Женщина, которой не должно было быть - роман

 Самсон Гелхвидзе - ЖЕНЩИНА, КОТОРОЙ НЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ – (роман)
 
Пролог. Женщина перед портретом
В комнате было тихо. За высокими окнами стояло жаркое лето, но тяжёлые ставни почти не пропускали солнечного света, и от этого просторное помещение казалось погружённым в прохладный полумрак. На стенах висели картины, в углах стояла мебель, которую давно уже никто не использовал по назначению, а на столах и полках лежали вещи, пережившие своих владельцев и сохранившие для одного человека гораздо больше воспоминаний, чем могли бы предположить посторонние.
Гала сидела перед большим портретом и смотрела на молодого мужчину, изображённого на холсте.
Он смотрел прямо на неё. В его лице было что-то одновременно вызывающее и беззащитное, какая-то странная смесь самоуверенности и тревоги, которая много лет спустя стала бы одной из самых узнаваемых черт его характера. Это был ещё не тот Сальвадор Дали, которого знали газеты, выставочные залы и миллионы людей, но в этом молодом человеке уже угадывался будущий художник, который однажды превратит собственное имя в легенду и заставит весь мир обсуждать не только свои картины, но и самого себя.
Гала знала это лицо лучше, чем своё собственное.
Она прожила рядом с ним почти всю взрослую жизнь и видела его таким, каким не видел почти никто другой: раздражённым, испуганным, смешным, тщеславным, нежным, жестоким, растерянным, совершенно счастливым и таким одиноким, что иногда ей самой становилось трудно находиться рядом с ним. Она знала его привычки, знала, когда он говорит серьёзно, а когда играет на публику, знала, что за некоторыми его безумными выходками скрывается обыкновенный человеческий страх, и понимала, что иной раз именно страх заставляет его вести себя так, будто ему ничего на свете не страшно.
Теперь перед ней оставался только портрет.
Гала была уже стара, и возраст научил её тому, чему молодость сопротивляется изо всех сил: прошлое нельзя изменить, даже если всю жизнь обладал властью над другими людьми. Можно изменить дом, окружение, цену картины, условия договора, отношение к человеку, но нельзя вернуться в тот день, когда одно решение ещё не принято и вся дальнейшая жизнь кажется состоящей из бесчисленного количества возможностей.
За дверью послышались шаги.
— Мадам, вас спрашивают о мастере, — сказала служанка.
Гала не обернулась.
— Все спрашивают о мастере.
— Что им передать?
Она ещё некоторое время продолжала смотреть на портрет, словно надеялась получить от него ответ, которого не получил от неё ни один человек.
— Ничего.
Дверь закрылась.
Гала осталась одна.
Она знала, что после смерти Дали люди будут ещё долго говорить о нём. Одни станут называть его гением, другие — человеком, который сделал из собственной эксцентричности великолепный спектакль. Кто-то будет изучать его картины, кто-то — его письма, кто-то станет пересказывать истории о его причудах, женщинах, деньгах и знаменитых высказываниях. Будут спорить о его таланте, о его характере, о его отношениях с сюрреалистами и о том, какую роль в его жизни сыграла она сама.
О ней тоже будут говорить.
Скажут, что она была его музой. Скажут, что была его женой, любовницей, управляющей, советчицей и женщиной, без которой он не стал бы тем Дали, которого знает история. Другие будут утверждать обратное: что она использовала его славу, распоряжалась его деньгами, держала его рядом с собой и постепенно подчинила себе человека, который был слишком талантлив, чтобы принадлежать кому-либо.
Каждый придумает свою Галу.
Но Гала знала, что ни один из этих образов не является ею целиком.
Она медленно поднялась с кресла и подошла к картине. На холсте стоял молодой Дали, каким она встретила его много лет назад, ещё до того, как мир научился произносить его имя с тем особым выражением, которое бывает только у людей, уже ставших знаменитыми.
Гала смотрела на него и вдруг почувствовала, как прошлое, от которого она столько лет пыталась отделиться, снова приблизилось.
Перед ней возник Кадакес.
Белые дома, море, ослепительное солнце, голоса людей, среди которых она впервые увидела человека, совершенно не похожего на всех остальных. Он был странен, напряжён, почти нелеп в своей манере держаться, но за внешней эксцентричностью она сразу почувствовала нечто другое — огромную потребность в том, чтобы кто-нибудь поверил в него раньше, чем в него поверит весь мир.
Тогда она ещё не знала, что именно ей предстоит стать этим человеком.
Не знала, что однажды он назовёт её своей Галу.
Не знала, что ради него разрушит одну жизнь и построит другую.
Не знала и того, что спустя десятилетия люди будут спорить, кто кому был нужен больше — он ей или она ему.
Гала ещё раз посмотрела на портрет.
— Ты ведь ничего обо мне не знаешь, — сказала она тихо.
Портрет молчал.
А где-то далеко, за пределами этой комнаты и этого старого дома, уже начиналась история той девочки, которая родилась в России и ещё не знала, что когда-нибудь станет женщиной, чьё имя окажется навсегда связано с одним из самых знаменитых художников XX века.
Её звали Елена.
Глава 1. Девочка из Казани
Елена Дмитриевна Дьяконова родилась в Казани в 1894 году, в семье, которую нельзя было назвать ни богатой, ни знатной. Её детство пришлось на время, когда Россия ещё жила старым представлением о человеческих судьбах, хотя вокруг уже начинали происходить перемены, которым предстояло изменить страну до неузнаваемости. Для девочки из хорошей семьи существовали вполне понятные дороги: образование в пределах дозволенного, семья, дети, спокойная жизнь рядом с мужем, уважение окружающих и то положение, которое считалось достойным для женщины её круга.
Но судьба Елены с самого начала оказалась сложнее этих представлений.
Она не была ребёнком, которому с ранних лет предназначено великое будущее. В ней не было той очевидной одарённости, которая заставляет взрослых говорить: «Из этого ребёнка непременно что-нибудь получится». Её сила проявлялась иначе. Она умела наблюдать и запоминать, замечать в людях то, что они старались скрыть, и чувствовать изменение отношения к себе ещё прежде, чем человек успевал выразить его словами. Для спокойной семейной жизни такое качество могло оказаться совершенно излишним, зато позднее, когда ей пришлось существовать среди художников, поэтов, богемы и людей, привыкших жить собственными страстями, оно стало одним из главных её преимуществ.
Елена росла и постепенно начинала понимать, что окружающий её мир не является единственно возможным. Она ещё не знала, куда приведёт её эта мысль, но уже чувствовала, что ей тесно в заранее приготовленной для неё роли. В этом не было ни сознательного бунта, ни какого-либо плана. Просто одни люди с детства принимают предложенную им жизнь как естественный порядок вещей, а другие почему-то начинают смотреть за её пределы. Елена принадлежала ко вторым.
Возможно, именно поэтому её особенно интересовали люди, которые сами не вписывались в привычные рамки. Она могла долго наблюдать за человеком, почти не вмешиваясь в разговор, а потом неожиданно сказать то, что заставляло собеседника замолчать. Её интересовало не только то, что человек говорил о себе, но и то, что он пытался скрыть за словами. Она рано почувствовала простую человеческую слабость: почти каждый хочет казаться сильнее, свободнее и увереннее, чем является на самом деле.
Позднее это знание окажется для неё чрезвычайно полезным.
Но пока Елена была всего лишь молодой женщиной, перед которой постепенно открывался мир, намного больший, чем тот, в котором она родилась.
Европа привлекала её не только культурой и свободой, о которых говорили окружающие, но прежде всего ощущением движения. Там менялись представления о женщине, искусстве, любви и человеческой независимости; литература и живопись всё чаще отказывались от старых правил; молодые люди стремились прожить жизнь не так, как прожили её родители. Для Елены это было не просто интересным зрелищем. Она чувствовала, что именно там сможет стать другой.
Впоследствии её будут обвинять в расчётливости, в холодности, в стремлении использовать мужчин и обстоятельства. Возможно, в некоторых случаях эти обвинения будут иметь основания. Но было бы слишком легко объяснить всю её жизнь одной жадностью до власти или денег. В ней с самого начала существовало другое, гораздо более глубокое желание: она хотела сама выбирать, кем ей быть.
Именно поэтому первый серьёзный выбор её жизни будет связан не с богатством и даже не с положением, а с любовью.
Она встретит молодого французского поэта Поля Элюара.
Он будет ещё очень далёк от того имени, которое позднее станет известно литературному миру. Перед Еленой окажется не знаменитость, а живой человек — чувствительный, талантливый, противоречивый, способный любить и страдать так, как умеют только молодые люди, которым кажется, что впереди у них ещё целая вечность.
Елена выйдет за него замуж. Она станет Галиной, а затем Галой. И на какое-то время может показаться, что её судьба уже определена. Но судьба, как и искусство, редко следует первоначальному эскизу.
Ей предстояло встретить человека, рядом с которым обычная жизнь перестанет казаться ей возможной.
Его звали Сальвадор Дали.
ГЛАВА 2. ПАРИЖ
Париж впервые появился в её воображении задолго до того, как она увидела его улицы.
Он приходил к ней не как определённый город с площадями, мостами, домами и шумными бульварами, а как обещание другой жизни, в которой человеку позволено быть не тем, кем его заранее назначили. В России она слышала о Париже от людей, которые никогда там не бывали, читала о нём в книгах и ловила его отражение в разговорах взрослых, где это имя произносилось с особой интонацией, словно за ним скрывалось не место, а целый мир.
Европа вообще казалась ей пространством, где жизнь двигалась быстрее привычки.
Она ещё не знала, что свобода почти никогда не даётся человеку вместе с готовыми правилами пользования ею. Ей казалось, что достаточно попасть туда, где женщины иначе одеваются, мужчины иначе разговаривают, художники спорят с академиями, писатели позволяют себе говорить о том, о чём дома предпочитают молчать, и тогда собственная жизнь сама собой приобретёт очертания, которых ей так не хватало.
В этом она, конечно, ошибалась.
Но именно такие ошибки иногда и становятся началом судьбы.
Когда Елена впервые оказалась в Европе, ей пришлось гораздо быстрее, чем прежде, научиться отличать свободу от её внешних признаков. Она увидела людей, которые говорили о независимости и оставались рабами денег, людей, которые презирали условности и тут же создавали свои собственные, художников, объявлявших себя свободными, но болезненно зависевших от чужого признания. Она увидела любовь, которая называла себя вечной, а через несколько месяцев оказывалась забытой, и браки, в которых люди жили вместе не потому, что были счастливы, а потому, что не знали, как расстаться.
Елена смотрела и запоминала.
Это было одним из её главных свойств. Она редко спешила высказывать своё мнение, если могла сначала понаблюдать. Ей было интересно не только то, что человек говорил, но и то, как он замолкал, когда разговор становился неудобным, куда смотрел, когда лгал, кому улыбался искренне, а кому — из расчёта. Она постепенно начинала понимать простую вещь: человек гораздо чаще выдаёт себя не словами, а тем, что пытается скрыть.
В Париже это умение стало для неё почти второй природой.
Город не спрашивал, кем она была вчера. Ему было всё равно, из какой семьи она приехала, какие книги читала в юности и каким представляла своё будущее. Здесь человека оценивали по тому, что он приносил с собой в настоящее, — по его красоте, уму, таланту, деньгам, связям, способности заинтересовать другого человека или хотя бы не наскучить ему слишком быстро.
Елена училась жить среди этого мира.
Она не была художницей, но постепенно оказалась рядом с художниками. Она не писала стихов, но научилась понимать поэтов. Она не создавала произведений искусства, однако очень рано почувствовала то, чего многие талантливые люди не замечали: талант сам по себе ещё ничего не гарантирует.
Талант может остаться незамеченным.
Талант может оказаться погребённым под бедностью, страхом, неуверенностью, дурным характером или просто отсутствием человека, который вовремя скажет: продолжай.
Елена пока не знала, что однажды именно эта мысль станет одной из главных в её жизни.
Париж постепенно переставал быть для неё чужим городом. Она привыкала к его шуму, к кафе, в которых люди могли часами говорить о литературе и политике, к мастерским, где картины стояли прямо на полу, к разговорам, в которых любовь, искусство, деньги и свобода смешивались так тесно, что порой невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое.
Но Париж дал ей не только вкус свободы. Он дал ей вкус выбора. И это было гораздо опаснее.
Человек, который однажды понял, что может выбирать свою жизнь, уже не так легко возвращается к жизни, выбранной за него.
Елена ещё не знала, насколько дорогим окажется для неё это открытие.
ГЛАВА 3. ПОЛЬ ЭЛЮАР
Поль Элюар вошёл в её жизнь не как великий поэт, каким его позднее узнали многие, а как молодой человек, в котором было что-то одновременно хрупкое и сильное.
Он был способен говорить о любви так, будто впервые на земле появился человек, которому разрешили произнести это слово. В нём жила та внутренняя напряжённость, которая отличает настоящего поэта от просто хорошо образованного человека: он воспринимал происходящее вокруг не только разумом, но и какой-то болезненной частью души, которой невозможно было приказать замолчать.
Елена это почувствовала. И, возможно, именно поэтому её привлекло в нём не то, что он мог дать ей в обычной жизни, а то, каким он становился рядом с ней.
Любовь в молодости редко спрашивает, готов ли человек к её последствиям. Она просто убеждает его, что последствия не имеют значения.
Елена вышла за Элюара замуж. Их жизнь была связана с литературой, Парижем, войной, путешествиями, друзьями и тем кругом людей, для которых искусство было не украшением существования, а его оправданием.
У них родилась дочь Сесиль. Рождение ребёнка изменило многое, но не изменило главного: Елена продолжала смотреть на мир так, словно искала в нём ещё одну дверь.
Она любила мужа, и эта любовь была настоящей. Но настоящая любовь не всегда оказывается достаточной для того, чтобы человек перестал искать самого себя.
Элюар жил поэзией. Для него слово было способом дышать, а любовь — одной из высших форм существования. Елена находилась рядом с ним и постепенно понимала, что может быть для поэта музой, женщиной, возлюбленной, матерью его ребёнка, частью его стихов, но всё это ещё не отвечало на один вопрос: кто она сама?
Она не хотела навсегда остаться только отражением другого человека. В этом заключалась её сила и одновременно её будущая беда.
Потому что женщина, привыкшая быть рядом с талантливым мужчиной и однажды решившая стать самостоятельной силой, неизбежно сталкивается с вопросом, который редко задают мужчинам: где заканчивается любовь и начинается использование?
Елена не могла тогда знать, что через много лет этот вопрос будут задавать уже о ней. Одни скажут, что она всю жизнь жила талантами мужчин. Другие — что именно она помогала талантам становиться великими. Третьи будут считать её женщиной, которая слишком хорошо понимала цену человеческой слабости.
Но пока ничего этого не было. Был Элюар. Была молодая женщина, которая ещё только училась различать любовь и зависимость. Была маленькая дочь. И была Европа, медленно входившая в страшнейший период своей истории.
Война оставляла на людях следы, которые невозможно было увидеть сразу. Она заставляла взрослых становиться старше прежде времени и учила их ценить то, что вчера казалось обычным: письмо, возвращение домой, человеческое прикосновение, возможность провести вместе ещё один вечер.
Элюар писал. Елена ждала, заботилась о семье, наблюдала за окружающими и всё чаще чувствовала, что её собственная жизнь развивается где-то рядом с ней, но ещё не принадлежит ей полностью.
Она не могла объяснить это даже самой себе. Иногда ей казалось, что она неблагодарна. Иногда — что просто слишком многого хочет. Иногда она убеждала себя, что всё необходимое у неё уже есть и только беспокойный характер мешает ей быть счастливой.
Но беспокойство не исчезало. Оно росло. И однажды Елена поняла: ей недостаточно быть женщиной великого человека. Она хочет оказаться там, где рождается новая культура, где люди не только создают произведения, но и создают себя заново.
