Библиотекарша, или Записки о моей жизни

     Часть первая.  Детство в  Кунгуре 
               
     Глава 1. Рисунки

     Беру синий карандаш и провожу черту вверху листа. Это поверхность воды. Условно, но достаточно для меня. Дальше я рисую рыбу. Одним цветным карандашом – зелёным, жёлтым или фиолетовым. Одна или две рыбы на альбомном листе.
 У каждой рыбы плавники и хвосты рисую извилистыми непредсказуемыми линиями – как рука сама хочет. Ответственный момент – глаз рыбы. Все рыбы у меня в профиль. Глаз может получиться то добрым, то хитрым. Уж как получится, такой рыбе и жить.
      Закончив портрет рыбы, никогда не пририсовывала на листе ничего другого. В моих альбомах жили только рыбы.
       Почему рыбы? Не знаю. В доме никогда не было аквариума. Не помню, чтобы я видела аквариумных рыб у знакомых. Да и мои рыбы - не аквариумные рыбки.  Я их
воспринимала большими, равными себе.
      Светло-зелёные альбомы с шершавой бумагой в мягких обложках были, вероятно, двенадцатилистными. Я еще не обращала на цифры внимания. Мой доцифровой рыбий период творчества. Уголков листов никогда не загибала. Альбомы ровными пачками лежали на краю моего стола у окна в сад. 
      Подолгу изучающе рассматривала свои рисунки, но не помню, чтобы я кому-нибудь их показывала. И не помню, чтобы меня хвалили за рисунки. Возможно, просто не помню.
      И только сейчас, через полвека, понимаю истоки моего «рыбьего периода» – это малые голландцы. Натюрморты. Меня возили в Пермскую картинную галерею  совсем крошкой – в два-три года.
      Потом наступил георгиновый период. Бабушка вырастила в палисаднике удивительные цветы. Она называла их георгинами. Вместе с цветами в мои рисунки пришли сочные тона – малиновый, оранжевый, ярко розовый. Рисовать георгины увлекательно: цветок раскрывается на бумаге по моему желанию, ряд за рядом вывожу лепестки – георгин расцветает на глазах.
      Бабушка умерла. Мы с мамой вдвоём уехали на другой конец света. Скорее всего, мои рисовальные альбомы сгорели в печке, когда наш дом был продан.
    
Глава 2. Мой отец
      
    Рассказ о моей семье я начну с пятидесятых годов двадцатого века. Место действия – Урал, Пермский край.         
     Мой отец – Филипп Петрович Козлихин, 1918 года рождения, русский, родился в селе Мазаново Амурской области. Эти данные – по паспорту. В действительности, по его словам, он родился на Кубани в семье казака, белого офицера, в 1920 году. Своё происхождение он вынужден скрывать, так как это было опасно для жизни. Разумеется, он немного рассказал о себе только после того, как познакомился с моей мамой поближе и у них возникла связь.
    Они познакомились на совместной работе в Кунгурской сплавной конторе в 1953 году. Город Кунгур находится в Пермском крае, в то время – Молотовская область, стоит на реках – Сылве и Ирени. В послевоенное время страна очень нуждалась в строительном материале, были организованы леспромхозы – хозяйства по промышленной вырубке леса. Урал и Сибирь отдавали свои леса, чтобы восстановить разрушенную войной европейскую часть нашей страны – СССР.
Доставка вырубленного леса зачастую осуществлялась по местным рекам с помощью государственных сплавных контор. Вот в такой организации районного города Кунгура в Пермском крае работали мои родные – дед, отец, мать и дядя.
      Мой отец работал мастером участка, а мама – десятником-учетчицей, то есть отец руководил вырубкой и сплавом леса на определенном участке, а мама вела бухгалтерский учет этой работы. Филипп Петрович был женат, его жена жила и работала на железнодорожной станции Шумково, недалеко от Кунгура, детей у них не было.
       Моя мама Зоя Ковшевникова – девятнадцатилетняя красавица, дочь мастера соседнего участка, уважаемого среди сплавщиков Михаила Андреевича, безвинно отсидевшего несколько лет за якобы хищение зерна. Инициатива знакомства исходила от Филиппа. Бабником он не слыл, но настойчиво стал ухаживать за Зоей. Филипп Петрович решил завести новую семью, пора иметь детей, ведь ему уже 33 года.
       С разводом возникли сложности. Жена отказалась дать развод и пригрозила разоблачением неких сведений, после которых «ему прямая дорога в тюрьму и лагеря», по его словам.
       Несмотря на несогласие родителей Зои, Филипп и Зоя стали жить вместе в гражданском браке. Ответственность за такое решение полностью лежит на моем отце. Жили они на временных квартирах на лесоучастках. В момент моего рождения в декабре 1954 года это была русская деревня Валюшино Лысьвенского района Молотовской области РСФСР.
        Отец попытался еще раз поговорить с бывшей женой о разводе, сообщил ей о рождении дочери. Она была непреклонна, развод не дала, угрожала по-прежнему.

