Записки сельского таксиста. Домовой

   Домовой

   Повергнуть таксиста, за годы работы перевидавшего всё и всех, в состояние полнейшего изумления — это всё равно что попытаться ошарашить белку кедровыми орешками, таитянина — кокосовыми пальмами, чукчу — северным сиянием. Но порою и таксист, донельзя удивлённый пассажиром-оригиналом, может провалиться в ступор и запросто проехать по встречной полосе мимо останавливающего жезлом гаишника или не заметить перегородивший дорогу табун лошадей. 
   Давеча подвернулся мне преинтереснейший пассажир; впрочем, поначалу он мне таковым не показался...

   Подходит человек, с виду вполне себе обыкновенный (на таких ни женские, ни полицейские взгляды обычно не задерживаются), называет деревню, садится на заднее сиденье. Настроение у меня — не упомню, по какой причине — сумеречное, поэтому открываю в магнитофоне папку «Депрессия» и включаю группу Cyber Outlaw Blues.
   Через пару километров пассажир спрашивает, можно ли закурить, выслушивает хмурый ответ: «Нежелательно», промолвливает: «Потерплю, чо уж теперь...» — и затихает.
   — Я одним вопросом мучаюсь, — ещё через пару километров слышится за моей спиной зыбучий голос. Вздрагиваю: про пассажира успел позабыть. — Со мной одним всякие диковинки приключаются или ещё с кем-нибудь? Если объяснять, о чём это я, то не знаю, с чего и начинать... (Подбадриваю пассажира молчанием.) Бабуля у меня была белой колдуньей, а я, как она сама говорила, — её самый любимый внук. Стало быть, я для потусторонних сил вроде бы как свой, что ли. Меня эти силы не пугают, а вот других людей — да. Расскажу даже пустячок — про домового, к примеру, — сразу глаза вытаращивают...
   «Не переживай, не вытаращу», — самонадеянно усмехаюсь про себя.
   — Я в одну контору сторожем пристроился, — продолжает пассажир. — Работёнка непыльная, — так, время убивать перед пенсией. В первую сторожевую ночь сижу, читаю книжку. Краем уха слышу — в кухне (она через стенку) началась тихая возня. Решил, что это мыши шебуршатся, читаю себе дальше. И тут вдруг в кухне — отчётливые мягкие шаги, затем крышка чайника звякнула. «Нет, — подумал, — ить это не мыши — человек!» Забежал на кухню — никого. Постоял, почесал макушку... На всякий случай проверил входную и заднюю двери — закрючены. Кабинеты все замкнуты, кроме двустворчатой двери зала, где конторские собрания проходят. Осмотрел зал, ряды кресел проверил, даже внутрь трибуны заглянул — никого. Ну и не стал заморачиваться: заварил чайку, дальше книжку читаю. Кстати говоря, не знаю, как у других, а для меня книжка под чай с карамельками почему-то понятнее. Вскорости — пяти минут не прошло — снова в кухне шаги. И только тут до меня допёрло — это же домовой! Расстроился даже на свою бестолковость — почему сразу не дотумкал? «Здравствуй, — говорю домовому, — Степан. Можно тебя Степаном величать?» Слышу — в кухне три раза стукнуло: согласен, значит. Короче, ночь спокойно прошла: я книжку читал, а Степан мне не мешал: то в кухне хозяйничал, то по коридору ходил.
   Поговорил я с двумя давнишними сторожами — дедком и женщиной-пенсионеркой. Осторожно спросил, всё ли в конторе по ночам тихо-мирно. «Ты, сынок, не боися, отродясь, слава богу, ничего не бывало, — ответил дедок. — Воровать, ты сам видел, здеся особо-то и нечего, вот я, когда ревматизма не достаёт, и дрыхну себе до самого утра». Понятно: дедок про домового не ведает. «Ночь славно проходит, — успокоила меня женщина. — Я, милок, до часу ночи носки или варежки вяжу, заодно в телевизор кой-когда поглядываю, а потом напьюся чаю с ватрушками — и на боковую». Тут я сообразил: ага, домовой — он с благородным понятием: других сторожей пугать не хочет, оттого и знать им о себе не даёт.