И тогда её взгляд всё чаще обращался не к дому, а наружу. К художникам, к поэтам. к людям, которые ещё не стали великими, но уже были убеждены, что станут ими. Она ещё не знала, что среди них находится человек, который изменит её жизнь так же глубоко, как она изменит его.
ГЛАВА 4. ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ СМОТРЕЛА ДАЛЬШЕ
Елена никогда не была женщиной, которая довольствовалась тем, что ей предлагали.
Это качество могло выглядеть по-разному. Для одного человека оно казалось независимостью, для другого — холодностью, для третьего — эгоизмом. Она могла быть внимательной и нежной, могла искренне заботиться о человеке, которого любила, но в глубине души всё равно оставалась часть её самой, куда никто не имел полного доступа.
Там она принимала решения. Именно поэтому её отношения с Элюаром со временем становились всё сложнее. Они не разрушились в один день. В настоящей жизни редко бывает так, как в плохом романе, где достаточно одного разговора, чтобы любовь внезапно превратилась в ненависть, а супруги разошлись, хлопнув дверью.
Между двумя людьми постепенно накапливается то, чего они не говорят друг другу. Меняются желания, появляются другие люди, меняется представление о будущем.
Человек, который ещё вчера казался единственным возможным спутником, вдруг начинает восприниматься частью прошлого, которое ты любишь, но уже не можешь продолжать.
Елена всё сильнее ощущала потребность в другом пространстве.
Ей хотелось не просто быть рядом с художниками, а понимать их мир. Ей хотелось знать, почему один человек годами пишет картину, которую никто не покупает, а другой за несколько месяцев становится знаменитым. Почему талантливый человек иногда боится собственного таланта. Почему один художник ищет признания, а другой делает вид, будто презирает его, хотя болезненно нуждается в нём.
Она смотрела на людей и училась.
Возможно, именно тогда в ней впервые возникло то качество, которое позднее станет источником самых разных оценок её характера: она умела видеть в человеке не только то, кем он был, но и то, кем он мог стать.
Это очень опасный дар.
Потому что, увидев в человеке возможность, легко начать верить, что ты имеешь право помочь ему стать тем, кем он ещё не стал.
Елена всё чаще думала именно так.
Ей казалось, что вокруг неё множество людей с огромными возможностями, которые сами не умеют распорядиться ими. Кто-то талантлив, но ленив. Кто-то смел, но глуп. Кто-то умен, но боится мира. Кто-то способен создать великое произведение, но не способен заставить людей его увидеть.
И здесь Елена впервые почувствовала свою собственную силу.
Она могла быть рядом, могла слушать, убеждать, организовать, ждать. Могла сказать человеку то, чего он не услышал бы от других. Она ещё не называла это властью. Наверное, потому, что власть редко начинается с желания властвовать. Иногда она начинается с желания помочь. А потом человек замечает, что без его помощи другой уже не может. Эта граница почти незаметна. Елена пока не переступила её. Но жизнь уже вела её к тому месту, где ей предстояло узнать, насколько тонка эта граница.
В Париже вокруг Элюара постепенно формировался мир молодых художников и поэтов, для которых старые представления об искусстве казались тесными. Они искали новую реальность, спорили о снах, бессознательном, любви, случайности, безумии и свободе. Они хотели разрушить привычное представление о том, каким должно быть произведение искусства и каким должен быть сам художник.
Елена чувствовала себя среди них естественно. Она не стремилась стать одной из них. Ей было интереснее другое: понять, кто из них действительно способен изменить искусство, а кто просто громче всех говорит о революции. И среди этих людей постепенно появлялось имя, которое пока ещё знали далеко не все.
Сальвадор Дали. Он был молод, странен, чрезвычайно честолюбив и уже тогда обладал тем редким свойством, которое трудно спутать с обычным тщеславием: он не хотел просто стать известным художником. Он хотел стать Дали.
Само имя постепенно превращалось для него в образ, в судьбу, почти в произведение искусства.
Елена ещё не знала его. Он ещё не знал её. Но расстояние между ними сокращалось. И когда они встретятся, это будет не просто встреча мужчины и женщины. Это будет столкновение двух людей, каждый из которых уже успел понять одну опасную истину: человек может создать себя сам, но для этого ему иногда требуется другой человек, который поверит в созданную им версию раньше всех остальных.
Елена пока только училась быть такой женщиной. А Сальвадор уже отчаянно нуждался в ней.
ГЛАВА 5. МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ХОТЕЛ БЫТЬ ВЕЛИКИМ
Сальвадор Дали родился в Фигерасе в 1904 году, в семье, где к нему относились серьёзно ещё прежде, чем он сам научился относиться серьёзно к себе. Его отец, нотариус Сальвадор Дали-и-Куси, был человеком сильного характера и пользовался в городе уважением. Он не принадлежал к художественному миру и, вероятно, не всегда понимал причуды сына, но достаточно рано заметил в нём необыкновенную восприимчивость, упрямство и способность с такой настойчивостью заниматься тем, что его увлекало, какой не обладало большинство детей. Позднее отношения между отцом и сыном станут тяжёлыми, и Дали будет болезненно восставать против его власти, однако в юности именно отец позволял ему получать художественное образование и идти дорогой, которая для многих родителей казалась бы слишком неопределённой.
Но в детстве Сальвадора существовала ещё одна история, которую он не мог знать из собственного опыта и которая всё же постепенно становилась частью его внутреннего мира. До него в семье уже был мальчик, носивший имя Сальвадор и умерший ещё до рождения будущего художника. Для родителей это была страшная утрата, о которой память не исчезает только потому, что в доме появляется другой ребёнок. Новый Сальвадор получил то же имя, и по мере того как он взрослел, он всё яснее чувствовал странность своего положения: имя принадлежало ему, но вместе с ним в его жизнь входила память о человеке, которого он никогда не видел.
Невозможно с уверенностью сказать, когда именно эта история стала для Дали чем-то большим, чем семейным воспоминанием. Возможно, она никогда не превращалась в ясную мысль, которую он мог бы сформулировать словами. Но дети часто чувствуют то, чему ещё не умеют дать название, и человек, выросший рядом с тенью другого ребёнка, может рано или поздно начать воспринимать собственную жизнь как необходимость доказать своё право быть единственным и неповторимым.
Возможно, именно поэтому Дали так рано начал создавать самого себя.
Ему было мало просто быть мальчиком из Фигераса. Он хотел, чтобы его замечали, хотел отличаться от других и довольно скоро понял, что искусство даёт ему такую возможность. Рисование не требовало от него объяснений. Бумага принимала всё, что он на неё наносил, и не спрашивала, почему он видит мир именно таким. Он мог смотреть на обыкновенный пейзаж и замечать в нём то, чего не замечали другие, мог долго всматриваться в человеческое лицо, в изгиб дерева, в камень, лежащий у дороги, и постепенно обнаруживать, что видимая реальность вовсе не так проста, как кажется человеку, привыкшему смотреть на неё только поверхностно.
Каталония с её светом, морем, сухой землёй, скалами, деревнями и старинными городами давала ему материал, который позднее станет частью его художественного языка. Природа для Дали никогда не была только красивым зрелищем. Он словно чувствовал в ней скрытое напряжение, видел в обычных предметах возможность другого существования и постепенно привыкал к мысли, что художник не обязан изображать мир таким, каким его видит большинство людей. Его задача может состоять в том, чтобы заставить человека увидеть за привычным совершенно другое.
Так в нём постепенно формировалось качество, которое позднее станет одной из основ его искусства: он не принимал видимую реальность за единственно возможную.
Однако вместе с художественным даром в нём росло и другое свойство — убеждённость в собственной исключительности. В другом человеке она могла бы остаться обычным подростковым самолюбием, которое со временем смягчается жизнью. У Дали всё происходило иначе. Каждый раз, когда взрослые замечали его способности, он получал подтверждение тому, во что уже хотел верить; каждая похвала укрепляла его уверенность, а каждое замечание, ограничивавшее его свободу, воспринималось не столько как совет, сколько как попытка поставить предел тому будущему, которое он для себя уже вообразил.
В этом было что-то опасное, но одновременно именно эта опасность впоследствии станет источником его силы. Человеку, который хочет стать великим художником, необходима вера в себя, однако вера, не знающая сомнения, легко превращается в слепоту. Дали ещё предстояло узнать, сколько в его уверенности будет настоящего таланта, а сколько — желания заставить окружающих признать созданный им образ.
Пока же перед нами был мальчик, который хотел быть великим и постепенно начинал понимать, что обычная жизнь ему не подходит. Он ещё не знал, что стремление стать исключением почти всегда требует от человека одиночества, а иногда заставляет его приносить в жертву даже тех, кого он любит.
Но путь уже начался.
ГЛАВА 6. ПЕРВЫЙ ХУДОЖНИК
Юность изменила Дали не потому, что он вдруг нашёл собственный стиль, а потому, что открыла перед ним огромное количество художественных возможностей. Он учился, наблюдал, копировал, спорил, пробовал и снова возвращался к тому, что уже считал отвергнутым. Его ранние работы ещё не принадлежали тому Дали, которого впоследствии узнает весь мир: в них можно было обнаружить разные влияния, разные художественные поиски и желание проверить на прочность каждое направление, которое казалось ему достаточно современным.
Это было важнее окончательного выбора.
Дали не боялся менять манеру, потому что его интересовал не столько стиль, сколько возможность найти через стиль самого себя. Он мог увлечься новой художественной идеей, внимательно изучить её, попробовать говорить на её языке, а затем отказаться от неё, если чувствовал, что начинает слишком сильно зависеть от чужой системы. Ему было недостаточно научиться хорошо рисовать. Он хотел понять, каким художником должен стать именно он, и это различие между мастерством и самоопределением очень скоро сделает его человеком, с которым будет трудно иметь дело даже тем, кто искренне захочет ему помочь.
В Барселоне мир оказался гораздо шире привычного круга Фигераса. Здесь были мастерские, выставки, журналы, художники, писатели, споры о новых течениях и молодые люди, которые уже не хотели принимать старые правила только потому, что эти правила существовали прежде них. Дали впитывал всё, что видел, но почти сразу обнаружил одну вещь, которая будет сопровождать его всю жизнь: ему трудно было оставаться просто последователем.
Он мог восхищаться человеком, но не хотел быть его копией, мог принять чужую идею, но стремился превратить её во что-то своё. Он мог признать талант другого художника, но внутренне уже искал способ превзойти его. Так постепенно в нём укреплялась не просто художественная амбиция, а потребность создать собственное имя.
В 1922 году Дали отправился в Мадрид для обучения в Королевской академии изящных искусств Сан-Фернандо и поселился в Residencia de Estudiantes, знаменитой студенческой резиденции, которая была в те годы одним из важнейших центров интеллектуальной и художественной жизни Испании. Для молодого человека, которому было тесно в пределах академических представлений об искусстве, это место стало настоящим открытием. Здесь жили и встречались люди разных профессий и убеждений, обсуждали литературу, живопись, философию, политику и новые идеи, спорили до ночи и воспринимали собственную молодость не как период ожидания будущей жизни, а как время, в которое эту жизнь уже можно было создавать.
Для Дали это было именно то окружение, которого ему не хватало. Он приехал в Мадрид художником, который хотел стать великим, но очень скоро обнаружил, что находится среди людей, каждый из которых тоже уверен в собственной необычности. Быть особенным среди обычных людей сравнительно легко; гораздо труднее сохранить ощущение собственной исключительности среди тех, кто также считает себя избранным. Мадрид стал для Дали именно таким испытанием. И он принял его с тем упрямством, которое было в нём с детства.
ГЛАВА 7. МАДРИД
В Residencia de Estudiantes Дали встретил людей, имена которых впоследствии будут связаны с одним из самых ярких периодов испанской культуры. Среди них был Федерико Гарсиа Лорка, и эта встреча оказалась для обоих значительно важнее обычного знакомства.
Лорка был человеком другого склада. В нём было меньше стремления демонстративно доказать свою исключительность и больше способности превращать внутренние переживания в художественную форму. Он жил литературой, но литература для него не была профессией в привычном смысле; она была способом воспринимать действительность. Дали, который в то время ещё только искал собственный художественный язык, почувствовал это сразу. Они сблизились.
Их отношения нельзя свести к одному слову. В них были дружба, восхищение, интеллектуальная близость, художественное соперничество и личное чувство, которое позднее станет предметом многочисленных интерпретаций. Но для самого Дали эта связь имела прежде всего значение встречи с человеком, который умел смотреть внутрь другого и не удовлетворялся внешней маской.
Лорка видел в нём не только странного молодого художника, склонного к эксцентричности и демонстративным жестам. Он видел человека, в котором существовала настоящая художественная сила, ещё не получившая окончательной формы. Дали, в свою очередь, чувствовал, что рядом с Лоркой можно говорить о вещах, которые невозможно было обсуждать с большинством людей.
Позднее рядом с ними появился Луис Бунюэль — другой человек, совершенно иной по характеру и темпераменту, но столь же важный для формирования той среды, в которой Дали становился самим собой. Бунюэль был жёстче, прямее и нетерпимее к тому, что считал ложью. Если Лорка обладал способностью проникать в человеческую душу через слово, то Бунюэль словно хотел разрушить всякую защиту, за которой человек прятался от правды.
Эта компания была полезна Дали именно потому, что никто не давал ему окончательно успокоиться.
Они спорили об искусстве, высмеивали академические правила, обсуждали новые направления, читали, смотрели картины, придумывали собственные объяснения происходящему и всё больше ощущали, что находятся на пороге совершенно иной эпохи. Для Дали это время стало периодом стремительного художественного взросления. Он пробовал кубизм, интересовался современными течениями, изучал работы европейских мастеров и всё больше отдалялся от академического представления о том, каким должно быть произведение искусства.
Однако самое важное происходило внутри него. Он постепенно начинал понимать, что художник может изображать не только то, что видит глаз. Можно изображать страх, желание, сон, воспоминание, навязчивую мысль, скрытую ассоциацию, то, что человек сам от себя прячет. И если традиционное искусство стремилось привести мир в порядок, то новое искусство могло позволить себе показать его внутренний беспорядок.
Для Дали это открытие было почти естественным.В нём самом всегда существовало слишком много противоречий, чтобы его удовлетворила простая и гармоничная картина мира.
Он хотел быть одновременно художником и собственным произведением, человеком и образом, серьёзным мастером и человеком, который способен заставить публику говорить о себе. В нём уже появлялось то соединение искусства и самопредставления, которое позднее станет одной из главных особенностей его существования.
Но именно здесь скрывалась будущая опасность и чем сильнее человек создаёт собственный образ, тем труднее ему потом понять, где заканчивается образ и начинается он сам.
Дали ещё не знал этого. Он был слишком молод, чтобы бояться последствий. Ему казалось, что искусство только начинается.
ГЛАВА 8. ПАРИЖ
К Парижу Дали подошёл уже не тем человеком, который когда-то представлял Европу как далёкую страну, где художникам позволено жить иначе. Теперь он ехал туда как молодой художник, успевший пройти первые испытания и уже уверенный, что его имя должно однажды что-то значить.
Париж не встретил его готовой славой.
Там было слишком много талантливых людей, слишком много художников, поэтов, писателей и теоретиков, каждый из которых считал себя участником будущего искусства. Если в Мадриде Дали мог ощущать себя необычным человеком среди необычных людей, то Париж заставлял его идти дальше. Здесь одной эксцентричности было недостаточно. Нужно было обладать настоящим художественным содержанием, иначе любой яркий жест очень быстро превращался в шум.
Дали это понимал. Он наблюдал, слушал, знакомился с новыми произведениями, всё глубже входил в европейскую художественную среду и постепенно приближался к сюрреализму. Но произошло это не как простое принятие готовой доктрины. Дали вообще не был человеком, способным надолго раствориться в чужом учении. Он мог воспользоваться чужой идеей, мог извлечь из неё необходимое, мог восхититься человеком, который открыл для него новую дверь, но затем почти неизбежно начинал перестраивать увиденное под себя.