      Бабушка не верила моему отцу с первого дня их знакомства. На её прямые вопросы он давал уклончивые ответы. Или ответы были таковы, что, окажись они правдой, её дочери да и всей семье действительно угрожала опасность преследования советской властью. И мой дед, и бабушка были против брака Зои с Филиппом, как бы он ни назывался – официальным или гражданским, уговаривали свою дочь отказаться от совместной жизни с ним. Только рождение девочки, то есть моё рождение, на некоторое время смягчили противоречия. 
      Итак, родилась я в фельдшерском пункте на лесоучастке в глухой деревушке с ласковым именем Валюшино. При леспромхозах создавались в то время
фельдшерские пункты для первой медицинской помощи рабочим леспромхозов.
Когда отец привез на лошади в санях в тридцатиградусный мороз молоденькую жену в такой фельдшерский пункт, то там даже печка оказалась нетоплена. Он вместе с фельдшером и санитаркой натопили печь, нагрели в чане воды, натаскали дров к печи побольше.
     Роды у мамы принимал пожилой фельдшер Семён Данилович и его жена-санитарка Катя. Фамилию их моя мама не запомнила. Роды проходили тяжело,
начались в восемь утра, и в два часа дня фельдшер достал меня с помощью щипцов уже посиневшую, полумёртвую. Он взял меня за ножки и встряхнул несколько раз вниз головой прямо над мамой. Я начала дышать и запищала. Фельдшер и акушерка обрадовались. Мама рассказывала мне не раз, как санитарка Катя начала целовать ребёнка, даже еще не вытерев его как следует и не обмыв. Катя всё приговаривала, какая чудесная девочка, видимо, от пережитого потрясения от сложных родов и чудесного воскрешения почти умершего младенца. Вскоре вконец обессиленная мама заснула, а меня, запелёнутую, ей подложили под бок, для тепла. 
     Мы с мамой проспали до следующего утра, не просыпаясь. Отец всю ночь топил печь, сидел рядом. Утром, после осмотра фельдшером жены и дочки, успокоенный,
вынужден был уйти на работу, а нас с мамой оставили в уже хорошо натопленном
медпункте на несколько дней. Отец приезжал по вечерам, привозил кое-что из еды, носил дрова на ночь, спал на топчане поблизости от нас.

      Через четыре дня, в воскресенье, 12 декабря 1954 года - день рождения мамы, ей исполнился 21 год. Неожиданно в фельдшерский пункт ввалился закутанный в тулуп фотограф, а с ним выборщики из сельсовета. В стране в этот день проходили выборы в Верховный Совет СССР. Маме подсунули деревянный ящичек-урну для голосования, и она проголосовала прямо на кровати, держа меня в одной руке, - вот
этот момент и заснял фотограф из местной районной газеты, так что первая наша фотография появилась в моей жизни четырех дней от роду. Родители хранили газету, но потом мама её не нашла, вероятно, забрал отец, когда уезжал от нас. Хорошо было бы найти фото в районном архиве Лысьвы, если там сохранились газеты за 1954 год.
     Всю зиму я спала в корзине на русской печи в избе, где жили родители на съёмной квартире у деревенских хозяев. Старичок-хозяин катал пимы – валенки. Скатал крошечные серенькие валеночки и для меня, подарил их от всей души крошке-квартирантке за то, что я практически безмолвно жила на печке, не плакала и не пищала ни днем, ни ночью, никому не мешала. Вот и заработала первый подарок – за
молчаливость.
      Маме повезло лишь в одном: ей, совсем слабой, пришлось бы ходить на работу всю холодную зиму, ведь отпуск по уходу за ребенком тогда составлял всего две недели. Но мой отец прикрывал её отсутствие на работе как её непосредственный начальник и кое-что делал за неё по службе, а также разрешал ей заполнять нужные отчеты дома. Таким образом, она не уволилась, сохранила своё рабочее место и пережила тяжелую зиму более-менее благополучно. Мама кормила меня грудью, находилась при мне неотлучно в тепле – что еще надо младенцу для спокойной жизни? Вот я и помалкивала в своей корзине на русской печке.