   После первой сторожевой ночи всё ладом повелось: я книжку читаю, Степан по конторе ходит. Бывает, подойдёт поближе к моей двери — она всегда открыта, — остановится. Приглашаю: «Заходи, Степан, посидим, почаёвничаем, карамельками угощу». Нет — потопчется, уйдёт. Может, он ликом не вышел или ростом, а может, одёжки своей стесняется, кто его знает... Иногда в зал заходит — створки дверей открываются-закрываются. Иной раз озорничает: по коридору шустро носится — молодой, стало быть.
   Мельком взглядываю в зеркало заднего вида. Пассажир не ёрничает: лицо серьёзное, в глазах — ни единой смешинки.
   — Однажды Степан здорово меня выручил, — продолжает рассказ пассажир приметно оживившимся голосом. — Пришёл сторожить, а сотовый телефон дома оставил. И хрен бы с ним, сотиком этим, но в половине пятого утра мне надо было срочно позвонить в Иркутск. Обычный телефон в сторожке есть, а будильника нету. Ну, тут я и запечалился: «Вот незадача, ить просплю! Чо делать-то?» И тут меня осенило: попрошу Степана. А он себя, как назло, ничем не обнаруживает: в конторе — тишина. Спрашиваю: «Степан, ты здесь?» В кухне негромко стукнуло: мол, а где же мне ещё быть? Попросил разбудить меня минут в двадцать пятого, и Степан сдвоенным стуком заверил: разбужу.
   До полуночи читал книжку, улёгся спать.
   И вот чувствую сквозь сон, как меня трогают, трясут, а глаза открыть не могу...
   Вдруг — удар в плечо, крепкий, словно кувалдой приложили! Подскочил, сразу на часы глянул — как и просил, двадцать минут пятого. Ощупал плечо. Переусердствовал Степан — больно, чёрт возьми!
   Отзвонился в Иркутск и на кухню Степану карамельки принёс. Надо было, конечно, и раньше угощать — не из благодарности домовому, а от души, да чо-то, дурень, не догадался...
   Пассажир умолкает, откидывается на сиденье. Решил отправиться в раздумья? Нет, дружок, — до твоей деревни ещё тридцать тоскливых километров тащиться, и промолчать их я тебе не позволю.
   — Можете вспомнить ещё что-нибудь... занимательное?
   Именно так — «занимательное». Рассказ пассажира меня не впечатлил: и не такие раскудрявленные побасенки доводилось слышать. Хочется удивиться или попытаться изобразить удивление, да не можется — на седьмом десятке лет совершенно разучился. Лицедействовать словесно («Боже мой, вы такие страсти повествуете, что у меня от ужаса спина закоченела!») могу, но не хочу.
   Затылком чувствую ироничный взгляд пассажира.
   — Так и быть, послушайте.
   Неподалёку от моей деревни лесок имеется. Небольшой, около квадратного километра; издавна его Ведьминым лесом называют. Грибов там такая прорва растёт, что вагонами вывозить можно. Наши деревенские в этот лесок — ни ногой: зайти, знают, можно, а вот выйти из него — это та ещё проблема... Приезжие или залётные грибники, бывало, по целому дню кругами ходили, выбраться не могли.
В позапрошлом году шёл я от речки в деревню и у самой околицы встретил незнакомую молодую женщину. Шустро так вышагивала, голубеньким ведёрком помахивала; на голове — жёлтая косынка. Поздоровались, разминулись. Иду дальше и вдруг, сам не знаю почему, остановился. Обернулся, смотрю — женщина уже на опушке Ведьминого леса. Вот жёлтое пятно мелькнуло между деревьями раз-другой — и нет её. «Ничего, пусть немного поплутает, — решил я. — Сначала приду домой, рыбацкие снасти приберу, отдохну малость, чайку попью и уже потом отправлюсь вызволять бедолажку».