С собой он принёс слишком много собственного материала. Он принёс Каталонию и её сухой свет, море, камни и пейзажи детства; память о семье; сложные отношения с отцом; страхи, желания и навязчивые образы, которые не исчезали только потому, что о них было неудобно говорить; наконец, то необыкновенное честолюбие, которое заставляло его воспринимать собственную жизнь не как ряд случайных событий, а как материал для создания собственной легенды.
Постепенно он всё сильнее интересовался тем, что находится по ту сторону сознательного контроля. Сны, бессознательные желания, страхи и странные связи между предметами начинали казаться ему не хаосом, который следует подавлять, а источником художественной правды. В этом отношении сюрреализм давал ему именно тот язык, которого ему прежде не хватало.
Но одного языка было недостаточно. Дали должен был научиться говорить на нём так, чтобы его невозможно было спутать ни с кем другим. И здесь возникала одна из главных загадок его будущего. Он обладал огромным талантом, воображением и волей, однако талант не всегда знает, куда идти. Иногда ему требуется человек, который способен увидеть в художнике будущего мастера раньше, чем этот мастер станет очевиден окружающим.
Такой человек должен был не просто любить Дали. Он должен был поверить в него. Именно здесь их судьбы начинают незаметно сближаться.
Гала уже прошла тот путь, который Дали только начинал. Она знала, что талантливый человек может погибнуть от собственной слабости, что любовь способна одновременно поддерживать и связывать, что рядом с большим художником легко превратиться в тень и что иногда женщине приходится бороться не только за любовь мужчины, но и за право остаться самой собой.
Дали этого ещё не знал. Он пока был один. И всё же одиночество его уже тяготило. Он мог окружить себя друзьями, художниками, поклонниками, спорщиками, мог заставить людей смотреть на него и говорить о нём, но всё это не отвечало на главный вопрос: кто способен увидеть человека за той фигурой, которую он сам постепенно создаёт? Ответ появится в Кадакесе.
Там, среди каталонского света и моря, Дали встретит женщину, которая сначала посмотрит на него не как на великого художника и не как на странного молодого человека, а как на человека, которому чего-то не хватает. И именно поэтому он не сможет забыть её.
ГЛАВА 9. КАДАКЕС
Летом 1929 года Кадакес жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в одном из его домов встретятся люди, чьи имена через несколько десятилетий будут произносить уже неразрывно друг от друга. Маленький каталонский городок, окружённый морем и скалами, существовал тогда гораздо дальше от привычного мира, чем может показаться человеку, знающему его сегодняшним. Здесь было много солнца, белых стен, рыбацких лодок, ветра и того особенного света, который заставляет даже самые простые предметы казаться частью картины.
Дали любил это место и чувствовал себя здесь иначе, чем в больших городах. В Кадакесе он мог работать, наблюдать, ходить по берегу, возвращаться к одним и тем же пейзажам и находить в них всё новые сочетания форм. Здесь привычная действительность словно сама соглашалась с его воображением: камень мог напоминать человеческое тело, тень — лицо, берег — складку ткани, а неподвижная вода становилась похожей на огромную поверхность, в которой отражалось небо.
Он уже был достаточно известен в художественной среде, чтобы на него обращали внимание, но ещё не был тем Дали, которого вскоре узнает весь мир. В нём по-прежнему ощущалась странная смесь самоуверенности и внутренней неуверенности. Он мог вести себя вызывающе, говорить о себе с такой убеждённостью, будто его место в истории уже определено, а затем мучительно переживать малейшее сомнение в собственной значимости.
В то лето в Кадакес приехал Поль Элюар вместе с Галой, своей дочерью Сесиль и другими друзьями. Элюар уже был известным поэтом, принадлежал к кругу сюрреалистов и был человеком, чьё имя Дали знал. Но приезд Элюара имел для Дали особое значение не из-за самого поэта. Рядом с ним находилась женщина, которую он прежде никогда не видел.
Гала.
Позднее эту встречу будут пересказывать почти как легенду, и в подобных историях всегда появляется соблазн сделать первый взгляд судьбоносным, будто оба человека в одно мгновение поняли, что перед ними находится их единственная возможная судьба. Но настоящая жизнь редко бывает столь ясной. Чаще человек сначала просто замечает другого, потом почему-то начинает снова искать его глазами, затем обнаруживает, что запомнил интонацию, движение рук или выражение лица, хотя сам не понимает, почему именно это осталось в памяти.
Так, вероятно, происходило и тогда. Дали увидел Галy.
Она была старше его и обладала тем спокойствием, которое особенно заметно рядом с человеком, постоянно находящимся в состоянии внутреннего напряжения. Она не пыталась привлечь к себе внимание. Ей не требовалось доказывать окружающим собственную значимость. Она наблюдала за людьми, разговаривала, слушала и, казалось, гораздо быстрее многих понимала, что стоит за словами.
Дали это почувствовал. Он привык к людям, которые реагировали на него. Одни восхищались, другие смеялись, третьи раздражались, четвёртые пытались разгадать его. Но почти каждый видел прежде всего внешнего Дали — странного, эксцентричного, талантливого, иногда смешного, иногда неприятного, всегда намеренно заметного.
Гала смотрела иначе. Она не спешила ни восхищаться им, ни осуждать. Это заинтересовало его сильнее, чем любая похвала.
В первые дни их общения между ними не возникло ничего похожего на ту любовь, о которой пишут в романах. Было любопытство. Было напряжение. Было ощущение, что каждый пытается понять другого.
Гала смотрела на Дали и постепенно замечала за его демонстративной уверенностью нечто совершенно иное. Он был талантлив, в этом она не сомневалась. Но талант был не единственным, что она увидела. В нём существовал страх не стать тем, кем он уже внутренне себя объявил. Он словно постоянно спрашивал окружающий мир, согласен ли тот признать его таким, каким он хочет быть.
Дали, в свою очередь, видел в Гале женщину, которая не пыталась его переделать и не боялась его странностей. Она не смеялась над тем, что другие могли счесть нелепым, и не принимала его демонстративное поведение за окончательную сущность человека.
Между ними возникло пространство, в котором можно было говорить иначе.
Элюар находился рядом. Их общение с Дали продолжалось, художники и поэты проводили время вместе, и внешне всё оставалось частью обычной жизни художественного круга. Но внутри этой компании уже происходило то, чего никто не мог остановить.
Дали всё чаще искал взгляд Галы. А Гала всё чаще замечала, что думает о нём даже тогда, когда он находится в другой части дома. Это было начало. Никто из них ещё не знал, чем оно станет.
ГЛАВА 10. ОНА
Гала не влюбилась в Дали сразу. Она сначала стала его изучать. В этом была её особенность. Даже когда чувство становилось сильным, она не переставала наблюдать. Возможно, именно поэтому ей удалось увидеть в Дали то, что многие мужчины и женщины, находившиеся рядом с ним, замечали гораздо позднее.
Он действительно был талантлив. Но одного таланта было недостаточно.
В нём было что-то почти детское, несмотря на всю его показную взрослость. Он мог говорить о будущем с невероятной уверенностью, но одновременно зависел от реакции окружающих. Он стремился контролировать впечатление, которое производит, и потому иногда становился рабом собственного образа. Он хотел быть свободным от чужого мнения и при этом болезненно нуждался в признании.
Гала понимала эту противоречивость. Возможно, потому, что знала её по себе.
Она тоже провела значительную часть жизни в поисках свободы, но уже успела узнать, что свобода не означает отсутствие зависимости. Человек может уйти из одного мира и оказаться связанным другим; может разрушить старую жизнь и обнаружить, что новая требует ещё большей ответственности.
Дали был совсем молодым мужчиной, но в нём уже чувствовалась огромная внутренняя энергия. Ему хотелось сделать больше, чем позволяли обстоятельства. Он хотел стать не просто художником, а человеком, которого невозможно будет забыть.
Гала не говорила ему этого. Она просто была рядом. И это присутствие постепенно становилось для него необходимым.
Он показывал ей свои работы и внимательно следил за её реакцией. Ему было важно не столько услышать похвалу, сколько понять, что именно она увидела. Если Гала оставалась равнодушной, он мог раздражаться. Если она замечала то, что другие не замечали, он возвращался к разговору снова.
Она становилась первым человеком, чьё мнение он хотел знать не из вежливости. В этом заключалась её власть, хотя тогда она ещё не называла её властью.
Гала умела говорить с ним так, как не умели многие другие. Она могла похвалить, не льстя, могла усомниться, не унижая, могла молчать там, где любой другой человек поспешил бы заполнить тишину словами. Дали постепенно начинал ощущать, что рядом с ней ему не обязательно всё время играть Дали.
Это было опасное открытие, потому что человек, который впервые позволяет другому увидеть себя без маски, начинает зависеть от этого взгляда.
Гала видела в нём художника, но, возможно, ещё важнее было то, что она видела в нём человека, который отчаянно хочет стать художником, каким сам себя придумал.
И однажды она поняла: если этот человек получит достаточно уверенности, поддержки и правильного направления, он способен далеко уйти.
Она ещё не знала, насколько далеко. Не знала и того, какую цену придётся заплатить за право идти рядом с ним. Между тем её собственная жизнь уже начала разрушаться.
Поль Элюар не был для неё случайным человеком. Он был её мужем, отцом её дочери, поэтом, которого она когда-то любила. Между ними существовали годы совместной жизни, память, привычка, нежность и множество связей, которые невозможно уничтожить одним решением.
Но любовь, даже если она была настоящей, могла закончиться раньше брака и  именно это происходило теперь.
ГЛАВА 11. ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Гала понимала, что следующий шаг будет иметь последствия.
Это отличало её от человека, который бросается в новую любовь, убеждая себя, что прошлое ничего не значит. Прошлое значило очень много. В нём была её молодость, Элюар, дочь, общая жизнь, дружба, путешествия и всё то, что невозможно вычеркнуть только потому, что рядом появился другой человек.
Но Дали становился для неё не просто новой любовью. Он становился возможностью другой жизни.
В этом и заключалась самая сложная сторона её выбора.
Она не могла честно сказать себе, что уходит от Элюара только потому, что встретила мужчину, которого полюбила. В её решении было больше. Ей казалось, что рядом с Дали она впервые получает возможность участвовать в создании чего-то такого, чего прежде не существовало. Не просто жить рядом с художником, а войти внутрь его мира и стать частью его будущего.
Для Элюара это было предательством. И как бы ни пыталась Гала объяснить себе свои чувства, она не могла сделать так, чтобы предательство перестало быть предательством только потому, что у него была причина.
Именно поэтому не правращался её уход в красивую романтическую сцену. В жизни всё было сложнее.
Люди, которые любят друг друга, способны причинить друг другу боль именно потому, что знают, куда ударить. Элюар был слишком близко к Гале, чтобы не понять, что происходит. Дали был слишком молод, чтобы до конца осознать последствия. А сама Гала впервые оказалась в положении, когда её желание выбрать собственную судьбу неизбежно означало разрушение судьбы другого человека.
Она выбрала Дали, но выбор не принёс ей мгновенного счастья. Он принёс ответственность.
С этого момента Дали перестал быть для неё только молодым художником, которого она заметила в Кадакесе. Теперь он становился человеком, рядом с которым ей предстояло строить новую жизнь. И чем ближе они становились, тем яснее Гала видела: перед ней не просто талантливый мужчина.
Перед ней человек, которого необходимо было удержать от самого себя.
Он мог быть гениальным и невыносимым, нежным и жестоким, щедрым и эгоистичным, испуганным и вызывающе самоуверенным. Он мог часами работать над одной мыслью, а затем внезапно увлечься другой. Он мог верить в собственное величие и одновременно страдать от малейшего сомнения в нём.
Гала не испугалась. Именно это, возможно, стало первым настоящим основанием их союза. Она не обещала Дали, что будет всегда удобной. Он не обещал ей спокойной жизни.
Они оба входили в отношения, в которых слишком много было честолюбия, желания, искусства и личной свободы, чтобы их можно было назвать обычным браком.
И всё же любовь между ними была, не идеальная и не безусловная. Не похожая на ту любовь, которую принято изображать в романах, но она была.
ГЛАВА 12. ДАЛИ И ГАЛА
После Кадакеса жизнь Дали стала меняться с такой скоростью, что иногда ему самому было трудно понять, где заканчивается прежний человек и начинается тот, которым он хочет стать.
Гала оказалась рядом именно в этот момент. Она не создавала его талант из ничего. Было бы несправедливо и по отношению к Дали, и по отношению к самой Гале утверждать подобное. Он уже был талантливым художником, обладал огромным воображением, художественной смелостью и способностью видеть мир иначе. Но талант — это возможность, а не готовая судьба. Между возможностью и результатом всегда находится человеческая жизнь со всеми её слабостями, страхами, деньгами, отношениями, случайностями и решениями.
Гала умела обращаться с этой реальностью. Она могла разговаривать с Дали о его работе, но одновременно думала о том, что произойдёт с картиной после того, как она будет закончена. Она могла увидеть в нём художника, но не забывала о человеке, который должен есть, работать, путешествовать, договариваться и защищать собственное место в мире.
Для Дали это было новым. До неё многие могли восхищаться его талантом.
Гала хотела, чтобы его талант имел последствия. Она словно говорила ему: если ты действительно считаешь себя великим, тогда живи так, чтобы твоя работа могла выдержать это утверждение. Дали нуждался именно в таком человеке.
Постепенно Гала стала для него не только женщиной, которую он любил. Она превратилась в его собеседника, критика, помощника, организатора, иногда — противника. Он мог спорить с ней яростно, мог раздражаться на её требования, мог обвинять её в чрезмерной практичности, но после спора всё равно возвращался к ней.
Она стала тем человеком, к которому он обращался тогда, когда другие уже не имели для него значения. И здесь начиналась история, которая однажды заставит людей спорить о них обоих.
Кто создал кого? Дали Галу или Гала Дали? Ответить на этот вопрос слишком легко — и потому невозможно. Если сказать, что Гала создала Дали, мы украдём у художника годы труда, таланта и мучительного поиска.
Если сказать, что Гала была лишь его музой, мы недооценим её собственную волю, ум и способность влиять на происходящее.
Если назвать её только женщиной, которая использовала великого художника, мы не увидим любви, которая связывала их десятилетиями.
Если представить её святой помощницей, мы тоже солжём.
В их союзе уже с самого начала существовало всё вместе: любовь и расчёт, преданность и власть, зависимость и свобода, вдохновение и страх потерять друг друга.
Они ещё не знали, насколько далеко зайдут. Пока они были просто мужчиной и женщиной, которые выбрали друг друга против привычного порядка вещей. Но Гала уже начинала понимать одну вещь, которой Дали ещё не осознавал. Чтобы стать великим художником, ему нужно было создать не только картины. Ему предстояло создать самого Дали. А для этого рядом должен был находиться человек, который сумеет отличить настоящего художника от его будущей маски.
Гала решила стать этим человеком. Она ещё не знала, что однажды сама окажется внутри созданной ими легенды и уже не сможет из неё выйти.
ГЛАВА 13. МУЗА
После того как Гала окончательно вошла в жизнь Дали, окружающие довольно скоро заметили, что рядом с ним появилась женщина, занимавшая совершенно необычное положение. Она не была похожа на обычную спутницу художника, которая сопровождает его на приёмах, позирует для картин и остаётся в стороне от его профессиональной жизни. Гала постепенно входила в неё, словно человек, который сначала просто переставляет несколько вещей в чужой комнате, а через некоторое время обнаруживает, что уже знает в ней каждый угол, каждую привычку её хозяина и каждое место, где тот обычно прячет то, что не хочет показывать другим.