        После весеннего сплава все вернулись в Кунгур. Меня окрестили во Всехсвятской церкви города Кунгура в апреле 1955 года. Крестил отец Борис. Восприемницей была Валентина Архипова – моя двоюродная семнадцатилетняя
сестра.
         В тот же месяц умер батя – Андрей Данилович Ковшевников, отец деда. Его дом решили перевезти из деревни Байкино в город Кунгур. Деревня Байкино находится в тридцати-сорока километрах от Кунгура. Совместный труд по раскатыванию избы в Байкино позволил бабушке поближе узнать нового зятя. Она стала настойчиво
расспрашивать его о прошлом. Недавняя война, два зятя – инвалиды войны. А где служил новый зять? Уклончивый ответ бабушку насторожил. Зять поведал, что служил на Закавказском южном фронте в Иране и не имеет права никому рассказывать о службе, так как давал подписку о неразглашении. От дальнейших объяснений он наотрез отказался. Ни боевых ран, ни медалей у него нет.  Дед ничего не мог разъяснить о фронтах, так как сам не воевал, вкалывал на каторге – на трудовом фронте. А два других зятя-участника войны о закавказском фронте не слыхали. Так возникло первое подозрение у бабушки насчет нового зятя,
сохранившееся до самого её последнего дня.

       Только через 60 лет с появлением интернета я узнала, что действительно был такой Закавказский фронт в Иране. У СССР были стратегические интересы в этом нефтяном регионе, идущие еще с царских времен. С целью предотвращения активного проникновения Германии в Иран в августе 1941 года СССР ввел войска в северный Иран. Сейчас в интернете есть информация о военной операции «Согласие»
и Закавказском фронте.
Мой отец Филипп Козлихин был призван в армию из Грозного в 1939 году и служил в Закавказском военном округе до 1946 года, когда СССР вывел свои армии – 44, 45, 46 и 47-ю – из северного Ирана. Так что он не врал, что служил на Закавказском фронте во время войны.

       На вопросы тёщи о родителях, новый зять сказал, что его родителей расстреляли красные, потому что отец его был белый казачий офицер. Его, маленького, спасла  сестра Надя. Он утверждал, что родился не в 1918 году, а в 1920. То, что он с юга, всем стало ясно давно. Его говор резко отличался от уральского.
       Бабушка испугалась, когда всё это услышала. Принадлежность к казачьему сословию в то время могла принести лишь беду. Казаков советская власть уничтожила
как сословие. Преследование семей белых казаков продолжалось многие десятилетия. Все умалчивали о своих белых родственниках, а уж о репрессированных тем более, так что открывшиеся скупые сведения добавили тревоги в семью. Значит, надо скрывать всей семьёй прошлое моего отца. Дед защищал нового зятя, говорил, что в лагере был знаком с казаками, уважал их и считал очень трудолюбивыми, порядочными людьми. К счастью, в то время успешно шел новый фильм «Кубанские казаки». Отец водил маму на него во все клубы по нескольку раз, говорил, что фильм снимали недалеко от его родных мест, вытирал слёзы украдкой, когда смотрел на
кубанские просторы. Маме киношная Кубань очень нравилась.
       Бабушка смирилась, хотя и была настороже. Дом перевезли из деревни в город Кунгур, построили на улице Крестьянской и зажили все вместе. Дед вышел на пенсию. Мама с папой продолжали работать вместе в сплавной конторе, уезжали в долгие командировки на лесоучастки. Я росла с бабушкой и дедушкой в Кунгуре.
        И тут в конце пятидесятых донеслись до уральских мест отголоски двадцатого съезда коммунистической партии. Заговорили о напрасно репрессированных, о возвратившихся из лагерей и ссылок, о восстановлении доброго имени. Отец всколыхнулся, затвердил, что хотел бы вернуться на родину, найти кровных родственников, добиться правды о родителях.
         Мой дед и бабушка категорически возражали против «поиска правды», предупреждали об опасности, высказывали недоверие к власти. Бабушка боялась, что «поиски правды» могли добром не кончиться и тогда пострадает вся семья. Отец упрямо стоял на своём. Упрямства казакам, видимо, не занимать – наследственная черта. Досталась она и мне.

