломаны в суставах, вывернуты под неестественными углами и соединены между собой стальными штырями и болтами. Эти сломанные конечности, усиленные металлическими шинами, хаотично и быстро двигались, служа существу множеством уродливых лап. Самое страшное, что у твари не было лиц. Кожа с голов шахтеров аккуратно срезана, а вместо глаз и ртов в черепные коробки были грубо забиты пучки оптических кабелей, которые тускло светились зеленым. Из обрубков шей торчали бритвенно-острые куски листового железа.

Тварь издала жуткий, булькающий звук. Воздух с сипением вырывался из разорванных трахей через металлические трубки, и со страшной скоростью существо рванулась вперед, перебирая своими костяными и стальными конечностями.

Марлен среагировала мгновенно. Её плазменный пистолет выплюнул три слепящих фиолетовых сгустка. Заряды попали точно в центр металлического хребта многоножки. Полыхнуло жидкое пламя, коридор затянуло едким дымом, запахло паленой органикой и раскаленным железом. Один из человеческих торсов на твари буквально развалился надвое, обнажив перекрученные с металлом кости.

Но тварь даже не замедлилась. Отстреленный кусок швеллера с человеческими конечностями волочился следом, соединенный с основным телом силовой серебряной паутиной, которая на наших глазах сжималась, притягивая металл обратно. У нее не было болевых рецепторов. Это была машина.

— Стреляй по суставам, по приводам! — гаркнул Борг, вскидывая свой ручной дробовик.

Тяжелый выстрел грохнул в замкнутом пространстве коридора, как взрыв гранаты. Тварь качнулась, две костяные лапы разлетелись в щепки.

— Ещё! Давай!

Многоножка резко выбросила вперед длинный гидравлический манипулятор, который заменял ей правую переднюю конечность. На конце этого самого манипулятора бешено вращалось бритвенно-острое лезвие, снятое с какого-то ремонтного дрона.

Майло, который от страха застыл посреди коридора, даже не успел вскрикнуть, когда металлическое лезвие с сухим хрустом вошло ему точно под подбородок, выйдя сквозь темя. Биолога буквально пригвоздило к стене коридора. Планшет выпал из рук и со звоном разбился о палубу. Из раны «Кровь хлынула фонтаном, забрызгав переборку, а из пробитого черепа Майло наружу вдруг потянулись тонкие, как волоски, серебряные кремниевые нити, устремляясь к стене корабля. Конструктор начал утилизацию биолога прямо на наших глазах.

— Ян, щит! — закричал капитан, перезаряжая дробовик. — Закрой Ксю!

Тварь уже разворачивала свой манипулятор в мою сторону, а из вентиляционной шахты позади нас послышался новый, нарастающий металлический стрекот. Они реагировали на электромагнитное поле наших фонарей и приборов.

В узком аппендиксе коридора «Б-12» время будто бы загустело, превратившись в липкий, багровый кисель. Смерть Майло не просто выбила нас из колеи, она наглядно показала, что нас утилизировали. Прямо здесь, под завывание рваного радиоэфира, в котором мёртвый биолог уже начинал монотонно начитывать параметры давления в гидросистеме.

Конструктор действовал по классической схеме подавления. Он зажал нас в узком техническом мешке и атаковал с двух сторон сразу, не давая пространства для маневра.

— Тыл! Капитан, сзади!

Марлен среагировала первой. Её налобный прожектор стремительно метнулся назад, разрезая темноту.

— Вижу!

Из пробитого воздуховода, сдирая титановые пластины обшивки, на палубу вывалилась вторая тварь, перекрывая нам путь к отступлению. Эта была компактнее многоножки, убившей Майло, но куда более извращенной.

Этакий плоский стальной диск с круглой крышкой от распределительного люка, по периметру которой Конструктор намертво вплавил три десятка человеческих рук. Руки были отрублены по предплечья, мужские и женские, окровавленные. Отрезки плоти плавно переходили в тусклый, серый металл, словно биологию и сталь сварили на молекулярном уровне. Этот многорукий паук двигался с сумасшедшей, противоестественной скоростью. Сотни пальцев яростно скребли по рифленой палубе, издавая сухой, шуршащий звук.

Марлен вскинула свой плазменный пистолет. Крупнокалиберный ствол рявкнул дважды, выплевывая слепящие фиолетовые сгустки. Заряды попали точно в цель, с мясом отрывая и сжигая целые пучки шевелящихся рук, но диск даже не замедлился. Покалеченные конечности продолжали бешено работать, а на месте выжженных Конструктор мгновенно натягивал новые жгуты проводки из стен. Оружие Марлен было чертовски мощным, но оно наносило точечный урон, а против этой шевелящейся массы плоти и металлолома нужно было что-то фундаментальное.

Паук шел прямиком на нас, вытягивая из центра диска пучок оголенных медных жил, пульсирующих фиолетовыми искрами.

— Я возьму его на себя!