   — Потому я и не торопился, — поясняет рассказчик, — что точно знал, где искать женщину — в самой серёдке Ведьминого леса. Там торчит здоровенный трухлявый пень, а возле него — уймища багульника и деревца искривлённые растут. Может, леший там жительствует, может, тунгусское капище когда-то было, а может, как старики уверяют, это ведьмина сила из земли выходит. Короче говоря, место для человека — нехорошее, гиблое. Здесь и бродят, как привязанные, грибники.
   Поблизости от этого пня женщину я и встретил. Поначалу треск услышал, словно сохатый ломится, потом её увидел. Идёт как пьяная или зомби: напролом через кусты, грибы топчет, глаза — пустые. Косынку, гляжу, потеряла, ведёрко — тоже. Тихонько взял её за руку, повёл из леса. Вскоре она понемногу в себя приходить начала. Рассказала, что приехала к тётке погостить. Когда тётка ушла на работу, она надумала на обед пожарить грибы с картошечкой. Снарядилась и пошла в лес — благо увидела, он совсем рядом. Быстро собрала грибы и повернула обратно. «Иду, — говорит, — а лес не кончается. Странно, вроде бы совсем недалеко зашла. Примерно через полчаса сообразила: вот тебе и на — заблудилась... И тут я увидела на стволе берёзы нарост — чагу. Вспомнила, что этот нарост уже заприметила, когда грибы начала собирать. Ежу понятно — сделала круг по лесу. Теперь всё просто: берёза была справа от меня, значит, надо встать так, чтобы берёза оказалась слева, и идти прямо. Приободрилась, прибавила шагу, прошла не меньше километра, а опушки не видать. И тут что-то боязно мне стало... Не помню, сколько прошла, смотрю — передо мной та же берёза с наростом. Что за чертовщина! Снова пошла прямо, и снова — та же берёза. Ну, тут я и запаниковала... Вдруг близко слева от меня — голоса! Обрадовалась, метнулась в ту сторону. Долго бежала — никого, и голосов больше не слыхать. И тут справа от меня и совсем рядом — ну просто рукой подать — проехала грузовая машина. Побежала на звук что есть моченьки, — а дороги нет как нет, — и чуть не расшиблась об ту же берёзу с наростом... Потом наудачу шла куда-то... Потом — мутная пелена перед глазами, словно сами собой ночные шторы задёрнулись... И вдруг вижу — вы меня за руку ведёте».
   Пассажир замолкает, бормочет: «Эх, закурить бы...».
   — Да пожалуйста, вместе и покурим, — торопливо соглашаюсь я: рассказ меня взволновал. Кстати, невзначай вспомнилось, что лет десять назад возил женщину из тех же мест, что и этот пассажир, и она тоже рассказывала о таинственном Ведьмином лесе, но с пятого на десятое, и я её рассказ счёл пустой дорожной болтовнёй. Сегодня надеюсь услышать подробности.
   — Сплоховала природа: женщинам мозги и нервишки по кривому ватерпасу смастерила, — после нескольких глубоких затяжек продолжает пассажир. — Вот ей и померещилось: не обреталось в Ведьмином лесу ни голосов, ни машины, ни дороги, да и быть не могло. Как только поняла, что заплутала, сразу кинулась в панику, напридумывала себе хрен знает что — вот и все дела.
   Решаюсь возразить:
   — Другие грибники, которые не могли выйти из Ведьминого леса, по-вашему, тоже с мозгами набекрень? Или, как в народе говорят, их «леший смутил»?
   — А кто знает... Может, оно так и есть... — отвечает пассажир, откровенно и широко ухмыляясь.