         
Глава 3. Ковшевниковы и Третьяковы – семейные фамилии

      Предки из Великого Устюга
               
      Урождённая Ковшевникова, сорок лет я носила эту фамилию, поэтому с неё и начну. Фамилия русская, северная, суффикс -ников указывает на то, что образована фамилия от ремесла и первые носители её были ремесленники, они делали ковши.
      Но я как филолог не удовлетворилась столь простым ответом и решила покопать в этимологии. Оказывается, бытовало в стародавние времена на русском севере такое слово – «кошева » и обозначало оно широкие и глубокие сани с высоким задом, обитые кошмой или рогожей. Ну, а те, кто изготавливал такие сани, назывались кошевниками. Думаю, это ближе к истине, ведь сани были нужнее ковша.
Как библиограф я покопалась и в словарях. В частности, В.И.Даль приводит  слово
кошевник в таком толковании: кошевник – дровяной трёхполенный лес в сплаве, в кошмах. Мне кажется, это тоже заслуживает внимания, тем более, дрова на севере – первейшая необходимость. К тому же это слово сплавщиков и так перекликается с судьбой – дед наш Михаил Ковшевников на старости лет был вынужден работать в сплавной конторе, как и мои родители. Ну, от какого бы слова ни происходила наша фамилия Ковшевниковы, главное – от ремесла, значит, предки наши были простыми
ремесленниками. Это подтверждают писцовые книги и переписные книги, которые есть в Российском государственном архиве древних актов – РГАДА. Архив находится в Москве.
Вот, например, Писцовая книга г. Великого Устюга и Устюжского уезда. 1623-26 г.
РГАДА, Ф.137.Оп.1. Д. 214. Л.8:
«Место дворовое тяглое что был двор Ивашка Денисова ковшовника а ныне тот двор снесен в Стрелецкую слободу» (Л.8).

    «Место дворовое» – значит собственный дом, «тягловое» - значит Иван Денисов ковшовник платил налог, как и положено горожанину-ремесленнику. «Двор снесён в Стрелецкую слободу» значит, что дела у этого ковшовника шли достаточно хорошо, чтобы переехать на другую улицу, скорее всего, более знатную улицу и поселиться со
стрельцами. А ранее он жил на улице у острога, но вместе с другими стрельцами переехал:
«Улица Аклин от острога идучи к торгу дворы по левой стороне
Место дворовое тяглое был двор стрельца Осипка Чебыкина а ныне снесен в Стерецкую слободу
Место дворовое тяглое что был двор стерльца Ивашка Павлова а ныне тот двор снесен в Стрелецкую слободу»
(РГАДА, Ф.137.Оп.1. Д. 214. Л.8).

        Здесь же в Устюге жил еще один Иван - Иван Фотиев ковшевник, - как видим, такое произношение ремесла полностью совпадает с нашей фамилией – Ковшевниковы. А жил он на улице с потрясающим названием – Вздыхальная!
«Улица Вздыхальная едучи к торгу дворы по правой стороне
Место дворовое Олешки Мануйлова ходит меж двор а двор згорел  во 128м году (1620 год)
Место дворовое Безсонка Потапова серебряника он живет в улице в Селце
Ивашко Фотиев ковшевник»
(РГАДА, Ф.137.Оп.1. Д. 214. Л.9)

      В наше время некоторые древние акты можно прочитать не только в  Москве, но и по интернету в открытом доступе, чем я и воспользовалась. Читать эту Писцовую книгу 17 века города Великий Устюг - особенное удовольствие, потому как ясно
встает перед глазами жизнь северного города в названиях улиц и площадей, в профессиях его обитателей, что прямо на глазах превращаются в фамилии.
     Вот, например, живут ремесленники, которые режут костяные пуговицы для одежды -«пугвишники». В одном месте писец их называет  «Митка Офонасьев пугвишной мастер», в другом месте - «Меншичко Кондратьев пугвишник», а вот появляется и настоящая современная фамилия, написанная уже с заглавной буквы: «Изотка Иванов Клюсов Пугвишников» (Л.25).
      Вот таким способом в 17 веке начали возникать русские фамилии из названий ремёсел, уличных прозвищ, от имён дедов.