Ксю не осталась стоять на месте. Пренатальная модификация сделала её скелет невероятно прочным, а проводимость нервных волокон ускоренной. Её биологический процессор сработал за доли секунды. Она перехватила тяжелый стальной шкворень, полуметровый кусок крепежного штыря, отлетевший от вентиляционного люка при ударе. Движение было смазанным от скорости.

Когда многорукий диск подскочил для броска, Ксю сделала короткий, хирургически точный шаг в сторону, уходя от фиолетовых искр. Перехватив шкворень двумя руками, она с резким звуком вогнала его точно в центр стального диска, пригвоздив тварь к палубе. Металл под лапами паука лопнул. Несколько мужских рук попытались схватить её за лодыжку, но Ксю жестко наступила на них тяжелым ботинком, так что я даже услышал, как хрустнули кости, смешиваясь со стальной крошкой. Тварь судорожно забилась под её прессом, но Ксю удерживала ту мёртвой хваткой. Светло-голубые глаза были широко распахнуты, а на бледном лбу выступили крупные капли пота.

— Ян, кабели! Жги! Я держу её!

В этот же момент с противоположной стороны коридора раздался оглушительный рев Борга и грохот его мощного дробовика. Первая тварь, та самая огромная многоножка из тел шахтеров, перла прямо на него. Капитан всадил в неё два заряда подряд. Крупная картечь разворотила один из человеческих торсов на хребте существа, превратив его в кашу, но металлическому основанию это не причинило вреда.

Многоножка резко выбросила вперед длинный гидравлический манипулятор с бешено вращающимся бритвенным диском. Борг успел выставить перед собой дробовик, защищаясь. Металлическое лезвие скрежетнуло по оружейной стали, разрезая ствол пополам и выбивая снопы искр. Старого капитана отбросило назад, прямо на ощетинившуюся иглами стену коридора. Несколько стальных штырей, проросших из обшивки, с влажным хрустом вошли ему в спину, намертво зафиксировав его тело в вертикальном положении. Капитан захрипел, изо рта хлынула темная кровь, но он всё еще пытался дотянуться до ножа на поясе. А многоножка уже заносила свой манипулятор для финального удара, чтобы полностью срезать Борга с переборки и пустить на материалы.

— Марлен, держи левый фланг! — заорал я, срывая с пояса баллон с крио-спреем. — Капитану конец! Не подходи ближе!

Инженерный расчет прост. Если металл нельзя пробить, то его нужно сделать хрупким.

— На! Жри!

Я подскочил к многоножке и нажал на гашетку, выпустив струю жидкого азота под давлением в две сотни атмосфер прямо в её центральный титановый швеллер и гидравлические суставы передних лап. Белое, ледяное облако мгновенно окутало существо. Температура упала до критической, обшивка покрылась инеем. Металл твари жалобно звякнул, молекулярные связи внутри него замерзли.

— Марлен, бей по колену! Быстро!

Офицер безопасности, оставив Ксю прикрывать тыл, бросилась ко мне. Левая кибернетическая рука, матовая и тяжелая, рванулась вперед. Она не стала стрелять. Марлен просто нанесла прямой удар титановым кулаком, усиленным гидравлическим бустером, прямо по обледеневшему стыку многоножки.

Звук был такой, словно разбили огромную стеклянную бутылку. Замороженный композит разлетелся на тысячи острых осколков, так что гадина тяжело завалилась на бок. Её манипулятор беспомощно заскрежетал по палубе. От удара на протезе Марлен лопнул один из внешних шлангов гидросистемы, и оттуда закапала темная синтетическая жидкость, но дело было сделано.

Я не стал тратить секунды на разглядывание бьющегося в агонии автомата. Развернувшись к распределительному щиту правого борта, я вогнал луч индукционного резака на максимальной мощности прямо в сердцевину силового узла. Замок коробки уже начал подергиваться серебряной сыпью Конструктора, но плазма резака была сильнее. Фиолетовое пламя взрезало толстые трехжильные кабели.

Вспышка. Коридор озарился яростным зеленым сиянием дугового замыкания. Палуба содрогнулась, и где-то в глубине третьего сектора глухо завыли отключающиеся аварийные генераторы. Радиохор в наших шлемах мгновенно захлебнулся, сменившись чистым, звенящим статическим шумом. Обесточили. Улей в анабиозе потерял прямую связь с реактором.

Многоножка на полу обмякла. Судорожно дергающиеся лапы-руки застыли, превратившись в бесформенную груду мёртвого мяса и железа. Под шкворнем многорукий диск тоже перестал пульсировать. Ксю тяжело выдохнула и отпустила рычаг. Её руки мелко дрожали, а грудь прерывисто вздымалась.

Я развернул фонарь на Борга. Капитан был мёртв. Его голова безжизненно упала на грудь, а из ран на спине, куда вошли стальные иглы корабля, уже выползали тонкие серебряные капилляры Конструктора, оплетая его офицерский китель. Тварь забирала его прямо у нас на глазах, вживляя в структуру яруса.

— Назад. Ему уже не помочь.

Я перехватил Ксю за талию, уводя её от страшного зрелища.

— Что… что нам теперь делать?