   «Нет, дружок, усмешками от меня не отделаешься! — раззадориваюсь я. — Чтобы вытащить из тебя признание, пожалуй, следует отказаться от устоявшихся суждений и человеческой логики», — и задаю прямой вопрос:
   — Скажите, почему все плутают в Ведьмином лесу, кроме вас? (Пассажир отстранённо молчит.) Ваша бабушка, — как вы сами утверждали, белая колдунья, — всегда находила дорогу к дому, — захожу издалека, — причём с корзинкой, полной грибов. (Пассажир горделиво соглашается: «Ну да, а как же иначе!») Поневоле напрашивается вывод: домовой в конторе и леший в Ведьмином лесу принимают вас именно как потомственного, что ли, за своего.
   Пассажир ворочается на сиденье, возмущённо восклицает:
   — Это я-то — «свой»?! Как бы не так! Пошёл я в позапрошлом году в сентябре в этот Ведьмин лес за рыжиками. За каких-то полчаса насобирал почти полный двухведёрный горбовик — мне одному вполне хватит. Решил перекурить. Горбовик поставил под кустик, стою, дымлю, и тут метрах в трёх от себя увидел пару крепеньких рыжиков. Подошёл, срезал их. Смотрю — справа от них ещё четыре рыжика из-под хвои выглядывают, подальше — целая гряда, за ней — ещё одна и ещё. Ну, тут жадность меня и обуяла — как не взять, если рыжики сами в руки просятся? (Рассказчик стеснительно кряхтит.) Снял куртку, накидал в неё рыжиков, пошёл к горбовику (я недалече от него отошёл, всего метров на тридцать). Подошёл к месту, где его поставил, а там его и нету! Огляделся и понял, что промахнулся: на этом месте я первых два рыжика срезал, вот и ножки от них остались. А вот и кустик, рядом с которым горбовик меня должен дожидаться. Подхожу к кустику — нету горбовика! Сомнение меня взяло: да тот ли это кустик? Всмотрелся — да, тот самый, вот и след на траве от горбовика остался. Прошёлся на всякий случай влево-вправо, потом кругами пробежался — горбовик как в землю закопался!
   — Невероятно... — недоумеваю, как оказалось, вслух.
   — Я примерно так же подумал, — соглашается пассажир. — Потом до меня дошло, в чём причина. Сказал хозяину, что, мол, осознал, проникся...
   — Постойте! — перебиваю рассказчика. Наивничаю: — Какому хозяину?
   — Обыкновенному, — отвечает пассажир, при этом посмотрев на меня как на человека если не слабоумного, так без царя в голове. — Хозяину Ведьминого леса. Рыжиков я в горбовик положил, сколько хозяин разрешил, с остальными пожадничал. Бабушка моя, царствие ей небесное, наставляла: «Брать можно по мерилу и на дело; возьмёшь лишнее — подавишься». Я лишнее хапнул, вот и подавился.
   Попробую обсказать, хотя краснобай из меня никакой — в словах путаюсь.
   Мы, человеки, думаем, что сами распоряжаемся своей жизнью. Нет, это происходит по велению тех, кого мы не видим, не слышим и не понимаем. К примеру, каплям дождя всё равно, зачем и на кого они прольются, ветру всё едино, в какую сторону и на кого он дует, рыжикам наплевать, в каком лесу и для кого они растут. Это надо тем, кто посылает дождь, ветер и вообще всё на земле — хозяевам. Если через их законы переступают, они не разбираются, «свои» это были нарушители или чужие, — одинаково, как говорится, «держите, не мёрзните».
   Догадываюсь: «Так это он язычество проповедует, причём в первозданном виде, а я уши развесил!»
   — Короче говоря, повинился я перед хозяином, вот он и... — продолжает пассажир и осекается. — Ага, мы уже в деревне! Едем прямо до последнего поворота направо, а там я покажу, куда дальше.
   — Вы не дорассказали, чем же всё закончилось, — тороплюсь я с вопросом.
   Пассажир, занятый своим рюкзаком, отмалчивается.
   — Да чо там дорассказывать-то... — отвечает он наконец рассеянно. — Собрался уходить, поворотился, гляжу — мой горбовик под кустиком стоит. Вытряхнул из куртки лишние рыжики на землю — белкам или ещё кому сгодятся, горбовик за спину пристроил и пошёл домой.

   2026