      Наши предки ковшевники жили среди других ремесленников. Послушайте, как звучат названия их ремёсел – будущие фамилии:
«В той же Вздыхальной улице дворы по левой стороне
Гаврилко Михайлов Шутов  сапожник да дети ево Игнашко а прозвище Зелена
Ларка Васильев Бучин свечник да братья ево Гараска да Огафонко
Онуфрейко Ларионов крупяник
Пятунка Самсонов иконник
Якушко Иванов плотник
Петрушка Григорьев пугвичник
Сенка горшечник
Ивашко Иванов Хомяк крупеник
Сенка да Ивашко Ивановы дети Гольцова иконники
Ондрюшка хлебник
Остафейко Черепанов горшешник»...(Л.10)

         Чем занимались наши предки каждый день своей жизни, видно из ремёсел.
В Великом Устюге пекли разный хлеб, поэтому жили хлебники и колачники, пирожники, крупяники и крупеницы, солоденики и квасники.
В городе жили мясники, луковники, зеленщики; делали обувь кожевники, сыромятники и сапожники; шили одежду портные мастера, овчинники, скорняки, а рядом с портным жил «Из Рожественские улицы направо идучи к торгу улица Никольская дворы по правой стороне Микитка Емельянов завязочник». Скорей всего, он плёл завязки не для одежды, а для мешков и рогожных кулей, но ведь нашел
 себе нужное ремесло, тем и кормился.
«У Николы Чюдотворца на площади» жил Шестачко Александров кошелник» (Л.7 об.), он изготовлял кошели – вероятно, для ловли рыбы, а не кошелки для устюжанских модниц. Хотя для красавиц-устюжанок трудился «Ивашко Чапля гребенщик», который резал костяные и деревянные гребешки для причесок. А, может, жил на гребле или на валу – на гребне?
В городе Устюге жили рукавичники и несколько семей пуговишников, видать, дело было прибыльное – резать пуговицы из костей – работа ручная, небыстрая, требующая художественного чутья.
Художниками были иконники, писавшие иконы, и серебряники, делавшие посуду из
 серебра, недаром это ремесло семейное:
«Богдашко Дементьев Потапов да дети ево Офонка да Демка да Тренка серебряники».

Кроме «извощиков», было востребованное ремесло – носовщик, то есть тот, кто стоял на носу судна и показывал путь на реке:
«Сысойко Остафьев ходит на Двину в носовщиках
 Девятко Тархов ходит на судах в носовщиках
 Гришка Олексеев Оленев ходит на судах в носовщиках».
     Очень жаль, что сейчас мы называем носовщика заморскими словами –  лоцман,
 штурман. Многие слова утрачены из родного языка. Вот, например, что делал моршечник и что такое моршни?
«Петрушка Палицын делает моршни
 Микитка Кузмин моршечник» (Л.21).
      Оказывается, моршни – старинная обувь, сделанная из одного куска кожи.
Но в городе на «Улице Гулыня едучи от торгу к Спасским воротам по правой стороне» жили также «Зиновейко Микулин поршенной мастер» да «Порошка Микитин поршевник». Поршни – это тоже старинная обувь из сырой кожи.