Для Дали это было естественно. Он привык видеть в окружающем мире материал для искусства и теперь всё чаще обнаруживал, что Гала сама становится частью этого материала. Её лицо, фигура, походка, выражение глаз, даже то, как она стояла у окна или сидела за столом, могли неожиданно превратиться в образ, который он переносил на холст. Но дело было не только в портретах. Гала входила в его воображение гораздо глубже, становилась женщиной, через которую он мог изображать собственные представления о любви, желании, красоте и страхе потери. Иногда он видел перед собой реальную женщину, иногда — созданный им образ, а иногда, вероятно, уже переставал различать одно и другое.
В этом и заключается особенность настоящей музы. Она не обязательно сидит перед художником часами, ожидая, когда он закончит портрет. Иногда она существует внутри него как постоянное присутствие, и художник уже не спрашивает себя, откуда пришёл образ, который он создаёт. Гала постепенно стала для Дали именно таким присутствием. Однако безмолвной музой она не была и быть не хотела. Если Дали показывал ей работу, она могла не ограничиться похвалой; если он говорил о замысле, она могла спросить, почему выбрана именно эта форма; если он начинал сомневаться в себе, она далеко не всегда старалась его утешить, потому что понимала: иногда человеку, который хочет стать великим, полезнее не утешение, а необходимость продолжить начатое.
Именно это постепенно отличало её от многих женщин, окружавших художников. Гала не стремилась только вдохновлять. Ей хотелось участвовать. Чем дольше они жили вместе, тем меньше становилась граница между личной жизнью Дали и его искусством: любовь превращалась в материал, материал — в образ, образ — в произведение, а произведение начинало возвращаться в их жизнь уже в качестве новой реальности.
Дали мог изображать Галy как женщину, как богиню, как загадку, как воплощение собственного представления об идеальной женственности, и каждый такой образ делал реальную Галy всё менее доступной для окружающих. Люди начинали видеть не Елену Дмитриевну, не женщину с собственной биографией, а Галy — фигуру, постепенно превращавшуюся в часть легенды Дали. Она это понимала и, кажется, не сопротивлялась. Более того, в этом превращении было для неё что-то привлекательное. Она слишком хорошо знала, как легко женщина остаётся в истории только как жена великого мужчины, и, возможно, хотела другого: не стоять рядом с легендой, а войти внутрь неё настолько глубоко, чтобы однажды уже невозможно было отделить её судьбу от судьбы художника.
И всё же иногда, глядя на его картины, она могла задаваться вопросом, который пока не произносила вслух: если Дали создаёт её на холсте, то кто создаёт её настоящую жизнь? Ответ постепенно становился для неё всё яснее. Она сама.
ГЛАВА 14. КОРОЛЕВА
Дали называл её Галой, и со временем это имя стало для него не просто именем женщины, которую он любил, а почти титулом. В его представлении она была человеком, способным удерживать от распада тот мир, который он строил вокруг собственного искусства. Его любовь вообще была особенной: ему требовалась рядом не женщина, которую можно было бы сделать удобной, а человек, способный выдержать его характер, не испугаться его странностей и в то же время обладать достаточной силой, чтобы иногда остановить его там, где он сам уже не мог остановиться.
Гала обладала этой силой и не пыталась сделать Дали удобным. Она слишком хорошо понимала, что это было бы бессмысленно. Дали не хотел становиться удобным человеком и вообще не стремился к обычной жизни. Он хотел быть исключительным, а значит, рядом с ним должен был находиться человек, который не станет постоянно требовать от него отказаться от той части себя, которая делала его художником. Гала могла позволить ему быть странным, но это не означало, что она принимала всякую его прихоть. Если он раздражался из-за критики, она могла не спешить его успокаивать; если он начинал сомневаться в картине, она могла заставить его вернуться к работе; если он слишком долго жил собственными страхами, она могла вернуть его к тому, что действительно имело значение.
Так между ними постепенно возник особый порядок, который никто из них не создавал одним решением. Дали создавал картины, а Гала всё больше помогала создавать условия, в которых он мог работать. На первый взгляд различие казалось небольшим, но именно здесь возникала будущая зависимость. Художник, который постепенно отдаёт другому человеку организацию собственной жизни, незаметно передаёт ему часть своей свободы, даже если делает это добровольно и считает такое распределение обязанностей удобным.
Дали, конечно, не воспринимал себя зависимым. Ему, напротив, нравилось ощущение, что рядом находится человек, которому можно доверить то, чем он сам заниматься не хочет. Деньги, договорённости, встречи, поездки, переговоры и бытовые вопросы отвлекали его от того, что он считал главным, — от работы. Гала брала на себя всё больше и чем больше брала, тем необходимее становилась.
Она знала, с кем следует говорить и когда разговор лучше отложить; понимала, какие предложения способны принести пользу, а какие могут обернуться неприятностями; постепенно училась видеть цену не только картины, но и самого имени Дали. Это было особенно важно, потому что Дали хотел быть великим художником, а Гала понимала: даже великому художнику мало создать великое произведение. Нужно ещё добиться того, чтобы мир его заметил, чтобы произведение оказалось там, где его увидят, чтобы вокруг имени возник интерес, а вокруг интереса — репутация.
Здесь начиналась её территория.
Она могла превращать талант в событие, странность — в отличительный знак, а отличительный знак — в имя. Возможно, именно тогда Дали впервые понял, что Гала не просто любит его и не просто верит в его талант. Она строит вокруг него пространство, в котором его искусство, честолюбие и любовь к самому себе могут существовать одновременно. И он позволял ей это делать не потому, что был слабее её, а потому, что видел результат и понимал его значение.
ГЛАВА 15. СЮРРЕАЛИЗМ
Сюрреализм оказался для Дали не просто художественным направлением. Он стал языком, на котором художник получил возможность говорить о собственных внутренних противоречиях, не обязан был объяснять их привычной логикой и мог превращать то, что прежде казалось странным или даже постыдным, в художественный образ. В конце 1920-х годов Дали всё глубже входил в круг сюрреалистов, и там его интерес к сновидениям, бессознательному, сексуальности, страхам и необычным ассоциациям получил среду, в которой всё это уже не воспринималось как нечто, от чего следует защищаться. Напротив, именно иррациональное могло стать источником искусства.
Для Дали это было освобождением. Он словно получил разрешение доверять собственному воображению, хотя на самом деле давно уже жил в мире, где воображение имело для него не меньшую силу, чем действительность. Но ему было мало просто следовать за сюрреалистами. Он хотел найти способ превратить собственную психику в метод работы, и постепенно начал вырабатывать тот знаменитый параноико-критический метод, посредством которого стремился сознательно использовать образы и ассоциации, возникающие на границе между восприятием и воображением, чтобы видеть в одном предмете несколько возможных реальностей.
Гала была рядом с ним в этот период не как автор его художественного метода, а как человек, который видел процесс его рождения и помогал ему не испугаться того, что он обнаруживал внутри себя. В Дали было множество страхов: страх старения и смерти, страх потери контроля, страх унижения, зависимости, сексуальности и, возможно, глубже всего — страх оказаться не тем великим художником, которым он уже внутренне себя объявил. Но именно эти страхи могли становиться материалом для искусства. Там, где другой человек попытался бы забыть тревожную мысль, Дали мог превратить её в образ; там, где другой увидел бы слабость, он искал форму.
Гала понимала, что для него это имеет огромное значение, и не пыталась сделать его нормальным. Это было бы равносильно уничтожению той силы, которая отличала его от большинства людей. Вместо этого она помогала ему существовать внутри собственной необычности и превращать её в часть профессиональной жизни. Постепенно Дали всё сильнее ощущал, что его жизнь сама может стать продолжением искусства. Он мог быть Дали не только перед мольбертом, но и за столом ресторана, на улице, во время разговора, перед фотографами, в одежде, в манере говорить и даже в выражении лица.
Личность постепенно превращалась в произведение.
Гала поняла это раньше многих. Она увидела в нём не только художника, который создаёт картины, но и человека, способного создать собственный миф. И здесь их интересы совпадали. Дали требовался мир, который будет смотреть на него, а Гале было важно, чтобы этот взгляд не рассеивался и не превращал его в очередного модного художника, которого публика любит несколько лет, а затем забывает. Она помогала укреплять образ, но чем сильнее становился этот образ, тем труднее было различить человека и созданную им роль.
Дали мог уже не знать, когда он просто живёт, а когда играет Дали. Гала могла не знать, где она поддерживает художника, а где начинает управлять им. Но пока система работала, никто из них не хотел задавать слишком неприятных вопросов. Им обоим нравилось то, что из неё получалось.
ГЛАВА 16. ЧАСЫ
Иногда великие произведения рождаются не из одного внезапного озарения, а из длительного внутреннего напряжения, которое художник носит в себе до тех пор, пока несколько разрозненных впечатлений не соединяются в один образ. Дали всё глубже погружался в собственные поиски, наблюдал за предметами, снами и ассоциациями, пытался понять, почему один образ вызывает другой и каким образом сознание способно удерживать одновременно несколько несовместимых смыслов. Его картины становились всё более узнаваемыми, но вместе с узнаваемостью росла и их странность.
Он не хотел изображать мир таким, каким его привыкли видеть. Его интересовало то, что скрывается за привычной формой, то, что появляется во сне, в воспоминании, в страхе или в желании, когда сознание уже не способно полностью контролировать возникающие образы. Именно поэтому мысль о мягких часах оказалась для него столь точной. Часы существуют для того, чтобы измерять и упорядочивать время, а мягкие часы уничтожают саму эту функцию: они перестают быть строгим механизмом и становятся почти живым веществом, которое течёт, провисает и подчиняется уже не законам механики, а законам памяти и воображения.
Так родился образ, который станет одним из самых известных в искусстве XX века, — мягких часов в «Постоянстве памяти».
Но для нашей истории важно не только то, что произошло на холсте. Важно и то, что происходило вокруг художника в тот период. Гала уже была частью его повседневного существования. Она видела его тогда, когда он работал, сомневался, возвращался к одной и той же мысли и пытался найти форму для того, что ещё не имело формы. Дали мог выглядеть человеком, который просто играет со странными предметами, но за этой внешней лёгкостью скрывалась напряжённая работа мысли. Он пытался понять время не как движение стрелки по циферблату, а как человеческое переживание — время памяти, сна, желания, старения и страха перед тем, что однажды всё закончится.
Гала присутствовала рядом с этим процессом, и хотя она не создавала картину своей рукой, её присутствие уже стало частью той жизни, в которой подобные произведения возникали. Именно поэтому их отношения всё труднее было разделить на привычные роли. Дали оставался художником, Гала — женщиной, которую он любил, но одновременно она становилась его музой, собеседником, советником, организатором и человеком, которому он мог показать ту сторону себя, которую не показывал другим.
В этом заключалась их сила, но в этом же постепенно формировалась их зависимость. Чем больше Дали связывал собственное творчество с Галой, тем труднее становилось представить его жизнь без неё; чем больше Гала связывала собственную судьбу с Дали, тем сильнее ей приходилось участвовать в создании человека, которого однажды узнает весь мир.
И тогда перед ними возникал вопрос, на который пока никто из них не хотел отвечать: где заканчивается любовь и начинается власть?
Они ещё могли делать вид, что такого вопроса не существует. Но время уже начинало работать против них. И именно время, которое Дали научился превращать в мягкий образ на холсте, однажды покажет им цену созданной ими жизни.
Глава 17. Деньги
Слава пришла к Дали не в том виде, в каком её обычно ждут молодые художники. Она не постучала однажды утром в дверь мастерской и не сказала: теперь тебя знают. Она постепенно стала проникать во всё, что его окружало, сначала почти незаметно, а потом так настойчиво, что от неё уже нельзя было отделаться. Вместе с известностью появились люди, которым нужны были его картины, его имя, его подпись, его присутствие, его странность, а иногда даже его способность заставить обыкновенную вещь выглядеть необыкновенной.
Дали быстро понял то, чего многие художники не хотели понимать: в современном мире произведение искусства существует не только в мастерской. Оно может выйти на улицу, попасть в журнал, появиться на витрине, превратиться в книгу, украшение, театральный костюм, рекламный образ или разговор, который будет повторять весь город. Сам художник тоже может стать частью собственного произведения.
И Дали оказался создан для этого времени. Он умел смотреть на себя со стороны и превращать даже собственную эксцентричность в художественный материал. Его усы, жесты, одежда, манера говорить, неожиданные заявления и демонстративная уверенность постепенно становились частью образа, который люди узнавали раньше, чем узнавали его картины.
Гала увидела в этом не только возможность славы, но и опасность. Она понимала, что публика очень быстро может полюбить маску и перестать интересоваться человеком, который находится под ней. Но она также понимала другое: маска, если ею правильно управлять, способна открыть перед человеком двери, которые для обычного художника останутся закрытыми. Поэтому она не пыталась уничтожить созданный им образ. Напротив, она помогала ему становиться точнее.
Дали мог прийти на встречу с человеком, который хотел купить картину, и через несколько минут превратить разговор в представление. Он говорил о бессознательном, о страхе, о Боге, о женщинах, о смерти, о собственном величии и мог совершенно неожиданно перейти к цене своей работы, словно между этими вещами не существовало никакой границы.
Гала после таких встреч могла молча разобрать то, что он наговорил, понять, кто действительно заинтересован, кто просто хотел увидеть знаменитого безумца, а кто способен заплатить за произведение столько, сколько оно стоило.
Она всё чаще брала на себя то, что Дали считал скучным и второстепенным.
Переговоры. Деньги. Письма. Договорённости. Поездки. Людей, которых нужно было принять и людей, которых лучше было не подпускать. Она могла быть любезной там, где он становился невыносимым, и холодной там, где его обаяние начинало мешать делу.
Постепенно между ними возникло разделение, которое сначала казалось естественным. Дали создавал. Гала следила за тем, чтобы созданное не исчезало в чужих руках.
Но деньги обладают одной особенностью: однажды войдя в отношения между людьми, они редко остаются просто деньгами.
Теперь каждый новый успех Дали менял их положение. Чем больше стоили его картины, тем больше становилась цена его имени. Чем чаще его приглашали, тем меньше он принадлежал только себе. Чем шире становилась известность, тем сильнее Гала ощущала необходимость управлять пространством вокруг него.
Она понимала: если Дали действительно хочет стать великим, ему недостаточно писать великие картины. Он должен создать собственный мир. И Дали создавал его с той же страстью, с какой создавал свои полотна. Только теперь материалом служили не холст и краска. Материалом становился он сам.
Глава 18. Два Дали
Со временем Гала начала замечать странную вещь. Иногда перед ней находились как будто два разных человека.
Первый Дали мог часами работать в одиночестве. Тогда он забывал о времени, о деньгах, о людях и даже о собственном имени. Перед картиной он становился почти беззащитным. В нём исчезала та самоуверенность, которой он поражал публику. Он сомневался, сердился на себя, возвращался к одному и тому же образу, искал форму, которая не хотела даваться ему сразу.
Этот Дали был художником.
Другой появлялся, когда открывалась дверь и в комнату входил кто-нибудь посторонний. Он становился громче, увереннее, театральнее. Он мог произнести такую фразу, которую другой человек побоялся бы произнести даже в шутку, а затем посмотреть на собеседника с таким выражением, будто именно этого от него и ожидали. Он знал, что люди пришли не только ради искусства. Им хотелось увидеть Дали.
И он давал им Дали. Сначала это казалось игрой, потом игра стала профессией, а затем возник вопрос, который не нравился ни ему, ни Гале: где заканчивается игра и начинается человек?
Иногда она видела его после очередного публичного выступления. Он возвращался раздражённый, уставший и вдруг становился почти тихим. Снимал то, что было частью образа, садился и долго ничего не говорил.
— Ты устал? — спрашивала Гала.
Он мог ответить:
— Они хотят видеть меня.
И в этих словах было больше тревоги, чем раздражения, потому что он уже понимал: созданный им Дали принадлежит не только ему. Публика требовала продолжения.
Если вчера он удивил её одним поступком, завтра от него ждали другого. Если одна картина вызвала скандал, следующая должна была быть ещё смелее. Если один жест стал известным, его начинали повторять, обсуждать, превращать в легенду.