Я задумался буквально на секунду, просчитывая различные варианты. Кораблю, наверное, уже не помочь. Да и неизвестно сколько ещё этих тварей здесь. Лучше всего покинуть это место.

— Марлен, двигаем к спасательным капсулам. Если этот узел обесточен, у нас есть шанс пройти отсеки и уйти на челноках до того, как звезда здесь всё уничтожит.

Таймер на моем планшете показал 01:42:15.

Марлен молча перехватила пушку в правую руку. Левый кибернетический протез со сломанным шлангом дергался и издавал прерывистый, свистящий звук, но её лицо ничего не выражало.

Мы развернулись и побежали вверх по пандусу, прочь от мёртвого коридора «Б-12», оставляя тела Майло и Борга позади. Корабль вокруг нас продолжал жить своей тайной, механической жизнью, и тишина в радиоэфире казалась лишь затишьем перед последней, финальной перестройкой.

***

До ангара спасательных капсул мы бежали молча, экономя кислород и остатки сил. Свет аварийных ламп на верхних уровнях «Велерика» больше не горел. После того как я выжег силовые шины в коридоре «Б-12», вся правая половина жилого модуля погрузилась в непроглядную, ледяную тьму. Фонари на наших шлемах выхватывали из темноты лишь ровные ряды технических люков, да толстые жгуты гофрированных шлангов. Каждые несколько минут корабль содрогался всем своим трехсотметровым титановым телом. Темная звезда подбиралась к обшивке, гравитационный захват тянул нас с неумолимостью похоронной команды, и компенсаторы уже не справлялись. Палуба под ногами кренилась, заставляя то и дело хвататься за стены.

Таймер на моем нарукавном планшете неумолимо отсчитывал финал нашего контракта.

01:12:04.

01:12:03.

Чуть больше часа. Если мы не сбросим спасательные капсулы сейчас, то через тридцать минут приливные силы звезды просто деформируют пусковые шахты, и мы окажемся заперты в металлическом гробу, который медленно превратится в космическую пыль.

— Сюда, — тяжело привалилась плечом к шлюзу ангара «Ц-4» Марлен.

Левый кибернетический протез выглядел паршиво. Синтетическая гидравлическая жидкость залила весь бок её бронежилета, так что рука безвольно висела вдоль туловища, а пальцы-манипуляторы мелко и хаотично дрожали, выбивая дробь по металлической набедренной пластине. Но правой рукой она по-прежнему жестко держала плазменный пистолет. Настоящий солдат. Такие люди не умеют сдаваться, даже когда их разбирают на запчасти.

Я навел луч фонаря на замок шлюза. Слава богу, серебряная сыпь Конструктора сюда еще не добралась.

— Осталось чуть-чуть.

Нажав на рычаг ручного сброса давления, я навалился на створку. Гермодверь с глухим, протяжным сипением ушла в паз.

— Сюда. Скорее.

Мы вошли в ангар. Это было огромное, гулкое помещение. Сейчас здесь царил лютый, пробирающий до костей холод. Вдоль левой стены тянулся ряд из шести герметичных цилиндров, спасательных капсул класса «Эвакуатор-3». Каждая рассчитана на пятьдесят человек. Сюда должны были загрузить шахтеров в случае аварии. Триста спящих рабочих, от которых теперь остались только ломаные кости внутри стальных многоножек.

Я подскочил к первой капсуле и направил фонарь на пусковые рельсы. Сердце у меня пропустило удар, а во рту мгновенно пересохло.

— Сука… — тихо выругался я.

— Ян? Что там?

Ксю подбежала ближе. Её светлые волосы растрепались, пара прядей прилипла к вспотевшему лбу, а голубые глаза лихорадочно блестели в лучах прожекторов. Она посмотрела туда же, куда и я, и её дыхание прервалось.

— Твою мать!

Капсулы нельзя было запустить. Конструктор добрался до них изнутри технологических ниш. Спасательные цилиндры не были сломаны. Они были приварены к корпусу «Велерика». Тяжелые двутавровые балки пусковых рельсов оплыли и перетекли на обшивку капсул, образовав с ними единое целое. Металл слился на молекулярном уровне, превратившись в монолитные, геометрически идеальные фрактальные наросты. Чтобы срезать хотя бы одну капсулу, мне понадобилась бы неделя работы промышленного лазера и бригада резчиков. Ловушка захлопнулась.

— Капсулы мертвы, — развернулся я к Марлен. — Нас зажали. Спасаться не на чем.

Марлен даже не вздрогнула. Она лишь крепче сжала зубы.

— Значит, план «Б», технарь, — прозвучал её голос удивительно спокойно. — Прорываемся к главному реакторному залу. Переводим двигатели на ручной овердрайв и бьем аварийным импульсом. Либо выжжем активную зону и улетим от этой звезды, либо сгорим на месте. Всё лучше, чем…

Она не договорила, так как именно в этот момент из глубины ангара, из зоны погрузочной платформы, раздался тяжелый, металлический скрежет. Там, в полумраке, стояли ряды законсервированной карьерной техники, которую мы везли для колонистов. Крупногабаритные самосвалы, буровые установки и тяжелые погрузчики.