     Не обойтись в городе и без такой профессии, как винокур. Их в Великом Устюге 17 века было достаточно в разных частях города: «Петрушка да Ларка Курицыны винокуры, Мишка Елизарьев Печецын винокур, Пятунка Офонасьев Каменев винокур
 У Симона столпника на площади Пятунка Шестачков Котлыгин да брат ево Кирилко винокуры (Л.28об)
Против церкви Симеона столпника дворы черные по левой стороне  Матюшка Борисов Шелыгин ярыжной кормитца работою на винокурне Васка Харламов Вековицын солодовник».
      После ремесленников самая большая группа жителей Великого Устюга – торговые люди:
«Гаврилко Иванов Карабль торговой человек
 Исак Федоров сын Ревякин да сын ево Калинка торговые люди
 Куземка да Степанко Григорьевы дети Косаревы торгуют солью
 Тренка Ондреев торгует в лавке всякими товары» (Л.28)
 Сидорко да Михалко да Богдашко Прохожевы дети Березовские торгуют отъезжая болшими товары, Фетка Демидов торгует житом, Ивашко Моисеев Завалин торгует отъежжая (Л.5 об.), Онтошка Юрьев торгует мылом, Сенка да Филка Софоновы Техонины торгуют хмелем, Богдашко Ростовец торгует рыбою, Безсонко Денисов торгует всякими товары от людей, Ивашко Тимофеев Игумнов торгует солью и рыбою (Л.24). Торговых людей, то есть купцов, много, что неудивительно для большого города, каким был на севере Руси 17 века Великий Устюг.
      Город стоит на реке Сухоне, значит, жили в нем и рыбаки. Но обратите внимание, как писец точно обозначает разновидности рыбного промысла:
«Петрушка Иванов Толоконцов рыболов
Михалко Иванов удник
Тимошка да Левка (Л. 30 об.) да Костька Ивановы дети Суслова удники
Обросимко Иванов рыболов
В той же слободе дворы черные тяглых людей от острогу по правой стороне
Петрушка Поспелов рыбной прасул
От церкви ж вниз по реке по Сухоне Сенка Матвеев рыбник
 Ортемко Яковлев рыбник, Ивашко Юрьев Пестер рыбной прасул».
        Рыболов ловит рыбу. Рыбник её готовит: солит, коптит. Удник делает уды, удилища. Рыбный прасул торгует рыбой, отвозит её на ярмарки по всей Руси. Разные ремесла – разные слова, хотя тема общая – рыба.
       Жил в Великом Устюге и свой переводчик-толмач, который растолковывал непонятные иноземные речи: «Место дворовое Сергейка Елисеева немецкого толмача дан на поруку что ему двор поставить» (Л.5)
Видать, иноземные купцы в Великий Устюг частенько наведывались, вот толмач и потребовался.
      Для полноты картины города хочу добавить, что в писцовой книге упоминается один раз человек редкого ремесла: «Васка Болонкин скоморох» (Л.21).
      Когда я читала эту писцовую книгу, меня умилило одно прозвище-фамилия: «Микитка Федоров Душечкин портной мастер». Задумайтесь: чтобы быть хорошим портным мастером, надо быть душевным, чутким человеком, который легко и близко сходится с людьми, поэтому и прозвали его Душечкиным. Таким был по характеру мой любимый дед - портной Ковшевников Михаил Андреевич. А предки его жили на берегу реки Сухоны в Великом Устюге, откуда по строгановским землям добрались до Кунгура, что не было единичным случаем, а массовым явлением. Кунгурские земли заселялись довольно активно устюжанами, сольвычегодцами, кайгородцами и выходцами из других северных земель. Особенно в конце 17 века, когда укрепились русские острожки после башкирских бунтов.
   
         Ковшевниковы из Байкино

        Елена Николаевна Полякова, автор книги, которая называется "Словарь Пермских фамилий" ( г. Пермь: Книжный мир, 2005 ) ссылается на документ, имеющийся в Пермском архиве:
"КОВШЕВНИКОВ. Крестьянин с.Таз Василей Ковшевников, О приписных и государственных крестьянах Кунгурской округи,1782 г. Рукопись. ГАПО, фонд 111, опись 1, дело 374, лист 629.
В этом же документе другой вариант фамилии:
"КОВШЕННИКОВ. Крестьянин д.Байкина Иван Ковшенников, лист 463 об. »

        Значит, род моего деда – Ковшевниковы -  не был собственностью Строгановых, а относился к государственным приписным крестьянам.
         На сайте «Поколения Пермского края» представлены метрические книги церквей, которыми располагает государственный архив Пермского края (ГАПК). Оцифрованы не все метрические книги. Из тех, что уже доступны, мне удалось найти несколько интересных записей на фамилию Ковшевниковы.
                1784 год. Села Тазу Предтеченской церкви родились
23 ноября деревни Байкино крестьянина Ивана Ковшевникова дочь Катерина.
Восприемница брата ево родного Егора дочь Соломиа.
(ГАПК.Ф.37.Оп.1.Д.1.стр.144).
                1796 год. Предтеченская церковь села Таз
29 октября родилась, а 31 октября крестилась Ковшевникова Кирила дочь Параскева. Кума той же деревни Егора Ковшевникова дочь Параскева.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.2а)               
                1801 год. Иоанно-Предтеченская церковь. Часть первая. О родившихся
3 февраля родился, 5 февраля крестился деревни Полушкиной  Ивана Ковшевникова сын Алексий. Кум сын ево Михiй.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.202)
13 апреля родился, 16 апреля крестился деревни Байкино Кирила Ковшевникова сын Семен. Кум той же деревни Василий Никитинов Луканин. Крестил иерей Феодор.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.202)
                1801 год. Иоанно-Предтеченская церковь. Часть вторая. Бракосочетавшихся
25 января  деревни Байкина вдовец Андрей Ковшевников. Березовского прихода деревни Бырыловой Андрея Русинова с дочерью девкой Мариамной. Жених вторым а невеста первый брак.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.202)
                1805 год. Крестовоздвиженская церковь села Сылвенское
18 января родилась, 25 января крестилась деревни Байкино Ковшевникова Федора дочь Мария.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.204т1)
15 сентября родилась, 17 сентября крестилась деревни Подволошной Андрея Ковшевникова  дочь Анна.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.204т1).
18 октября родился,  23 октября крестился  деревни Полушкиной крестьянина Ковшевникова Ивана сын Яков.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.204т1)
                1815 год. Иоанно-Предтеченская церковь села Тазовское
10 января крестился деревни Байкина крестьянина Федора Ковшевникова сын Гордiй. Кум сын ево Петр.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.203.стр.384)
20 апреля крестилась той же деревни девки Александры Ковшевниковой дочь Ирина. Кума сестра девки Татiана.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.203.стр.390)
Брак
3 апреля деревни Молебки крестьянина Ивана Кирякова сын Фаддей. Того же прихода той же деревни крестьянина Козмы Ковшевникова с дочерью девкой Татiаной. Оба первый брак.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.203.стр.406)
          К сожалению, по найденным метрическим записям пока не удается составить стройное родословное дерево. Подвигнуть кого-то из родственников на просмотр документов в Пермском архиве мне не удалось, поэтому нужно ждать дальнейшей оцифровки фондов и самой продолжить поиск, если доживу. Пока у меня получились такие родословные веточки :