Человек постепенно оказывался обязан соответствовать собственной легенде. Гала это понимала. И потому иногда она старалась остановить его, а иногда, напротив, подталкивала вперёд.
Она знала: Дали нельзя было заставить стать обычным. Да он и сам не хотел быть обычным. Но между необычностью и самоуничтожением существовала граница, которую необходимо было чувствовать.
И всё же чем успешнее становился их общий механизм, тем труднее было определить, кто в нём кем управляет.
Дали нуждался в Гале, потому что она помогала ему удерживать мир, который становился слишком большим.
Гала нуждалась в Дали, потому что именно рядом с ним её собственная жизнь получила масштаб, о котором когда-то могла только мечтать.
Они зависели друг от друга, хотя каждый мог считать себя свободным. И, возможно, именно здесь начиналась самая сложная сторона их любви. Свобода не всегда означает возможность уйти. Иногда человек свободен только до тех пор, пока не понимает, что без другого уже не знает, кем является.
Глава 19. Бретон
Но чем выше поднимался Дали, тем меньше ему становилось места среди тех, с кем он когда-то начинал.
Сюрреализм был для него не просто художественным направлением. Он дал ему язык, на котором можно было говорить о страхах, желаниях, снах и противоречиях, не подчиняясь привычной логике. Но Дали слишком быстро понял, что не хочет оставаться только одним из сюрреалистов.
Он хотел быть Дали. Для Андре Бретона это становилось всё менее терпимым.
Вокруг сюрреалистического движения постепенно возникали споры не только об искусстве, но и о политике, деньгах, славе и допустимых границах поведения. Дали всё чаще оказывался человеком, которого невозможно было заставить соблюдать чужие правила.
Он был слишком индивидуален даже для движения, построенного на отрицании общепринятых правил.
Гала наблюдала за происходящим и понимала, что конфликт неизбежен.
Бретон видел в Дали художника, который всё сильнее превращает искусство в коммерческое предприятие. Дали, в свою очередь, считал, что никто не имеет права указывать ему, сколько должна стоить его работа и каким образом он обязан распоряжаться собственной славой.
В конце концов конфликт вышел за пределы художественных споров.
Имя Дали стало поводом для насмешек и обвинений в жадности. Бретон придумал язвительное прозвище, составленное из имени художника и слова, связанного с деньгами. Оно было рассчитано на то, чтобы унизить Дали перед теми, кто ещё недавно считал его одним из важнейших представителей движения.
Дали мог бы попытаться оправдаться, но оправдание было не в его характере. Он предпочёл ответить тем, что умел лучше всего: продолжить быть Дали.
Гала понимала цену такого ответа.
Разрыв с сюрреалистами означал не только потерю круга художников. Он означал потерю принадлежности к движению, которое когда-то помогло ему сформироваться.
Но одновременно это освобождало его. Теперь ему не нужно было доказывать Бретону, что он настоящий сюрреалист. Он мог создать собственный мир и заставить людей приходить уже не к сюрреализму, а к Дали. Это был опасный путь. Потому что художник, освободившийся от движения, должен был сам стать движением. И Дали был готов попробовать, Гала тоже.
Она понимала, что после разрыва им нельзя возвращаться назад. Теперь всё, что они делали, должно было работать на имя, которое уже переставало быть просто фамилией.
Дали становился брендом раньше, чем это слово окончательно вошло в повседневный язык культуры.
Картина, книга, реклама, интервью, костюм, ювелирное изделие, публичное появление — всё могло становиться продолжением одного и того же образа.
Но чем больше становился этот образ, тем труднее было понять, где заканчивается художник. И именно это делало его опасным для самого себя.
Глава 20. Изгнание
После разрыва с сюрреалистами Дали оказался в положении, которое для другого художника могло бы стать катастрофой.
Он потерял принадлежность к кругу, который когда-то был для него важен. Его обвиняли в коммерциализации искусства, в чрезмерной любви к славе, в том, что он превратил собственную личность в спектакль.
Но Дали уже слишком далеко ушёл от необходимости получать разрешение на существование. Он не собирался просить обратно место за столом. Он собирался построить собственный стол. В этом ему помогала Гала.
Она не была художником в обычном смысле слова, но прекрасно понимала силу человеческого внимания. Она знала, что знаменитость нужно не только получить, но и удержать. Имя должно появляться снова и снова, иначе публика заменит его другим.
Дали соглашался на то, что другие художники могли считать унизительным. Он участвовал в коммерческих проектах, работал для театра, создавал предметы, обращался к моде, рекламе, ювелирному искусству. Его интересовало всё, что позволяло переносить фантазию из картины в реальную жизнь.
Для него граница между высоким искусством и повседневностью постепенно исчезала. Если человек способен увидеть сон в часах, почему он не может увидеть сон в витрине?
Если образ способен жить на холсте, почему он не может жить на платье, украшении или афише?
Если художник может создавать мир, почему бы ему не создать и собственный образ в глазах миллионов?
Так возникал новый Дали — уже не тот молодой человек, который когда-то приехал в Париж с надеждой попасть в круг сюрреалистов. Он становился самостоятельной вселенной. И Гала всё больше становилась её хранителем.
Но у каждой империи есть цена. Когда человек создаёт вокруг себя мир, однажды он может обнаружить, что этот мир стал теснее реальной жизни.
Дали уже не мог просто быть художником. Он должен был оставаться Дали. Гала должна была оставаться рядом. Публика должна была получать новый спектакль. И каждый следующий успех увеличивал зависимость всех участников этой системы друг от друга.
Они ещё не знали, насколько далеко это зайдёт.
Впереди была Америка — страна, которая умела превращать человека в знаменитость с такой скоростью, что он сам не успевал понять, кем стал. И Дали ехал туда не как неизвестный художник.
Он ехал туда как человек, который уже научился превращать собственную жизнь в произведение искусства. А Гала ехала рядом с ним, понимая, возможно, лучше него самого, что теперь им предстоит самое трудное. Создать Дали заново. На этот раз — для всего мира.
Глава 21. Нью-Йорк
Америка встретила Дали не как художника, которого необходимо было сначала понять, а как явление, которое уже можно было показывать публике. Нью-Йорк жил с такой скоростью, что европейские споры о том, является ли Дали настоящим сюрреалистом, постепенно теряли для него прежнее значение. Здесь спрашивали не только о картинах. Здесь хотели знать, кто этот человек, почему у него такие усы, что он думает о снах, сколько стоит его работа и что он сделает завтра, чтобы снова оказаться на первой полосе газеты. Дали почувствовал это почти сразу и, к удивлению многих, не испугался. Напротив, он словно всю жизнь ждал места, где его склонность к преувеличению перестанет казаться недостатком и превратится в преимущество.
Город был огромен, шумен и безжалостно любопытен. Он не обещал художнику спокойствия, но предлагал ему нечто гораздо более соблазнительное — возможность стать знаменитым в масштабе, который Европа ещё не могла ему дать. На улицах Нью-Йорка Дали мог появляться так, как считал нужным; его узнавали, фотографировали, о нём спрашивали, журналисты хотели получить его фразы, фотографы — его лицо, организаторы — его присутствие. Он быстро понял простую вещь: здесь внимание было таким же товаром, как картина.
Гала поняла это, возможно, ещё быстрее. Она наблюдала за людьми, окружавшими Дали, и постепенно научилась различать среди них тех, кто действительно интересовался его искусством, и тех, кому был нужен только эксцентричный испанец, способный обеспечить публикацию, разговор или сенсацию. Она не запрещала Дали общаться и не пыталась отгородить его от мира. Она просто запоминала имена, лица и намерения. Кто пригласил, кто обещал, кто действительно заплатил, кто хотел приобрести картину, а кто стремился получить самого Дали как бесплатное украшение собственного мероприятия; кто видел в нём художника, а кто — выгодный способ привлечь внимание к себе. Дали мог позволить себе быть беспечным. Гала — нет.
Америка постепенно давала им то, чего они хотели: деньги, известность, связи, возможность работать в самых разных областях. Но вместе с этим она предъявляла новое требование: нужно было быть интересным постоянно. Для художника это было опаснее, чем отсутствие славы, потому что картина могла ждать своего часа, а публика ждать не хотела. Сегодня она восхищалась, завтра забывала, послезавтра искала нового героя. Дали это понимал и потому всё чаще превращал собственную жизнь в продолжение творчества. Он уже не просто писал картины — он становился человеком, о котором хотелось рассказывать.
Гала стояла рядом и смотрела, как рождается нечто большее, чем известность. Рождалась легенда, а легенда, как она хорошо понимала, требует ухода не меньше, чем сад. Её нужно было поддерживать, направлять, очищать от лишнего и время от времени поливать новым скандалом, новой картиной, новым появлением, новым жестом. И, быть может, именно тогда Гала впервые почувствовала, что их прежняя жизнь закончилась. В Европе Дали стремился стать великим художником. В Америке ему предстояло стать Дали.
Глава 22. Дали-шоу
Слава постепенно изменила не только жизнь Дали, но и его отношение к самому себе. Он начал чувствовать публику почти физически. Ему было уже недостаточно знать, что люди смотрят на его картину; ему хотелось знать, что они смотрят на него самого. Иногда он появлялся там, где от него вовсе не требовалось никакого выступления, и всё равно каким-то образом превращал своё присутствие в событие. Он мог говорить о живописи так, будто раскрывал тайну мироздания, а через несколько минут совершенно естественно переходить к одежде, рекламе, деньгам или очередному проекту. В этом для него не было противоречия. Дали всё чаще воспринимал окружающий мир как материал художника. Если краска позволяла создать образ на холсте, почему жест не мог создать образ в сознании человека? Если художник имеет право придумать персонажа, почему он не может придумать самого себя?
Постепенно Дали становился художником не только произведений, но и собственного поведения. Гала помогала ему в этом, хотя иногда сама не могла сказать, где заканчивается её помощь и начинается участие в создании нового человека. Она могла подсказать, с кем стоит встретиться, кого лучше не принимать, какой проект заслуживает внимания, а какой следует отклонить. Она знала, когда Дали действительно устал, а когда усталость была лишь раздражением, и понимала, когда его необходимо остановить, а когда, напротив, лучше позволить ему говорить до конца, потому что именно в этом безудержном потоке могла родиться фраза, которая завтра появится в газетах.
Люди начали говорить, что за Дали стоит Гала. Другие утверждали, что Дали сам превратил Галу в женщину, которой теперь интересуются все. Оба утверждения были слишком простыми, чтобы объяснить их жизнь. Они давно уже не существовали рядом так, как существуют два совершенно независимых человека. Дали мог создать вокруг себя хаос, а Гала умела придать этому хаосу направление; он мог бросить в мир десятки идей, а она понимала, какие из них способны превратиться в дело. Но при этом каждый из них оставался отдельной личностью, и именно это иногда делало их отношения особенно трудными.
Дали мог позволить себе быть безрассудным, потому что знал: Гала увидит последствия раньше него. Гала могла позволить себе быть жёсткой, потому что знала: без Дали её собственная власть над этим миром потеряет смысл. Они нуждались друг в друге, хотя каждый из них мог считать себя свободным. И здесь постепенно возникал вопрос, который становился всё опаснее: где заканчивается игра и начинается человек? Ведь публика привыкала не к художнику, а к Дали. Она ждала от него нового жеста, новой выходки, нового парадокса, новой картины, нового доказательства того, что этот человек действительно отличается от всех остальных.
Сам Дали иногда ощущал тяжесть этой зависимости. После публичных выступлений, когда вокруг уже никого не оставалось, он мог вдруг замолчать и становиться совсем другим. Гала видела в такие минуты не знаменитого Дали, а человека, который словно на короткое время освобождался от собственного образа. И тогда становилось страшно от простой мысли: а что, если однажды созданная им легенда окажется настолько сильной, что уже не позволит ему вернуться к себе?
Глава 23. Женщина за кулисами
Гала редко стремилась находиться в центре внимания, когда рядом был Дали. Она прекрасно понимала, что его присутствие поглощает всё пространство: если они входили вместе в комнату, люди прежде всего смотрели на него, и Гала не возражала. Ей было достаточно знать то, чего не видели остальные. Она знала, каким он бывает после успеха и после неудачи, знала, когда его уверенность настоящая, а когда за ней скрывается страх, знала, что иногда ему необходимо восхищение почти так же, как человеку необходим воздух.
Чем больше становилась его известность, тем больше работы оставалось за кулисами. Письма приходили десятками, предложения множились, и каждый хотел получить хотя бы часть Дали: картину, фотографию, подпись, интервью, участие в проекте, идею или просто имя. Гала постепенно брала на себя решение о том, чему следует дать доступ, а чему нет. Сначала это казалось естественным продолжением заботы о человеке, которого она любила. Затем забота стала управлением, а управление постепенно приобрело власть.
Дали позволял ей всё больше не потому, что был слабым и не потому, что перестал понимать происходящее. Он видел пользу. Она брала на себя то, что его раздражало, защищала его время, деньги и имя, могла быть жёсткой там, где он становился слишком доверчивым из-за собственного тщеславия, и осторожной там, где он хотел немедленно броситься навстречу новой возможности. Он мог спорить с ней часами, сердиться, обвинять её в стремлении всё контролировать, а затем всё равно спрашивать, что она думает о человеке, который только что предложил ему очередной проект.
В этом и заключалась особенность их союза: каждый из них постепенно передавал другому часть собственной жизни. Дали отдавал Гале всё больше пространства для принятия решений, а Гала всё глубже входила в мир Дали, пока уже невозможно было определить, где заканчивается один и начинается другой. Они могли тяжело ссориться, причинять друг другу боль, расходиться в мыслях и желаниях, но после этого снова возвращались к общему делу, потому что это дело давно стало частью их любви.
Однако вместе с близостью росло и другое чувство — необходимость. Гала уже не просто находилась рядом с художником, она становилась частью механизма, благодаря которому существовал его мир. Дали привыкал к тому, что рядом есть человек, который разберётся с последствиями его поступков, а Гала привыкала к тому, что без её вмешательства многое может рассыпаться. Такая зависимость могла казаться удобной, пока оба чувствовали себя её хозяевами. Но зависимость имеет свойство незаметно превращаться в обязанность, а обязанность — в право распоряжаться чужой жизнью.
Иногда Гала смотрела на Дали и пыталась понять, кем она стала для него. Любимой женщиной? Музыкой? Защитницей? Управляющей? Единственным человеком, которому он доверяет? Или всем этим сразу? Она не знала ответа. Но знала другое: её жизнь уже невозможно было отделить от его судьбы. И чем выше поднимался Дали, тем больше становилась высота, с которой им обоим однажды пришлось бы падать.
Глава 24. Цена
Успех редко приходит один. Вместе с ним приходят обязательства, люди, которым что-то обещано, люди, которые чего-то требуют, деньги, которые нужно сохранить, контракты, которые необходимо проверить, и бесконечное количество решений, от которых невозможно спрятаться. Дали становился всё известнее, а значит, всё меньше принадлежал самому себе. Он мог мечтать о работе в одиночестве, но вокруг него уже существовал целый мир, которому был нужен именно тот Дали, которого публика привыкла видеть. Художник должен был появляться, отвечать, участвовать, удивлять, создавать и снова удивлять.
Гала понимала это и старалась защищать его от лишнего, но защита имела обратную сторону. Чем больше она решала за него, тем сильнее он зависел от её решений; чем сильнее он зависел, тем больше она привыкала решать. Так между ними возникло то, чего не было в начале их любви: не просто близость, а система.
Дали создавал образы, а Гала помогала создавать условия, в которых эти образы становились известными. Дали создавал легенду, а Гала помогала управлять её движением. Он получал величие, которого желал с юности, она получала место в истории, которое не зависело от того, будет ли когда-нибудь написано её собственное имя на великом полотне. На первый взгляд это было идеальное соглашение двух людей, каждый из которых давал другому то, чего тот не мог получить в одиночку.
Но цена постепенно становилась заметной.