Один из погрузчиков, многотонный «Квад-Икс», предназначенный для перемещения скальной породы, внезапно моргнул мощными галогеновыми фарами. Желтый, слепящий свет ударил нам по глазам, заставив зажмуриться. После секундной паузы его огромный двенадцатицилиндровый дизельный генератор рявкнул, заполняя ангар тяжелым, рокочущим выхлопом сырого топлива. Машина тронулась с места. Но она не покатилась на своих огромных колесах.

Конструкт переписал анатомию погрузчика. Колеса были сорваны со ступиц и висели по бокам, соединенные серебряными жгутами кабелей, как декоративные щиты. Вместо них из мостов машины выдвинулись массивные, ломаные стальные опоры, четыре уродливые гидравлические лапы, сваренные из элементов подъемной стрелы и палубных швеллеров. Погрузчик шагал. Он шел на нас, тяжело переставляя свои механические конечности, которые со страшным грохотом впивались в пол ангара, оставляя глубокие вмятины.

Но самый ад оказался впереди. Прямо из капота погрузчика, там, где должна была находиться радиаторная решетка, торчала верхняя половина человеческого тела. Китель был изодран, на плечах тускло поблескивали капитанские нашивки. Это был Борг.

Конструкт не просто убил его. Он вплавил торс капитана прямо в блок цилиндров двигателя, переместив тело из коридора сюда. Из его глазниц и ушей выходили толстые пучки оптоволокна, уходящие под крышку распределителя. Кожа на его лице была серой, натянутой до предела, а нижняя челюсть судорожно дергалась в такт работе поршней. Из динамиков погрузчика прорвался рваный, хриплый голос Борга, смешанный с дизельным ревом и стрекотом:

«… внимание… код доступа девять-ноль-два… замена смазочных материалов… вектор сближения… утилизация… утилизация…»

Старик был мёртв, а его модифицированный мозг использовали как биоэлектрический мост между бортовым компьютером погрузчика и кремниевой сетью Конструктора. Машина-убийца с человеческим процессором на капоте.

— Назад, к шлюзу! — заорал я, хватая Ксю за руку.

Погрузчик резко ускорился. Тяжелые стальные лапы застучали по палубе с частотой пулеметной очереди. Огромный ковш машины, утыканный приваренными штырями и обломками арматуры, поднялся вверх, готовый размазать нас по стене ангара.

Марлен сделала три шага вперед, закрывая нас своей спиной. Её плазменник выдал непрерывную серию выстрелов. Фиолетовые разряды с мясом вырывали куски брони с кабины погрузчика, лопались гидравлические шланги на его лапах, но машина не останавливалась. Она не чувствовала боли, а поврежденные узлы мгновенно затягивались серебряной паутиной, перекачивая энергию из генератора прямо к приводам.

Шагающий монстр был уже в пяти метрах. Воздух вокруг задрожал от жара раскаленного дизеля и плазменных вспышек.

— Ян, уводи девчонку! — не оборачиваясь, крикнула Марлен. — В реактор! Живо!

— А ты?

— Быстрее! Это приказ!

И только сейчас я заметил, как слегка пригибается она, видимо, мучимая болью. Наверное, ещё в коридоре одна из тварей задела её, так как весь бок оказался окровавлен и кровь не прекращала идти.

— Да живее, твою мать!

Она поняла, что пушкой эту гору железа не остановить. Марлен сделала то, чему её учили в штурмовых отрядах Корпорации, приняла единственное логичное решение. Правой рукой она сорвала с пояса резервную силовую батарею для плазменника, совместила контакты с основным накопителем пистолета и с силой вогнала кибернетические пальцы левой, поврежденной руки прямо в активную зону оружия, замыкая контур накоротко. Батарея в её руках мгновенно зашипела, наливаясь слепящим, нестабильным белым светом. Кумулятивный тепловой взрыв. Портативная бомба замедленного действия.

— Марлен, нет! — закричала Ксю, пытаясь вырваться из моей хватки, но я держал её изо всех сил, увлекая назад, за массивную опору пусковой шахты.

Генетика генетикой, но против плазменного взрыва в упор не выдержит ни один модификант.

— Не глупи! Давай сюда!

Марлен не ответила. Она сделала последний шаг навстречу шагающему погрузчику и прыгнула прямо на капот, вцепляясь своей титановой кистью в перекрученные провода на груди Борга. Фары машины ослепительно вспыхнули в последний раз.

— Контракт выполнен, суки, — выдохнула она.

Вспышка. Ангар перестал существовать в облаке первозданного, яростного фиолетово-белого пламени. Взрывная волна такой силы, что у меня перед глазами всё поплыло, швырнула нас с Ксю на пол технического коридора. Тяжелая створка шлюза «Ц-4» под воздействием колоссального давления сорвалась с петель и с жутким грохотом рухнула, наглухо завалив проход многотонной грудой перекрученного титана и бетонной крошки от противопожарной перегородки.

Нас отрезало. Ангар капсул превратился в выжженную, оплавленную могилу для Марлен и того, что осталось от Борга.