1.Дед Ковшевников Михаил Андреевич (13.02.1895 -25.12.1965) + бабушка  Третьякова-Ковшевникова Анастасия Фёдоровна (31.10.1895-14.04.1963)

2.Прадед Ковшевников Андрей Данилович (1868 – 09.04.1955) + прабабушка Корноухова-Ковшевникова Анна Евстигнеевна (?-11.11.1935)
 
3.Прапрадед Ковшевников Данила: вот тут надо искать, чей сын был этот Данила?  Данила Андреевич или Данила Кириллович? А, может быть, Егорович или Иванович?
      В конце 18 - первые годы 19 века в Байкино жили, как минимум, 5 семей Ковшевниковых: 
    1) Иван, который крестил в 1784 году дочь Катерину;
    2) Егор, его родной брат;
    3) Андрей, который женился вторым браком в 1801 году;
    4) Кирилл, у которого в 1801 году родился сын Семён;
    5)  Фёдор, который в 1805 году крестил дочь Марию.
      Прапрадед мой Данила мог родиться где-то  в 1830-1848 годы, так что мог быть и сыном Семёна. Но я почему-то склоняюсь к Андрею. Вдовец, который в 1801 году женился вторым браком на девке Мариамне, дочери Андрея Русинова из деревни Бырыловой Берёзовского прихода. И в душе называю прапрадеда  - Данила Андреевич, опять же по традиции повторенья имен-отчеств. Подтверждения моим предчувствиям пока нет, надо продолжать архивный поиск, в частности, дождаться отсканированных сведений о первой половине 19 века, чтобы точно выяснить, чей сын был Данила. Для меня это важно, ведь в даниловом доме, то есть построенном прапрадедом Данилой, а моим дедом перевезенном в Кунгур, я провела первые восемь лет моего счастливого детства.
      
