90 свечей...

Торт был похож на небольшую взлетно-посадочную полосу, усеянную огнями. Девяносто свечей горели так яростно, что воздух вокруг стола стал ощутимо горячим, а в гостиной запахло жженым воском и предвкушением.

Иван Петрович сидел во главе стола, расправив плечи. На нем был старый, но идеально отглаженный пиджак, а в глазах, несмотря на почтенный возраст, плясали те самые искорки, которые заставляли его детей и внуков всю жизнь ходить по струнке.

— Ну, деда, давай, — прошептал старший внук, Максим, поправляя очки. — Загадывай желание.

Максим, как и все остальные члены семьи, уже полгода вел в уме негласный подсчет. Трешка в сталинке на Фрунзенской набережной — с высокими потолками, лепниной и видом на Москву-реку — была объектом их коллективных грез. Риелторы уже присылали предварительные оценки, а жена Максима даже присмотрела дизайн-проект в стиле «скандинавский минимализм», чтобы снести все эти «бабушкины» шкафы и тяжелые портьеры.

Дед глубоко вдохнул. Его грудная клетка расширилась, как меха кузнечного горна. Он не стал закрывать глаза, как делают слабые люди. Он смотрел прямо на внуков, и в этом взгляде читалось что-то пугающее.

— Раз, — скомандовал он сам себе.

Он подался вперед. Воздух со свистом ворвался в его легкие, а затем мощным, ровным потоком обрушился на торт. Это был не старческий выдох, а настоящий ураган. Пламя свечей, послушное его воле, начало гаснуть одно за другим, ровными рядами, как солдаты, падающие в бою.

Десять. Двадцать. Пятьдесят. Семьдесят.

В комнате повисла звенящая тишина. Слышно было только, как потрескивает фитиль последней, девяностой свечи, которая упрямо сопротивлялась, но в итоге сдалась под напором дедовского дыхания.

Дым тонкой струйкой потянулся к потолку.

Иван Петрович откинулся на спинку стула. Его лицо было розовым, дыхание — ровным, а пульс, судя по всему, как у космонавта перед стартом. Он улыбнулся — широко, хитро и пугающе бодро.

— Фух, — сказал он, вытирая губы салфеткой. — А вы что думали? Еще на сотню хватит.

Максим переглянулся с сестрой. В глазах сестры читалось отчаяние, смешанное с невольным уважением. Они посмотрели на высокие потолки, на антикварный буфет, на окна, выходящие на набережную.

— Дед, — осторожно начал Максим, чувствуя, как ипотека на его собственную квартиру в Бутово становится все более долгосрочной перспективой. — Может, тебе воды? Или... отдохнуть?

— Отдохнуть? — переспросил дед, подмигивая им. — Я только разогрелся. Завтра в семь утра иду в бассейн, а потом на теннис. Врачи говорят, у меня показатели лучше, чем у вас, бездельников.

Он взял нож и начал неспешно разрезать торт, аккуратно обходя остатки воска.

— А трешку, — добавил он, не поднимая глаз, — я решил переписать на благотворительный фонд. Или, может, музей открою. «Музей долголетия имени Ивана Петровича». Как вам идея?

Внуки молчали. В комнате пахло гарью, а в воздухе висело осознание того, что эта квартира в центре Москвы будет принадлежать кому угодно, только не им, еще очень, очень долго.

Дед отрезал себе самый большой кусок и с аппетитом откусил. Он был в отличной форме. В пугающе отличной форме.