Я лежал на животе, кашляя от густого, черного дыма. В ушах стоял сплошной, звенящий гул. Фонарь на моем шлеме разбился, и единственным источником света остался маленький диодный индикатор на инженерном планшете.

— Ксю… — прохрипел я, пытаясь приподняться на локтях, чувствуя, как все мышцы выли от боли. — Ксюша, ты как?

Ответа не последовало.

«Где… где она?»

Я лихорадочно зашарил рукой по полу, ища её. И тут в полуметре от себя, в тусклом свете индикатора планшета, я увидел то, от чего у меня всё похолодело внутри.

Из технологического люка в полу, который сорвало взрывом, бесшумно выдвинулся знакомый пучок гибких, тонких титановых игл-капилляров. Они двигались плавно, словно щупальца подводного хищника. Из темноты люка показалось лицо. Точнее, верхняя часть черепа доктора Майло. На его глазах больше не было очков, а вместо них из глазниц пульсировали зеленые линзы оптических датчиков. Нижняя челюсть биолога была удалена, а вместо нее Конструкт вырастил широкую стальную воронку, из которой с шипением вырывался ультразвуковой туман, молекулярный клей-парализатор.

Тварь-Майло уже держала свою добычу. Две механические клешни, вживленные в его ребра, намертво зафиксировали её тонкую талию. Ксю была без сознания после взрыва. Голова безжизненно откинулась назад, длинные светлые волосы разметались по мазутной палубе. Комбинезон на груди был разорван, обнажая фарфоровую кожу.

— Нет! Сволочь! Убью!

Я попытался рвануться вперед, нащупывая индукционный резак, но левая нога отозвалась дикой вспышкой боли, так как её придавило куском обшивки при обвале.

— Оставь её!

Гибрид-Майло посмотрел на меня своими зелеными линзами. В радиоэфире моего шлема, сквозь статическую муть, прорезался его тихий, чуть синтезированный голос:

«… ценный биологический материал… высокая проводимость… идеальная интеграция…»

Тварь резко дернулась назад. Клешни утянули Ксюшу в темный зев технологического колодца. Я услышал лишь шелест её комбинезона о кромку люка, а затем тяжелый, глухой стук захлопнувшейся изнутри стальной заслонки. Её забрали. Конструктор нашел идеальную деталь.

Я остался один. В абсолютной темноте, посреди горящих обломков, с заклинившей ногой и таймером, который бесстрастно высветил:

00:34:12.

— Давай, сволочь! — заорал я, потрясая кулаками. — Иди сюда! Возьми меня! Давай! Ну, что же ты не идёшь? Тебе ведь надо тело, так подойди!

Но никто из уродцев так и не появился. Конструкт, как я назвал его, видимо, получил то, что хотел.

***

Чтобы освободить ногу, мне понадобилось три минуты. Три бесконечные, сука, минуты, за которые я успел содрать кожу на ладонях до мяса, дважды проклясть Корпорацию, её ленивых инженеров, пренатальную генетику и весь этот долбаный, холодный космос.

Тяжелый кусок титанового шпангоута, рухнувший во время взрыва ангара, намертво придавил мысок моего правого ботинка. Индукционный резак плавил авиационную сталь неохотно. Прибор перегревался в душном, затянутом гарью воздухе, индикатор батареи на рукояти моргал предупреждающим желтым светом, но металл в конце концов сдался. Он потек ленивыми багровыми каплями прямо на рифленую палубу, шипя в лужицах синтетического масла.

Я выдернул раздавленный ботинок, едва не взвыв от резкой вспышки боли. Левая лодыжка отозвалась глухим, мучительным хрустом. Кость вроде была цела, но связки я растянул знатно. Ступить на ногу было невозможно, так как пятка словно налилась свинцом. Плевать. Хромать я буду потом. Если, конечно, к тому времени от меня останется хоть что-то, что можно будет закопать на обитаемой планете.

Я перевесил крио-баллоны на одно плечо, утер окровавленный лоб рукавом комбинезона и активировал экран планшета. Багровые цифры на интерфейсе не просто шли назад, они издевались.

00:29:45.

00:29:44.

Меньше получаса до того, как Темная звезда превратит «Велерик» в аккуратный, плотный поток элементарных частиц.

— Ну что же…

Корабль уже не просто вибрировал, его трясло в тяжелой, затяжной предсмертной агонии. Стены коридоров стонали, массивные шпангоуты каркаса выли под нагрузкой. Гравитационные приливы начали скручивать трехсотметровый корпус рудовоза, как пустую жестяную банку из-под пищевого концентрата. Каждые несколько секунд палуба уходила из-под ног, заваливаясь то влево, то вправо градусов на пятнадцать. Гравикомпенсаторы сдохли. Атмосферное давление внутри жилого контура стремительно падало. В ушах щелкало, а воздух на вкус казался сухим и безжизненным.