Дали всё чаще нуждался в подтверждении собственного величия. Гала всё чаще нуждалась в контроле над тем, что происходило вокруг него. Любовь, которая когда-то соединяла двух людей, теперь должна была выдерживать деньги, славу, чужое внимание и власть. И всё же они продолжали идти вместе, потому что созданный ими мир был слишком велик, чтобы просто отказаться от него.
Время от времени Гала могла подумать о том, что было бы, если бы они встретились иначе. Если бы Дали остался только художником, а она — только женщиной, которую он любит. Но такие мысли не имели смысла. Их судьба уже сложилась именно так, как сложилась, и каждый новый успех делал возвращение к прежней жизни всё менее возможным.
А за пределами их мира Европа тем временем приближалась к катастрофе.
Война, которая ещё недавно казалась политической угрозой где-то далеко, становилась реальностью. То, что вчера казалось огромным и важным — выставки, деньги, газетные заголовки, споры художников, — могло в одно мгновение потерять значение перед лицом истории. Теперь им предстояло решить не вопрос о новом проекте и даже не вопрос о новом городе. Им предстояло решить, где они будут жить, когда привычная Европа перестанет быть прежней.
И именно в такие моменты человек узнаёт настоящую цену всего, что построил.
Дали и Гала ещё не знали, что впереди у них будет бегство через океан, новая Америка, новая Испания и совершенно новый Дали. Они только начинали понимать, что созданный ими мир уже нельзя было оставить позади. Потому что вместе с ним пришлось бы оставить самих себя.
Глава 25. Европа горит
К концу тридцатых годов Европа перестала быть тем местом, в котором Дали и Гала когда-то научились чувствовать себя свободными. Вокруг них всё чаще говорили не об искусстве, не о выставках и даже не о политических спорах, которые прежде казались далёкими от их жизни, а о войне. Испания уже пережила собственную катастрофу, Германия продолжала расширять свои притязания, а привычный европейский порядок с каждым месяцем становился всё менее похожим на тот мир, в котором они строили свою карьеру.
Дали, как и прежде, пытался смотреть на происходящее сквозь призму собственного воображения, однако на этот раз воображение не могло отменить действительность. Война была не образом и не символом. Она была дорогами, по которым уходили люди, закрытыми границами, тревожными разговорами и новостями, после которых даже самые экстравагантные мысли казались неуместными.
Однажды вечером Гала вошла в комнату, где Дали работал над очередным рисунком, и некоторое время молча смотрела на него. Он заметил её присутствие не сразу.
— Ты слышал новости?
— Я всегда слышу новости, — ответил он, не поднимая головы.
— Тогда ты понимаешь, что нам нужно уезжать.
Дали наконец посмотрел на неё.
— Куда?
— В Америку.
Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.
— Ты хочешь сказать, что мы должны оставить Европу?
— Я хочу сказать, что Европа уже не та, которую мы знали.
Он отложил карандаш. За окном темнело, и в этом обычном вечернем свете было что-то особенно тревожное. Дали долго молчал, словно пытался представить себе океан между ними и тем миром, который ещё вчера казался вечным.
— А картины?
— Картины поедут с нами.
— А дом?
— Дом останется.
— А я?
Гала посмотрела на него с той спокойной внимательностью, которая иногда раздражала его сильнее любого спора.
— Ты поедешь со мной.
Он усмехнулся.
— Ты уже всё решила.
— Да.
— Даже не спросив меня?
— Если бы я спросила, ты бы начал рассуждать о том, что художник должен оставаться там, где его искусство родилось.
— А разве это неправда?
— Правда. Но художник должен ещё и остаться живым.
Дали ничего не ответил.
Он посмотрел на свои руки, на рисунок, на комнату, в которой было столько лет его жизни, и впервые за долгое время почувствовал, что искусство не даёт ответа на самый простой вопрос: что делать человеку, когда мир вокруг него рушится?
Они уехали.
В августе 1940 года Дали и Гала прибыли в Соединённые Штаты.
Америка снова встретила их светом, шумом и возможностями, но теперь всё было иначе. В первый приезд Дали приехал покорять новый мир. Теперь он приехал потому, что старый мир стал опасным.
И всё же именно здесь перед ним открылась новая возможность. Он мог начать сначала.
Не как сюрреалист, который должен был доказывать своё право находиться рядом с другими художниками, и не как скандальная знаменитость, которую публика узнаёт по усам и громким заявлениям.
Он мог стать классиком.
Когда Гала услышала от него эту мысль, она некоторое время смотрела на него молча.
— Классиком?
— Да.
— Ты хочешь отказаться от сюрреализма?
— Нет.
Он задумался.
— Я хочу пережить его.
Гала улыбнулась.
— Тогда тебе придётся сначала пережить самого себя.
Глава 26. Испания
Америка дала Дали то, чего он искал: деньги, известность, возможность работать в кино, театре, литературе и живописи, новые знакомства и аудиторию, которой было интересно почти всё, к чему он прикасался. В Нью-Йорке он снова оказался в центре внимания, но теперь его интересовал уже не только успех. Внутри него постепенно происходило изменение, которое сначала было почти незаметным.
Он всё чаще обращался к старым мастерам, к Рафаэлю, Веласкесу, Леонардо и Вермееру.
Его прежняя страсть к разрушению привычной формы постепенно уступала место желанию понять, почему великие мастера могли заставить изображение существовать на холсте так, будто оно обладало собственной жизнью.
Гала видела это изменение раньше многих.
Однажды она вошла в мастерскую и остановилась перед картиной.
— Это уже не тот Дали, которого я знала.
Он не обиделся.
— А какой тебе нравится больше?
— Я ещё не решила.
— Значит, работа удалась.
Она подошла ближе.
— Ты хочешь вернуться к старому искусству?
— Я хочу вернуть искусству величие.
— А сюрреализм?
— Сюрреализм научил меня смотреть внутрь себя. Теперь я хочу посмотреть наружу.
Гала долго рассматривала картину.
— Значит, ты снова меняешь себя.
— Я никогда не делал ничего другого.
И это было правдой.
Война закончилась, но мир уже стал другим. Дали возвращался к Европе в 1948 году, проводя всё больше времени в Порт-Льигате, где его дом и мастерская снова становились центром жизни.
Испания, в которую он вернулся, была не той Испанией, которую он оставил. В стране установился режим Франко, общественная и культурная жизнь изменилась, а сам Дали уже был слишком известен, чтобы существовать только как художник.
Гала смотрела на него и понимала, что возвращение не означает возвращения назад. Он привёз из Америки не только деньги и известность. Он привёз нового себя.
Теперь он всё чаще говорил о классической живописи, о религии, о науке, о математике, о структуре материи. Его интересовали атом, распад вещества, новые открытия физики. Он не хотел выбирать между Богом и наукой. Напротив, ему казалось, что именно на границе между ними возникает пространство для нового искусства.
Для Галы это изменение было одновременно привлекательным и тревожным.
Однажды вечером они сидели в Порт-Льигате. Море было спокойно, и из открытого окна доносился запах соли.
— Ты веришь в Бога? — спросила она.
Дали посмотрел на неё.
— А ты?
— Я первая спросила.
Он улыбнулся.
— Тогда отвечу первым. Я верю в Бога, когда мне нужен Бог.
— Это не очень похоже на веру.
— Почему? Человеку всегда нужен кто-то, к кому можно обратиться.
Гала задумалась.
— А если Бог тебе не ответит?
Дали посмотрел в сторону моря.
— Тогда я буду писать картину до тех пор, пока Он не ответит.
Она улыбнулась, но ничего не сказала.
В нём действительно что-то изменилось. Прежний Дали хотел бросить вызов миру. Новый Дали хотел договориться с вечностью.
И рядом с ним Гала постепенно обнаруживала человека, которого сама когда-то помогала создавать, но которого уже не могла полностью контролировать.
Глава 27. Католик
В пятидесятые годы религиозные мотивы всё заметнее входили в искусство Дали. Он обращался к образам Христа и Девы Марии, соединял религиозные сюжеты с интересом к науке и атомной физике и говорил о том, что современная живопись должна снова обрести связь с духовностью. Сам Дали называл новый этап своего творчества «ядерным мистицизмом».
Для человека, который ещё недавно превращал собственные страхи, желания и подсознание в художественный материал, этот поворот был не таким простым, как могло показаться со стороны.
Однажды Дали принёс Гале эскиз.
Она посмотрела на него и спросила:
— Это Христос?
— Да.
— Ты действительно собираешься его писать?
— Я уже его пишу.
— Почему?
Он посмотрел на неё почти с удивлением.
— Потому что я больше не могу писать только о себе.
Гала некоторое время молчала.
— А раньше мог?
— Раньше я думал, что человек — это центр мира.
— А теперь?
— Теперь я думаю, что человек слишком мал, чтобы быть центром мира.
Она положила рисунок на стол.
— Значит, ты стал верующим?
Дали усмехнулся.
— Неужели тебе обязательно дать всему название?
— Тебе всегда нравились названия.
— Мне нравятся не названия. Мне нравится власть над названием.
— Вот видишь. Даже Бог у тебя должен пройти через Дали.
Он рассмеялся. Но после этого смеха наступила тишина, и в этой тишине оба почувствовали, что разговор был серьёзнее, чем им хотелось признать.
Дали действительно искал новую опору. Он не отказывался от прежнего искусства, но пытался соединить его с тем, что прежде казалось ему чужим: религиозной традицией, классической формой, научным знанием, представлением о порядке, существующем за пределами человеческой воли.
Гала не всегда понимала этот новый Дали, но понимала другое: если он действительно поверил во что-то, остановить его было невозможно.
Она могла управлять его делами, помогать ему принимать решения, защищать его от людей и даже спорить с ним о деньгах, но перед тем, что происходило внутри художника, её власть заканчивалась.
И это было для неё новым опытом. Она привыкла быть женщиной, которая знает, чего хочет. Теперь рядом с ней находился мужчина, который искал то, чего хотел сам Бог.
В 1957 году их отношения получили ещё одно измерение: они совершили религиозный обряд бракосочетания в святилище Эльс-Ангельс.
После церемонии они долго ехали молча.
Потом Дали вдруг сказал:
— Теперь всё правильно.
Гала посмотрела на него.
— Что именно?
— Не знаю.
Она рассмеялась.
— Наконец-то ты сказал правду.
Он тоже улыбнулся.
— Я художник. Мне положено говорить так, чтобы никто не понимал до конца.
— А мне?
— Тебе можно.
Она взяла его за руку. За окнами дороги уходили назад, холмы темнели в вечернем свете, а впереди лежала жизнь, в которой им ещё предстояло узнать друг о друге гораздо больше, чем они знали в молодости.
Потому что любовь, пережившая молодость, славу, деньги, войну и изгнание, уже не была той любовью, с которой они встретились в Кадакесе.
Она стала чем-то гораздо более сложным и возможно, именно теперь начинался самый трудный период их общей жизни.
Глава 28. Она стареет
С возрастом человек замечает в другом то, чего прежде предпочитал не замечать. Молодость позволяет верить, будто любовь существует вне времени, будто годы проходят где-то рядом, не касаясь тех, кто однажды нашёл друг друга. Но время не спрашивает разрешения. Оно входит в лицо, в руки, в походку, в голос и однажды заставляет человека увидеть перед собой не того, кого он помнил, а того, кем тот стал.
Гала старела и долго не позволяла себе думать об этом. Она всегда умела управлять впечатлением, которое производила на окружающих, и потому особенно остро чувствовала бессилие перед единственной силой, которой невозможно управлять. Косметика могла скрыть следы усталости, одежда изменить силуэт, освещение сделать лицо моложе, но зеркало оставалось беспощадным. Однажды утром Дали вошёл в комнату и увидел её перед зеркалом. Она не обернулась.
— Что ты там ищешь? — спросил он.
— Ошибку.
— В зеркале?
— Нет. Во времени.
Он подошёл ближе и некоторое время смотрел на неё. «Ты всё та же», — сказал он наконец, но Гала сразу покачала головой: «Не говори мне этого. Ты знаешь, что это неправда». Дали замолчал. Его воображение могло создавать невозможные миры, но перед старением женщины, которую он любил, оно было бессильно. Гала отвернулась от зеркала и спросила: «Ты смотришь на меня иначе?» — «Я смотрю на тебя всю жизнь». — «Это не ответ». Он вздохнул: «А какой ответ ты хочешь?» — «Правду».
Дали посмотрел на неё и ответил не сразу: «Правда в том, что я помню тебя молодой. Но я помню и всё остальное. Я помню тебя такой, какая ты сейчас. И между этими женщинами для меня нет разрыва». Гала внимательно посмотрела на него, а потом спросила: «Тогда почему ты иногда смотришь на молодых женщин?» Он отвёл взгляд и, помедлив, сказал: «Потому что я мужчина». Она усмехнулась: «Какая удивительная глубина мысли». Он улыбнулся, но она уже не шутила: «Не думай, что меня пугают молодые женщины. Меня пугает другое. Что однажды ты посмотришь на одну из них и увидишь не женщину, а возможность прожить жизнь заново».
Дали долго молчал. Потом сказал: «Я не хочу проживать жизнь заново». — «Тогда чего ты хочешь?» — «Чтобы она продолжалась». Гала впервые за весь разговор улыбнулась. «Вот этого я тоже хочу». Они остались стоять у окна рядом, и в этой простой близости было больше правды, чем в любых обещаниях вечной молодости. Они уже знали, что время нельзя победить. Оставалось только не позволить ему заставить их забыть, зачем они когда-то выбрали друг друга.
Глава 29. Молодые женщины
Вокруг Дали всегда были женщины. Одни приходили как модели, другие — как поклонницы, третьи были связаны с искусством, модой или кино. Его известность притягивала людей, а его характер делал почти неизбежным появление рядом с ним тех, кому хотелось испытать на себе силу его внимания. Гала давно перестала удивляться этому. Она знала Дали слишком хорошо, чтобы принимать каждую его улыбку за любовь, и потому, если замечала его увлечение очередной молодой женщиной, не устраивала сцен. Она наблюдала, запоминала и ждала.
Однажды после приёма Дали вернулся особенно возбуждённым. Он долго рассказывал о молодой женщине, с которой познакомился вечером, о её лице, о том, как она смотрела на него, о странном впечатлении, которое она произвела. Гала слушала, не перебивая, пока он наконец не спросил: «Ты ревнуешь?» — «Нет». — «Совсем?» — «Я слишком давно тебя знаю». Он нахмурился: «Это не ответ». Она посмотрела на него и сказала: «Хорошо. Я ревную. Но не к ней». — «Тогда к кому?» — «К тебе. К той части тебя, которая каждый раз хочет снова убедиться, что её ещё можно желать».
Дали замолчал. Потом сказал: «Ты считаешь меня старым?» — «Я считаю тебя человеком». Он отвернулся, и некоторое время они молчали. Наконец Гала продолжила: «Я не хочу, чтобы ты перестал жить. Я хочу, чтобы ты перестал доказывать себе, что ещё жив». Дали повернулся к ней: «А если я не могу?» — «Тогда живи». — «Ты разрешаешь?» Она усмехнулась: «Я тебе не мать и не тюремщик». Он посмотрел ей прямо в глаза: «Тогда кто ты?» Гала ответила не сразу: «Женщина, которая слишком долго прожила рядом с тобой, чтобы теперь делать вид, будто не знает тебя».
Он подошёл к ней и поцеловал её в лоб. Это ничего не решило и не должно было решать. Их любовь давно перестала быть юношеским обещанием принадлежать друг другу без остатка. Теперь это было знание о другом человеке — иногда мучительное, иногда нежное, иногда почти невыносимое. Они знали слабости друг друга, знали привычки, страхи, способы причинять боль и способы эту боль смягчать. Они могли не соглашаться, могли обижать друг друга и всё же возвращаться к одному столу, в один дом, к одной жизни. Возможно, именно это и было той формой любви, которая приходит после молодости: не вера в то, что другой никогда не изменится, а способность узнать его изменившимся и всё равно остаться рядом.