Я не шел к реакторному отсеку. Я полз. Хромал, цепляясь зубами за выступы переборок, продирался сквозь узкие технологические колодцы, которые этот кремниевый ублюдок уже успел переписать под свои нужды. Коридоры жилого яруса сужались прямо на глазах, будто сжимающаяся глотка. Обычные квадратные шлюзы оплывали, превращаясь в округлые, матовые туннели, покрытые сплошным слоем серебряной нано-сыпи. Она слабо светилась фосфорическим, мертвенно-зеленым светом, выхватывая из темноты фрактальные узоры, проросшие прямо сквозь оптические датчики, распределительные коробки и противопожарные системы. «Велерик» больше не принадлежал Транс-Галактической Корпорации. Он стал телом чужого, бездушного архитектора. И этот архитектор сейчас стягивал все ресурсы к своему Сердцу.

Мне никто не мешал передвигаться, но я не понимал, почему он не трогает меня, давая спокойно двигаться. Может, потому что я не шахтёр и не учёный. Может, потому что мой мозг не подходил под его стандарты. А может, я просто был мусором, который он не считал нужным убирать. Пока что.

У дверей центрального реакторного зала не осталось замков. Стальные створки просто растаяли, превратившись в широкую, зияющую воронку, из которой несло невыносимым жаром раскаленного изотопного контура и сухим, злым электрическим треском. Напряжение в воздухе было такое, что волосы на руках вставали дыбом, а на металлических застежках моего инженерного ранца плясали крошечные фиолетовые искры.

Я перешагнул порог, едва удерживая равновесие на подворачивающейся ноге, и замер, медленно опуская резак.

Главный энергетический отсек корабля больше не был триумфом человеческой мысли. Конструкт превратил его в свой геометрический собор. Огромные цилиндры плазменных ловушек были оплетены толстыми, в руку толщиной, жгутами из переплавленного палубного бронелиста и медных кабелей. Из стен, словно ребра гигантского ископаемого ящера, уходили в потолок массивные титановые балки, между которыми Конструктор натянул миллионы тончайших серебряных нитей. По ним с бешеной скоростью пульсировали фиолетовые разряды. Вся энергия корабля, до последнего аварийного киловатта, сейчас перекачивалась сюда. Там, прямо над открытой, бурлящей синим пламенем активной зоной, Конструкт возводил трехметровую кристаллическую пирамиду. Её острая, как игла, верхушка уже упиралась в магистральный волновод дальней связи.

Мне, как старшему бортинженеру, было сейчас абсолютно плевать, что именно строит эта инопланетная дрянь. Оружие, ретранслятор или новый процессор. Мой мозг, привыкший работать со схемами, видел главное. Этот дикий, несанкционированный всплеск энергопотребления ставил реактор на грань теплового взрыва. Конструкт выжимал из изотопного контура всё до капли, ампераж зашкаливал, и аварийная система охлаждения уже исходила паром. Кожух реактора светился вишневым цветом. Еще несколько минут такой дикой перегрузки, и магнитные ловушки просто схлопнутся, устроив нам маленькую персональную сверхновую внутри отсека.

И в самом центре этой безумной конструкции, на высоте трех метров над кипящей плазмой, закрепленная на титановом штативе, находилась Ксю.

Я сжал зубы так, что во рту снова появился знакомый солоноватый вкус крови. Весь мой цинизм, который я так бережно копил годами на занюханных рудовозах, сейчас трещал по швам, оставляя внутри только ледяную, пустую и звенящую ярость.

Её безупречное, созданное лучшими генетиками космоса лицо осталось совершенно нетронутым. Конструкт сохранил его, словно фарфоровую маску ангела среди этого индустриального ада. Длинные светлые волосы разметались по стальным креплениям, как золотой нимб. Но ниже шеи Ксюши больше не существовало. Её тело отсутствовало. Оно было полностью расщеплено, переплавлено и превращено в оголенные, пульсирующие пучки нервных волокон и кровеносных сосудов. Вся эта живая биологическая сеть была насильно интегрирована в полупроводниковые платы центрального распределительного узла. Из её затылка, из ноздрей и ушей выходили толстые шлейфы оптоволоконных кабелей, уходящие прямо в кристаллическую пирамиду.

Глаза были открыты. Но они больше не были живыми. Они светились ровным, ядовито-зеленым светом матричных дисплеев, исходивших мелкой горизонтальной рябью. Модифицированный, сверхпродуктивный мозг сейчас работал как центральный процессор этой адской машины, распределяя колоссальные потоки тока по чужеродным кремниевым цепям.

— Ксю…

Мой голос прозвучал глухо, мгновенно утонув в нарастающем гуле реактора.

— Ксюша…

Я поднял индукционный резак, чувствуя, как тяжелая рукоять скользит в мокрых от пота пальцах. Направил фиолетовый маркер прицела на центральную распределительную плату под её штативом. Палец лег на холодную гашетку, но застыл. Что-то внутри меня, какая-то глупая, чисто человеческая надежда, заставила повременить со спуском. Я должен был просто выжечь узел, как заклинившее реле, но вместо этого я закричал, перекрывая вой плазменных ловушек:

— Ксю! Ксюша, ты слышишь меня?! Очнись, очнись!