Глава 30. Замок
Пуболь появился в жизни Галы как место, которое она хотела получить не столько ради роскоши, сколько ради самой себя. Средневековый замок был небольшим и почти суровым, и в этом его отличие от многих домов, которые окружали Дали, казалось особенно привлекательным. Здесь она могла создать пространство, которое не принадлежало ему целиком. Она выбирала комнаты, мебель, ткани, картины и мелочи, из которых постепенно складывался мир, похожий на неё саму.
Дали помогал ей, но довольно скоро понял, что в Пуболе правила будут другими. Однажды, осматривая дом, он спросил: «А где здесь моя мастерская?» — «У тебя достаточно мастерских», — ответила Гала. — «А если я захочу работать здесь?» — «Работай». — «А если я захочу остаться?» Она посмотрела на него с лёгкой улыбкой: «Тогда тебе придётся попроситься». Он рассмеялся, решив сначала, что это шутка, но по её лицу понял: она совершенно серьёзна.
Пуболь становился её королевством. Дали мог приезжать туда, дарить ей произведения, создавать для этого места новые вещи, участвовать в его преображении, но хозяином здесь оставалась Гала. В этом было что-то почти символическое. Всю жизнь она помогала строить мир Дали, а теперь создавала собственный мир, в который он входил не как владелец, а как приглашённый.
Однажды вечером он сказал ей: «Здесь ты другая». — «Какая?» — «Спокойная». Гала посмотрела на него и ответила: «Потому что здесь мне не нужно быть твоей тенью». Дали нахмурился: «Ты никогда не была моей тенью». — «Тогда кем?» Он немного подумал: «Моим светом». Она покачала головой: «Иногда ты умеешь говорить очень красивые вещи». — «А иногда они даже правдивы». Гала подошла к нему и поцеловала. В Пуболе их отношения получили новую форму: они оставались близки, но между ними появилась территория, которую Гала защищала как собственную.
И Дали, несмотря на свой характер, принял это. Возможно, потому, что понимал: если любовь действительно существует, в ней должно оставаться место, которое не принадлежит другому. Он всю жизнь стремился создать мир, где никто не мог бы распоряжаться им, и теперь рядом с ним была женщина, которая создала собственный мир и не позволила ему полностью завладеть им. Это раздражало его, восхищало и, вероятно, именно поэтому делало её для него ещё более необходимой.
Глава 31. Королева Пуболя
Со временем Пуболь стал местом, куда стекались новые лица, подарки, письма и истории. Гала окружила себя людьми, среди которых были молодые поклонники, художники, знакомые и те, кто просто хотел приблизиться к женщине, чьё имя было связано с Дали. Слухи возникали быстро. Одни говорили, что Гала стала слишком независимой, другие — что она окружила себя молодыми мужчинами, третьи видели в каждом подарке доказательство любовной связи. Дали слышал эти разговоры и иногда посмеивался над ними, но постепенно почувствовал в происходящем нечто такое, чего прежде не замечал: Пуболь стал пространством, где Гала существовала отдельно от него.
Однажды он приехал без предупреждения. Гала встретила его у входа и сказала: «Ты не предупреждал». — «Я решил сделать сюрприз». — «Мне?» — «Конечно». Она посмотрела на него и спросила: «Или себе?» Дали рассмеялся: «Может быть, и себе». Но когда он вошёл внутрь, прежняя улыбка исчезла. Он снова почувствовал то странное, почти непривычное ощущение, которое возникало здесь всякий раз: Пуболь был отчасти его творением, но душа этого места принадлежала Гале.
Вечером они сидели за столом. Дали долго смотрел на неё, а потом спросил: «Ты счастлива здесь?» — «Да». — «Без меня?» Гала не стала уклоняться: «Иногда». Он улыбнулся, хотя в глазах его не было веселья. «Это честно». Она положила руку поверх его руки: «Но не путай моё счастье здесь с отсутствием тебя. Ты часть моей жизни». — «А я часть этого дома?» — «Нет». — «Почему?» — «Потому что дом мой».
Дали рассмеялся: «Ты ужасная женщина». — «Поэтому ты меня и любишь». Он посмотрел на неё и после короткого молчания ответил: «Возможно». Они оба засмеялись, но разговор не закончился вместе со смехом. Дали ещё долго думал о Пуболе. Всю жизнь он стремился создать мир, в котором никто не мог бы распоряжаться им, и теперь рядом с ним жила женщина, которая создала собственный мир и не позволяла ему полностью завладеть им.
В этом было нечто болезненное и одновременно прекрасное. Дали мог владеть миллионами, своим именем, своей славой, своими картинами и даже собственной легендой, но Гала никогда не была полностью его. И, быть может, именно поэтому он держался за неё особенно крепко: человек нередко сильнее всего дорожит не тем, чем владеет, а тем, что даже после долгих лет совместной жизни остаётся свободным от его власти.
Глава 32. Дали без Галы
Одиночество Дали оказалось совсем не таким, каким он представлял его в молодости.
Когда-то ему казалось, что одиночество необходимо художнику, потому что только оставшись один, человек способен услышать собственное воображение. Он действительно много раз уходил в себя, закрывался в мастерской, работал часами, иногда почти не замечая времени и людей. Но теперь, когда Гала всё чаще оставляла его одного, он обнаружил странную вещь: одиночество художника и одиночество человека — не одно и то же.
В мастерской было всё, что ему требовалось. Холсты, кисти, краски, книги, предметы, фотографии, наброски, старые письма, вещи, которые могли стать частью новой картины. Всё это окружало его привычным хаосом, из которого обычно рождались образы. Он сел перед чистым холстом и некоторое время просто смотрел на него.
Раньше в такие минуты он почти всегда слышал голос Галы.
Иногда она входила и ничего не говорила, только садилась в стороне и наблюдала. Иногда задавала один вопрос, который раздражал его именно потому, что попадал в цель. Иногда могла сказать, что ему следует выбросить начатую работу, хотя он был уверен, что создаёт шедевр. Он сердился, спорил, уходил, возвращался и всё-таки продолжал работу уже немного иначе.
Теперь её не было. Дали взял кисть, потом положил её обратно. Он попытался начать с привычного образа, но рука остановилась. Ему вдруг стало интересно, действительно ли он сам хочет написать именно это или просто знает, что Гала одобрила бы такой ход.
Мысль показалась ему оскорбительной.
— Я не нуждаюсь в разрешении, — произнёс он вслух.
Никто не ответил.
Он усмехнулся.
— Конечно, не нуждаюсь.
Через несколько минут он снова взял кисть.
Работа шла тяжело. Он несколько раз менял композицию, стирал, наносил краску поверх краски, отходил от холста и снова приближался. В какой-то момент ему показалось, что картина начинает получаться. Но вместо удовлетворения он почувствовал раздражение.
Он вдруг понял, что всё время мысленно спрашивает Галу, что она скажет. Этого признания он не хотел.
Гала была рядом с ним столько лет, что её присутствие перестало быть отдельным присутствием. Оно проникло в его привычки, решения, оценки, даже в его способ смотреть на собственную работу. Она могла не стоять рядом, но продолжала существовать в его сознании как внутренний собеседник.
Дали отошёл от картины и сел.
— Где заканчиваюсь я и начинаешься ты? — спросил он пустой комнате.
Ответа, разумеется, не последовало.
Вечером Гала позвонила.
Он долго смотрел на телефон, прежде чем взять трубку.
— Ты работаешь? — спросила она.
— Пытаюсь.
— И как?
— Плохо.
— Значит, работаешь.
Он улыбнулся.
— Ты всё ещё умеешь меня раздражать.
— Значит, всё в порядке.
Он хотел сказать что-нибудь язвительное, но вместо этого спросил:
— Ты скучаешь?
На другом конце наступило короткое молчание.
— По тебе?
— Да.
— Иногда.
— Только иногда?
— Если бы я сказала, что постоянно, ты бы мне не поверил.
— Верно.
Гала тихо засмеялась.
Он тоже улыбнулся, но затем сказал уже серьёзнее:
— Я сегодня понял одну неприятную вещь.
— Какую?
— Я не знаю, сколько во мне моего собственного голоса.
Гала не ответила сразу.
— А ты хочешь это узнать?
— Да.
— Тогда тебе придётся остаться одному.
Он нахмурился.
— Ты предлагаешь мне уйти от тебя?
— Нет. Я предлагаю тебе однажды услышать себя без меня.
— А если я не услышу?
— Тогда ты услышишь тишину. Иногда она тоже отвечает.
После разговора Дали ещё долго сидел возле телефона. Он понял, что Гала впервые сделала то, чего прежде почти никогда не делала: не дала ему готового ответа. И именно поэтому он почувствовал к ней благодарность.
На следующий день он снова встал перед холстом. Теперь он уже не пытался угадать, понравится ли ей будущая картина. Он просто начал писать. Работа шла медленно, мучительно, временами почти бессмысленно, но впервые за долгое время он не чувствовал за собой чужого взгляда. И постепенно из этого одиночества стало появляться что-то своё. Он ещё не знал, что это значит. Но впервые за много лет ему пришлось задать себе вопрос, которого он боялся больше любого другого: если убрать Галу, публику, славу, деньги, скандалы и созданную им самим легенду, останется ли человек, который действительно умеет создавать?
Глава 33. Гала без Дали
Гала никогда не боялась старости так сильно, как боялась исчезновения. Старость она могла увидеть в зеркале и принять как неприятный, но неизбежный факт. Исчезновение было страшнее, потому что не имело лица.
Она прекрасно понимала, как устроена память людей. Пока рядом был Дали, о ней говорили как о Гале — женщине, которая стояла рядом с великим художником, влияла на его жизнь, появлялась на фотографиях, участвовала в его делах, принимала гостей, решала вопросы, которые никто не замечал. Но что останется после того, как исчезнет сам Дали?
Однажды она открыла шкаф и стала перебирать старые фотографии. На одной они были совсем молодыми. На другой Дали уже выглядел человеком, который начинает превращаться в самого Дали. На третьей она смотрела на него, а он смотрел куда-то мимо камеры.
Гала долго держала фотографию в руках.
— Ты всегда смотрел дальше, — сказала она тихо.
Дали в тот момент находился в соседней комнате и услышал её голос.
— Куда?
Она обернулась.
— Не знаю. Туда, где меня уже не было.
Он вошёл и увидел фотографии.
— Ты опять разговариваешь с прошлым?
— Оно иногда бывает более вежливым собеседником, чем ты.
— Это невозможно.
— Вот видишь. Уже споришь.
Он сел рядом.
Гала передала ему фотографию.
— Что ты помнишь?
Дали посмотрел.
— Всё.
— Это неправда.
— Почему?
— Потому что человек не может помнить всё.
— Тогда я помню главное.
Она посмотрела на него.
— Что главное?
Дали долго рассматривал снимок.
— Что ты была рядом.
Гала отвернулась.
— Вот этого я и боюсь.
— Чего?
— Что когда-нибудь обо мне будут помнить только это.
Он не сразу понял.
— Ты боишься, что тебя запомнят как женщину рядом со мной?
— Да.
— Но ты не была рядом со мной.
— Разве?
— Ты была внутри моей жизни.
Она усмехнулась.
— Это очень красивое различие.
— Потому что оно правдивое.
Гала положила фотографию на стол.
— Ты создал себя сам, Сальвадор.
Он посмотрел на неё с неожиданной серьёзностью.
— Нет.
— Нет?
— Не совсем.
— И что же тогда сделала я?
Дали поднялся и подошёл к окну.
— Ты увидела человека, которым я хотел стать, раньше, чем я сам понял, каким именно он должен быть.
Гала молчала.
Он продолжил:
— Но это не значит, что ты меня создала.
— А что это значит?
— Что ты помогла мне не отказаться от себя.
Гала долго смотрела ему вслед.
Ей хотелось услышать совсем другое. Хотелось, чтобы он сказал, что без неё не было бы Дали. Но именно в этот момент она поняла, почему не должна хотеть таких слов.
Если бы Дали действительно сказал, что она создала его целиком, это означало бы, что без него она сама становится лишь приложением к собственной истории.
Она подошла к нему.
— Знаешь, чего я хочу?
— Чего?
— Чтобы когда-нибудь обо мне говорили не только как о твоей женщине.
Он повернулся.
— А как?
Гала пожала плечами.
— Как о женщине, которая прожила свою жизнь.
— Ты её прожила.
— Да. Но история любит простые формулы.
— Тогда пусть история ошибается.
Она улыбнулась.
— Ты слишком много на неё надеешься.
— Я вообще никогда на неё не надеялся. Я заставлял её помнить меня.
— Вот именно.
Гала посмотрела на него почти с нежностью.
— А я хочу, чтобы она однажды вспомнила меня сама.
Он ничего не ответил.
В этот вечер они впервые говорили не о Дали и Гале как о едином существе, а о двух людях, каждый из которых хотел остаться собой. И именно поэтому разговор оказался труднее многих прежних.
Поздно ночью Гала снова открыла шкаф с фотографиями. Теперь она смотрела на них иначе. На каждой фотографии рядом с Дали была она сама — не тень, не отражение, не свидетель чужой славы, а женщина, которая однажды сделала выбор и потом много лет жила с его последствиями.
Она взяла чистый лист бумаги и написала несколько строк. Не о Дали, а о себе. Потом остановилась.Ей вдруг стало смешно. Она слишком долго управляла чужой легендой, чтобы теперь легко начать писать собственную. Но, может быть, ещё не было поздно.
Глава 34. Последняя любовь
Они не помирились после ссоры. Им вообще было уже не до примирений в том смысле, в каком молодые люди понимают это слово. Они не нуждались в обещаниях, не требовали друг от друга клятв и не пытались доказать, кто был прав.
Несколько недель они жили каждый своей жизнью. Дали работал. Гала оставалась в Пуболе. Они созванивались, иногда коротко, иногда надолго, но избегали разговора о том, что происходило между ними. Каждый понимал: если начать выяснять всё до конца, можно разрушить то, что ещё оставалось.
Однажды вечером Дали приехал в Пуболь.
На этот раз он предупредил.
Гала встретила его у двери.
— Ты приехал.
— Да.
— Зачем?
Он посмотрел на неё.
— Я не знаю.
— Это редкое признание для Дали.
— Поэтому я и приехал.
Она пропустила его внутрь.
Они прошли в комнату, где было тепло и тихо. На столе стояли две чашки. Гала налила чай и поставила одну перед ним.
— Ты похудел, — сказала она.
— Ты тоже.
— Значит, оба плохо живём.
— Или хорошо стареем.
Она улыбнулась.
Они некоторое время молчали.
Дали первым нарушил тишину:
— Я закончил одну работу.
— Какую?
Он рассказал.
Гала слушала внимательно, но не задавала привычных вопросов.
— Ты хочешь посмотреть?
— Если ты хочешь, чтобы я посмотрела.
— Я хочу.
Они прошли в помещение, где находилась картина.
Гала долго стояла перед ней.
— Ну?
— Ты спрашиваешь моё мнение?
— Да.
Она ещё некоторое время рассматривала полотно.
— Она другая.
— Хорошо или плохо?
— Не знаю.
— Значит, хорошая.
Гала повернулась к нему.
— Почему?
— Потому что если бы я знал ответ заранее, я бы снова написал то, что уже умею.
Она посмотрела на него внимательно.
— Ты действительно научился быть один.
— Не уверен.
— Но попробовал.
— Да.
Гала подошла ближе.
— И что ты понял?
Дали ответил не сразу.
— Что я могу работать без тебя.
Она кивнула.
— Это важно.
— Но я не хочу жить без тебя.
Гала отвела глаза.
— Это уже другое.
— Да.
Он подошёл к ней.
— Раньше я думал, что ты нужна мне потому, что знаешь, как сделать из меня Дали.
— А теперь?
— Теперь я думаю, что мне нужна женщина, рядом с которой я могу перестать быть Дали.
Гала закрыла глаза.