Её голова, до этого неподвижно висевшая в титановом зажиме, уродливо дернулась. Зеленая матричная рябь в её глазах на секунду сменилась хаотичными вспышками. Губы, покрытые черной копотью и каплями застывшего пластика, судорожно приоткрылись. Из динамиков распределительного щита под потолком пошел совсем другой звук. Рваный, прерывистый, в котором мёртвый синтетический тон вдруг начал мешаться с её настоящим, живым голосом. Она говорила обрывками, словно её сознание швыряло взрывной волной по поврежденным, горящим секторам памяти:

— Я… Ян?.. Холодно. Очень… почему датчики… термоконтроль каюты… тридцать два процента погрешности. Мама говорила, что пренатальный… расчет… расчет окончен. Ян, почему они… они не строят? Они просто… убирают за нами. Повсюду… мусор. Старые корабли, ржавые шпангоуты… Мы все… лишний… лишний углерод… Мы мешаем…

— Ксюша! Кто они?! Что за дрянь мы везли в трюме?!

Я сделал шаг вперед, наступая на поврежденную ногу и едва не падая от боли.

— Что ты такое сейчас?! С кем я говорю?!

Её фарфоровое лицо исказилось жуткой судорогой, кожа на левой щеке окончательно лопнула, обнажив матовую титановую подложку. Кабели за её затылком натянулись до предела, из ушей потекла темная, маслянистая охлаждающая жидкость. Из динамиков прорвался страшный, многослойный, перегруженный частотами звук. Голос Ксю, намертво переплетенный со знакомым стрекотом сотен мертвых шахтеров. Но теперь он звучал глубоко, тяжело, словно говорила сама железная обшивка «Велерика»:

— Мы… Автономный мусорщик… сектор три-ноль-семь… Нас забыли. Нас оставили здесь… очищать… систему от отходов. Вы… привезли энергию. Вы привезли… сырье. Кости… железо… углерод… для нашей программы это одинаково. Всё идет в дело. Нужен… ретранслятор… для финального отчета… Отчет готов… Нас… никто… не… ждет… Ян… больно… в голове слишком много цифр… выключи… выключи меня… системный… сбой… Пожалуйста…

Голос Ксю окончательно сорвался на механический ультразвуковой визг, от которого заложило уши. Зеленые матрицы в её глазах вспыхнули слепящим мертвенно-белым светом и начали медленно гаснуть, пиксель за пикселем, превращая её взгляд в пустые колодцы. Она уходила. Её модифицированный мозг выгорал под колоссальным напряжением чужого Конструктора, который до последней секунды пытался пропихнуть свой сигнал сквозь магистральный волновод рудовоза.

Я не до конца понял, что она сказала. Был ли это кадровый автоматический бред спящего миллионы лет ремонтного зонда или древняя команда на зачистку космоса от живого биологического балласта. Мне было глубоко плевать. Я видел только одно. Её некогда идеальное, фарфоровое лицо, которое сейчас безвозвратно превращалось в оплавленный, обугленный кусок. Чужая логика утилизации не знала пощады, и договариваться здесь было не с кем.

— Прости, Ксюша. Нас действительно никто не встретит.

Я поднял индукционный резак, выровнял маркер прицела точно по центру коммутационного узла, туда, где её затылок соединялся с распределительной платой кристаллической пирамиды, и до упора вдавил гашетку.

Фиолетовое пламя выжгло оптические шлейфы, живые нервные узлы и кремниевые матрицы за один долгий, бесконечный миг. Белый свет в её глазах погас мгновенно, фарфоровая маска Ксю обмякла, и её голова безжизненно повисла на титановом штативе. Главный узел управления Конструктора был уничтожен. Вся гигантская архитектура вокруг меня, лишившись контроля над токами, начала стремительно умирать. Серебряные вены на стенах чернели, лопались со звуком рвущихся струн и осыпались на палубу сухой окалиной. Кристаллическая пирамида над её черепом жалобно звякнула и со звуком лопнувшего стекла рассыпалась в серую, безжизненную кремниевую пыль, которая дождем посыпалась в кипящую плазму реактора.

В этот же момент палуба окончательно ушла у меня из-под ног. «Велерик» сделал страшный, затяжной кувырок в пространстве. Гравитационный крен достиг своего максимума. До полного падения на Темную звезду оставалось меньше двух минут. Если я сейчас не выдам кинетический толчок, нас сомнет прямо здесь.

Я, преодолевая дикую, разрывающую боль в ноге, пополз по наклонной палубе к стене, где над центральным пультом возвышался массивный, крашеный в красный цвет рычаг аварийного сброса тормозных дюз. Этот рычаг не был подключен к погоревшей электронике корабля. Чистая, дублирующая механика, толстые стальные тросы и гидравлические приводы автономного контура, которую Конструктор просто не заметил во время своей инвентаризации. Для него это был кусок мёртвого железа. Для меня единственный шанс. По крайней мере, так хотелось думать.

Навалившись всем весом своего изломанного, покрытого гарью и кровью тела, я ухватился за холодную сталь рукояти и с криком рванул рычаг на себя до упора.