Эти слова были, пожалуй, самым дорогим признанием, которое он когда-либо ей делал.
Она спросила:
— А если я больше не хочу быть женщиной рядом с Дали?
— Тогда будь Галой.
— А если я не знаю, кто это?
— Узнаем.
Она посмотрела на него.
— Вместе?
— Если позволишь.
Гала долго молчала, а потом сказала:
— Ты всё-таки научился просить.
Он улыбнулся.
— У тебя был хороший учитель.
Она подошла к нему и обняла.
Это было не возвращение прежней любви.
Прежняя любовь уже умерла много лет назад, хотя они продолжали называть её тем же словом.
То, что осталось между ними теперь, было сложнее.
Они знали друг друга слишком хорошо, чтобы притворяться. Знали, где другому больно, где он лжёт, где защищается, где хочет казаться сильнее, чем есть. Знали, сколько в их отношениях было любви, сколько зависимости, сколько привычки, сколько взаимной выгоды и сколько настоящего чувства, которое невозможно было объяснить ни одной из этих категорий.
Гала положила голову ему на плечо.
— Сальвадор.
— Да?
— Мы так и не узнали, кто создал кого.
Он усмехнулся.
— Может быть, это и хорошо.
— Почему?
— Потому что если бы мы знали, всё стало бы слишком просто.
Она подняла голову.
— А мы никогда не были простыми.
— Никогда.
Они снова замолчали.
За окном темнел Пуболь. Каменные стены медленно растворялись в вечернем свете, и Дали вдруг подумал, что впервые за много лет ему не нужно ни создавать образ, ни защищать имя, ни доказывать собственное величие.
Он просто сидел рядом с женщиной, которую любил и этого было достаточно.
Возможно, именно так выглядела последняя любовь — не та, которая обещает человеку вечную молодость, а та, которая остаётся после того, как молодость, иллюзии и необходимость обладать друг другом уже ушли.
Гала взяла его за руку. Он сжал её пальцы. И ни один из них больше не спросил, кому именно принадлежала эта жизнь. Потому что после стольких лет они наконец поняли: некоторые люди не принадлежат друг другу. Они просто однажды становятся частью судьбы друг друга — и уже никогда не исчезают из неё полностью.
Глава 35. Пуболь
С возрастом человек начинает иначе относиться к вещам, которые прежде казались вечными. Дом уже не воспринимается просто как стены, мебель и крыша над головой. Он становится вместилищем времени: в нём остаются голоса, запахи, привычки, шаги, прикосновения, даже если тех, кому они принадлежали, больше нет. Пуболь постепенно становился именно таким местом.
Гала проводила здесь всё больше времени. Ей нравилось, что замок не требовал от неё быть кем-то. В Париже она была Галой Дали, в других местах — женщиной рядом с художником, а в разговорах о Дали её имя почти неизбежно произносили следом за его именем. Здесь же она могла просто быть собой. Дали приезжал к ней, и иногда они говорили часами, иногда почти не разговаривали. Он мог сидеть в соседней комнате и рисовать, пока она читала, а в другие дни они гуляли по саду, и Гала раздражалась, если он пытался превратить обычную прогулку в очередной спектакль.
— Ты опять смотришь на деревья так, будто они тебе что-то должны, — сказала она однажды.
— Они должны мне форму.
— А я думала, что ты уже достаточно много у них взял.
— Никогда недостаточно.
Она улыбнулась. Их разговоры становились спокойнее, но тело не участвовало в этом примирении. Оно продолжало стареть. Гала уставала быстрее, иногда подолгу лежала и всё чаще нуждалась в помощи. Дали сначала раздражался, потом тревожился, а затем научился просто быть рядом, не пытаясь исправить то, что исправить было невозможно.
Однажды вечером он вошёл к ней и увидел, что она сидит у окна.
— Почему ты не спишь?
— Не хочу.
— О чём думаешь?
— О том, что всё заканчивается.
Он сел рядом и взял её за руку.
— Не сегодня.
Гала посмотрела на него и улыбнулась.
— Откуда ты знаешь?
— Я решил.
Она тихо рассмеялась. Даже теперь он иногда говорил так, словно мог приказать миру подчиниться собственной воле.
— Ты всё ещё думаешь, что можешь распоряжаться всем.
— Иногда мир слушается.
— Только потому, что ты очень громко кричишь.
Они помолчали. Потом Гала сказала:
— Сальвадор, если я умру раньше тебя, не превращай меня в картину.
Он посмотрел на неё с удивлением.
— Почему?
— Потому что я слишком долго была твоей моделью.
— Ты никогда не была просто моделью.
— Вот именно. Поэтому оставь меня человеком.
Он долго молчал, а потом сказал:
— Я постараюсь.
— Не обещай.
— Почему?
— Потому что ты всё равно не сможешь.
Она сказала это без упрёка. Дали поцеловал её руку.
В последние дни Гала почти не вставала. Он старался не отходить далеко, хотя понимал, что его присутствие иногда утомляет её. Однажды она открыла глаза и увидела его рядом.
— Ты здесь?
— Где же мне ещё быть?
— В музее.
— Музей подождёт.
Она улыбнулась.
— Вот теперь я тебе верю.
Гала умерла в Пуболе.
После её смерти Дали долго не мог привыкнуть к тому, что больше не нужно спрашивать, где она. Он продолжал заходить в комнаты и каждый раз на мгновение ожидал увидеть её. Однажды вошёл в спальню, остановился у двери и тихо сказал: «Я пришёл». Ответа не было. Он подождал, потом повторил: «Гала?» Тишина оказалась такой полной, что он впервые понял: человек может привыкнуть даже к чужому голосу, но никогда не привыкает к его отсутствию.
Он сел на край кровати. На столе лежала вещь, которую она часто держала в руках. Дали прикоснулся к ней и тихо сказал: «Ты говорила, что дом твой». Он оглядел комнату и добавил: «Теперь он слишком большой».
Глава 36. Пустой дом
После смерти Галы Пуболь изменился. На самом деле ничего не изменилось: те же стены, те же двери, те же предметы, те же картины оставались на своих местах. Но пространство, которое прежде казалось наполненным её присутствием, стало огромным. Дали ходил по комнатам и замечал то, чего прежде не видел: кресло, в котором она сидела, стол, за которым читала, шкатулку, платье, книгу, оставленную открытой. Каждая вещь превращалась в свидетельство.
Он иногда разговаривал с ней. Сначала делал это почти случайно: «Гала, ты видела, что я сделал?» Потом начал обращаться к ней сознательно: «Тебе бы это не понравилось», или, увидев какую-нибудь особенно причудливую вещь, говорил: «Ты бы сказала, что это слишком». Он знал, что никто не ответит, но продолжал, потому что голос человека иногда оказывается последней ниточкой, связывающей живого с тем, кого уже нет.
В какой-то момент ему показалось, что он слышит её голос: «Сальвадор, ты опять разговариваешь сам с собой».
Он улыбнулся и ответил:
— Нет. С тобой.
Потом наступала тишина, и он понимал, что именно эта тишина теперь будет его постоянным собеседником.
Дали всё чаще задавал себе вопрос, которого прежде избегал: кто он теперь? Всю жизнь ему казалось, что ответ очевиден. Он был Дали — художником, гением, человеком, который создал собственный образ и заставил мир поверить в него. Но теперь рядом не было женщины, которая знала, каким он был до всего этого, женщины, способной сказать ему: «Ты сейчас врёшь себе». И это пугало.
Однажды он нашёл старую фотографию, где они были совсем молодыми, и долго смотрел на неё.
— Мы были детьми, — сказал он.
Потом подумал и поправил себя:
— Нет. Мы были людьми, которые ещё не знали, что станут друг для друга.
Он положил фотографию обратно.
В ту ночь он почти не спал. Перед рассветом вышел в сад. Пуболь был тих. Дали остановился возле дерева и вспомнил, как Гала однажды сказала, что любит это место потому, что здесь никто не требует от неё быть великой. Тогда он впервые понял, что всю жизнь требовал этого от себя.
Возможно, художник Дали действительно был вечен. Но человек Сальвадор Дали однажды должен был остаться один.
Он вернулся в дом. На столе лежала чистая бумага. Дали взял карандаш и нарисовал несколько линий. Потом остановился. На этот раз ему не хотелось создавать образ. Ему хотелось вспомнить лицо женщины.
Глава 37. Последний Дали
После смерти Галы Дали продолжал жить, работать и появляться там, где от него этого ожидали, однако прежней жизни больше не было. Он вернулся в свой мир, но этот мир оказался неполным. Фигерас всё чаще становился для него местом не только искусства, но и памяти. Там находился музей, который он создал как продолжение собственной личности, и в его пространствах смешивались живопись, архитектура, театр, игра и само представление о художнике.
Посетители приходили посмотреть на Дали. Одни хотели увидеть великого сюрреалиста, другие — эксцентрика, третьи искали знаменитые образы, о которых знали из книг. Но самого Дали всё чаще интересовал другой вопрос: что именно они видят, когда смотрят на него?
Однажды он стоял в музее и наблюдал за посетителями.
— Они смотрят на меня, — сказал он.
Сотрудник музея, находившийся рядом, улыбнулся:
— Вы хотели этого всю жизнь.
Дали задумался.
— Да.
— А теперь?
Он долго не отвечал.
— Теперь я хотел бы, чтобы хотя бы один из них увидел человека.
Сотрудник не знал, что сказать, и промолчал.
С возрастом Дали становился всё более зависимым от собственного прошлого. Руки уже не слушались так легко, как прежде, здоровье мешало работать, силы уходили, а воспоминания становились ярче настоящего. Иногда он возвращался к картинам, написанным десятилетия назад, и смотрел на них как на работы другого человека.
— Он был уверен, что проживёт вечно, — сказал он однажды.
— Кто?
— Я.
Дали улыбнулся.
— Какая наглость.
Но в этой улыбке уже не было прежнего вызова.
Он знал, что конец приближается, и всё чаще думал не о смерти, а о том, что останется после него. Картины? Музей? Имя? Легенда? Или женщина, которую он когда-то встретил в Кадакесе и которая стала частью почти всей его жизни?
Иногда ему казалось, что ответ — во всём сразу. Иногда — что ни в чём.
Глава 38. Последняя картина
Он уже почти не мог работать так, как прежде. Для человека, привыкшего превращать каждое внутреннее движение в образ, это было мучительно. Перед ним стоял холст, а Дали сидел неподвижно. Кисть лежала рядом. Он поднял её, но рука дрогнула, и он снова положил кисть.
Когда-то он боялся пустого холста. Теперь его пугала не пустота холста, а собственная неспособность заполнить её.
В комнату вошёл человек из музея.
— Вам помочь?
— Нет.
— Вы уверены?
Дали посмотрел на него и после короткого молчания сказал:
— Нет. Но художник должен иногда быть уверен хотя бы в своём «нет».
Человек улыбнулся и вышел.
Дали остался один. Он долго смотрел на чистую поверхность, потом взял карандаш. На этот раз он не стал рисовать сюрреалистический образ. Он нарисовал лицо: сначала почти незаметными линиями обозначил лоб, затем глаза, нос, линию губ. Постепенно перед ним возникло лицо Галы.
Он остановился. Это была не молодая Гала, которую он встретил в Кадакесе, не женщина с фотографий и не королева Пуболя. Он рисовал ту, которую запомнил последней.
И вдруг понял, что всю жизнь делал одно и то же. Он создавал не только картины — он создавал себя. Каждый образ, каждый костюм, каждая публичная выходка, каждая фраза, каждый скандал и каждый тщательно рассчитанный жест становились частью огромного произведения, которое называлось «Сальвадор Дали».
Но рядом с этим произведением существовало другое — его жизнь. И в ней была женщина, которая не позволила ему окончательно раствориться в собственной легенде.
Он отложил карандаш.
— Ты была права, Гала.
Тишина не ответила.
— Я не могу превратить тебя в картину.
Он посмотрел на рисунок и добавил:
— Потому что ты никогда не была картиной.
Он оставил работу незаконченной. Возможно, впервые в жизни понял, что незавершённость тоже может быть правдой.
Глава 39. Смерть
В последние дни Дали почти не работал. Мир вокруг него постепенно сужался. То, что когда-то казалось бесконечным — путешествия, выставки, шум, газетные заголовки, женщины, деньги, споры, друзья и враги, — теперь существовало где-то далеко, словно происходило с другим человеком.
Он находился в Фигерасе, городе, в котором родился и который стал последним пространством его жизни. Иногда он просил открыть окно. Ему хотелось слышать город — не музей, не посетителей, не собственное имя, а просто город.
В один из последних дней он долго смотрел в сторону улицы.
— Странно, — сказал он.
Рядом находившийся человек спросил:
— Что?
— Я всю жизнь хотел, чтобы на меня смотрели.
Он помолчал и добавил:
— А теперь хочу, чтобы меня оставили в покое.
Человек ничего не ответил.
Дали улыбнулся.
— Видишь? Я всё-таки изменился.
Он закрыл глаза.
Перед ним проходила его жизнь: Фигерас, отец, мать, Мадрид, Лорка, Париж, сюрреалисты, Кадакес, Гала, Америка, война, Пуболь, картины — и снова Гала. Он уже не пытался разобраться, где кончался он и начиналась она. В конце жизни этот вопрос потерял смысл.
Они были двумя людьми, которые однажды встретились и после этого изменили друг друга настолько глубоко, что прежними уже никогда не стали.
Сальвадор Дали умер в Фигерасе в 1989 году. Его тело осталось в том мире, который он сам превратил в продолжение собственного мифа. Но человек, которого знала Гала, исчез вместе с ним.
И всё же что-то осталось: не только картины, не только музей, не только имя, но и история двух людей, которые всю жизнь пытались понять, где заканчивается любовь и начинается власть, где заканчивается зависимость и начинается свобода, где заканчивается один человек и начинается другой.
Ответа они так и не нашли.
Возможно, потому, что такого ответа не существует.
Эпилог. Женщина, которой не должно было быть
Когда-то Гала стояла перед портретом молодого Дали. Теперь портрет стоял перед ним. Он смотрел на изображённую женщину и пытался понять, что именно он видел в ней тогда: красоту, силу, опасность, спасение, будущее? Он не знал.
За окном был вечер.
Дали подошёл ближе.
— Ты всё-таки осталась, — сказал он.
Разумеется, портрет не ответил. Он улыбнулся.
— Я знал.
Потом сел напротив неё.
Всю жизнь люди пытались объяснить Галу. Для одних она была музой, для других — женщиной, которая управляла великим художником, для третьих — его деловым партнёром, для кого-то — любовью, для кого-то — загадкой. Но никто не мог окончательно ответить на один вопрос: кто создал кого?
Создала ли Гала Дали, увидев в странном молодом художнике то, чего не замечали другие, помогая ему превратить талант в легенду, а легенду — в мировое имя? Или Дали создал Галу, превратив женщину Елену Дмитриевну Дьяконову в Галу — фигуру, без которой невозможно представить его собственный миф?
Дали посмотрел на портрет.
— Наверное, мы сделали это друг с другом.
Он встал. Комната снова стала пустой, но на стене оставалось её лицо.
И тогда становилось ясно главное. Некоторые люди входят в историю потому, что создают великие произведения. Другие — потому, что становятся частью жизни человека, создавшего эти произведения. А иногда встречаются двое, и уже невозможно установить, кто был творцом, а кто — творением.
Гала была женщиной, которой, казалось, не должно было быть рядом с Дали: слишком самостоятельной, слишком сильной, слишком опасной для человека, который привык принадлежать только самому себе. И именно поэтому она стала частью его судьбы.
А может быть, его судьба стала частью её.
Дали ещё раз посмотрел на портрет и тихо произнёс:
— Ты так и не позволила мне тебя закончить.
На этот раз ему показалось, что он услышал её голос:
— Потому что я никогда не была твоей картиной.
Он улыбнулся и впервые за много лет не стал спорить.

               
                26.03.2025