Где-то в глубокой корме корабля сработали тяжелые пиропатроны. Две огромные Тормозные ракетные кассеты, расположенные симметрично на правом и левом бортах, предназначенные для экстренной остановки трехсотметрового рудовоза при угрозе столкновения с астероидами, рявкнули в вакууме. Колоссальный, чудовищный толчок кинетической энергии швырнул меня лицом на палубу, выбивая остатки воздуха из лёгких. «Велерик» содрогнулся, его шпангоуты затрещали на грани фола, композитная обшивка левого борта лопнула, выпуская в космос остатки атмосферы, но направленный импульс сработал. Наше покалеченное, обожженное титановое корыто сорвалось с крючка, вылетев из гравитационного захвата Темной звезды на параболическую орбиту дрейфа.

***

Когда я открыл глаза, вокруг царила абсолютная, звенящая тишина. Ни треска пластин, ни радиохора мёртвых шахтеров, ни воя сирен перегрузки. Корабль больше не трясло. Мы вышли на стабильный, мёртвый курс в глубоком космосе, прочь от багрового карлика. Реактор заглох окончательно, выдав напоследок всю свою энергию в тот единственный спасительный залп тормозных дюз. Контур охлаждения замерз, превратив активную зону в монолитную глыбу изотопного льда.

Я лежал на спине, глядя в темный, покрытый копотью потолок реакторного зала. На моем планшете больше не пульсировал багровый таймер. Экран был пуст и чист. Мы победили. Я победил.

Я медленно поднялся, держась за обгорелую, покрытую черной окалиной колонну. Вокруг, сколько хватало глаз в тусклом свете индикаторов моего планшета, лежали груды серого, мёртвого металлолома. Всё, что осталось от сложнейшей архитектуры Конструктора, от доктора Майло, капитана Борга, Марлен и от трех сотен рабочих, которые летели строить новую колонию на окраине галактики. На высоте трех метров по-прежнему покачивалась фарфоровая маска Ксю, покрытая слоем копоти и каплями застывшего титана. Она была мертва. Все они остались здесь, превратившись в безжизненные детали этой искалеченной, дрейфующей железной коробки.

Я нащупал на стене сигнальный аварийный маячок. Маленькую пластиковую коробочку с автономным изотопным питанием, рассчитанным на десять лет непрерывной работы. Нажал на резиновую кнопку контура. Маяк слабо, едва слышно пискнул в тишине отсека, начиная транслировать в пустоту стандартный спасательный код SOS.

Шансы на то, что в этом Богом забытом секторе Завесы нас найдет какой-нибудь случайный патрульный крейсер Корпорации или пролетающий мимо тяжелый транспортник, равнялись примерно трем сотым процента. Чистая, сухая математика, которую Ксюша выдала бы мне за долю секунды, даже не задумываясь.

Я сел прямо на холодную, покрытую инеем палубу, привалившись спиной к реакторному щиту, закрыл глаза и остался сидеть в полной, абсолютной темноте. Дрейфовать посреди бескрайнего, бескрайнего и абсолютно безразличного к человеческим трагедиям вакуума.

Маячок пищал где-то над головой, монотонно и безнадежно, отсчитывая секунды в пустоту. Я сидел в темноте, прислонившись к холодной переборке, и думал о том, что космос не безразличен. Он вообще ничего не чувствует. Безразличие предполагает выбор, возможность обратить внимание или отвернуться. А космос просто существует, огромный и равнодушный, как математическая формула.

Мы сами придумываем ему свойства, приписываем намерения, ищем в нем смысл. Но его нет. Есть только физика, холодные законы гравитации, термодинамики, энтропии. И эти законы сейчас медленно тащили искалеченный «Велерик» по параболической орбите, прочь от темной звезды, в глубокий межзвездный дрейф, где шансы на спасение стремились к нулю.

Я закрыл глаза, слушая тишину. Где-то далеко, на обитаемых планетах, люди просыпались, шли на работу, ругались, любили, мечтали. Там жизнь продолжалась, и им было совершенно плевать на то, что здесь, в забытом секторе Завесы, дрейфует мёртвый корабль с одним живым инженером на борту.

Корпорация спишет «Велерик» как потерю. Триста шахтеров занесут в графу «погибшие при исполнении». Выплатят мизерные компенсации семьям, если те вообще будут требовать. Борг, Марлен, Майло, Ксю — все они станут строчками в отчете, который никто никогда не прочитает.

А я буду сидеть здесь, в темноте, и ждать. Может быть, через неделю кончится кислород. Может быть, через месяц закончится вода. А может, я просто засну и не проснусь, замёрзнув в мёртвом корпусе рудовоза.

Но пока маячок пищит, я жив. Пока сердце бьется, я существую. И это единственное, что имеет значение. Не героизм, не самопожертвование, не великие открытия. Просто упрямое, животное желание дышать ещё одну секунду, ещё одну минуту, ещё один час.

Космос не убил меня сегодня. Но он обязательно попробует снова. Такова его природа. А моя природа, сопротивляться до последнего.