        А кто такие – государственные приписные крестьяне? Приписные к кому или к чему? Да, разумеется, приписные к уральскому заводу. А завод частный, прав у приписных крестьян никаких нет, вот и получается, что хоть и государственные крестьяне, а всё равно как крепостные.
      Ближайший завод к  деревне Байкино – это Шаквинский медеплавильный завод Демидовых. Был построен Акинфием Демидовым в 1740 году на реке Шакве в 37 верстах к северо-востоку от Кунгура как медеплавильный завод. На заводе имелись всего две медеплавильные печи, выплавленная черновая медь отправлялась для очистки на Суксунский завод.
    Население в большинстве переключилось на земледелие, огородничество и подсобные ремёсла. Так наши Ковшевниковы стали потомственными портными и выжили в Байкино вплоть до 1955 года, когда «съехали на Кунгур» вместе с даниловым домом.
     Из приведенных выше записей видно, что в конце 18 - начале 19 века Ковшевниковы жили не только в деревне Байкино, но и в ближайших деревнях – Молёбке, Полушкиной, Подволошной. Места дивной красоты. В наши дни, то есть в конце 20 - начале 21 века, прославилась деревня Молёбка. 
      Предки называли эти явления чудесами и не особо удивлялись им, ведь на холме у реки Молебной находилось когда-то молебное место племени манси, их другое название – вогулы. А вот в «просвещенном» 20 веке люди увидели в физических явлениях «аномальную зону», М-ский треугольник, пришельцев, НЛО, кому что нравится. И в этом ничего плохого нет, каждый верит во что-то.
      Ученые верят в свою науку. Так, геофизики утверждают, что из-за подземного рифа на небольшой глубине в районе Молёбки, который давит на верхние породы, создается магнитная аномалия, геомагнитный разлом, а выходящий газ создает светящиеся объекты и просто отравляет человека, вызывая галлюцинации.
     Уфологи верят, что в Молёбке происходят паранормальные явления. Они говорят, что площадь этих явлений включает всю окрестность в 70 квадратных километров. Это значит, что моя любимая деревня в России – родное Байкино – тоже попадает в аномальную зону. Байкино с Молёбкой на одной параллели, только западнее. От Молёбки до деревни Вилисово плохая дорога, а дальшей и такой нет – сплошной лес. А наш род жил в этих местах триста лет. Может, аномальность проявилась в моих генах? Может, поэтому я стала поэтессой? Ведь поэтов многие считают людьми аномальными и анормальными. Под воздействием Молёбки после её посещения оказались пермские поэты Юрий Беликов и Владислав Дрожащих. Они пишут прекрасные стихи. Тогда я – ЗА! За аномальность Молёбки! За аномальность поэтов!
       Пермская аномальная зона стала широко известной среди туристов. В девяностые годы, когда только на чудо и можно было надеяться, чтобы выжить и не свихнуться от событий, приезжали туристы в загадочную деревню.
Ну, что же сейчас, кроме НЛО, в Молёбке есть спутниковые тарелки и сотовая связь, разрушенная церковь и действующая деревенская библиотека. Здесь проводятся конференции и фестивали, а в промежутке между ними Молёбка живет обычной деревенской жизнью. И ждет, когда восстановят церковь … и построят обсерваторию.
   
                Третьяковы из Любимово
   
      Любимово – деревня Комаровской волости Кунгурского уезда, где в 1895 году родилась моя бабушка Анастасия Фёдоровна Третьякова. Самые ранние упоминания, которые мне пока известны, о деревне Любимовой есть в « Сказках крестьян... » 1686 года. Третьяковых среди перечисленных жителей нет, но деревня Любимово относилась к селу Рождественскому, и в 1686 году там жил Третьяков (Л.61). Итак, деревня Любимово точно уже существовала в конце 17 века, то есть либо возродилась, либо возникла «после башкирского раззорения». 
А подтверждение – исторический документ-перепись, в двух частях, под названием «Сказки крестьян, бобылей, стрельцов и пушкарей Кунгурского уезда, поданные писцу стольнику Г.И.Анненкову », 1686 года. (РГАДА. Ф.159. Оп.3. Д.2488. Л.67).
      Третьяковы могли появиться в Любимовой из другой, не слишком дальней деревни, известной по переписи 1703 года  - «села Введенского приходу деревня Советная вверх речки Санды. В ней крестьяне.
Во дворе Афонасей Павлов сын ТРЕТЬЯКОВ. сказал у него сын Кирило 13 лет родилса де он Афонасей в Устюшском уезде жил за великим государем во крестьянех
 а в Кунгурской де уезд пришел и живет в той деревне по 1703-й год 20 лет <…>
(РГАДА. Ф.214. Оп.5. Д.703.(л.333)
 Во дворе Иев Павлов сын ТРЕТЬЯКОВ. сказал у него дети Сава 20 лет Вавило 10 лет родился де он Иев в Устюжском уезде в Никольском стану в деревне Рышкове жил за великим государем во крестьянском тягле а на Кунгур де он пришел и живет в той деревне Советной по 1703-й год 20 лет <…> (РГАДА. Ф.214. Оп.5. Д.703.(л.340)»
     Эти сведения из «Переписной книги города Кунгура и уезда переписи тюменского сына боярского И.Т.Текутьева 1703-1704 годов» еще более ценны тем, что указывались места, откуда «на Кунгур» пришли жители. Вот и Третьяковы в Кунгурском уезде появились из Устюжского уезда из деревни Рышково Никольского стану. Устюг, Соль Вычегодская, Соль Камская– земли Строгановых, поэтому неудивительно, что крестьяне перемещались в Прикамье в строгановских владениях. Всего же у Строгановых только в пермских владеньях жили более восемнадцати тысяч крестьян.
     В  первой половине 16 века люди, жившие в северном краю, назывались слобожане и никому не принадлежали. Но вот царь Иван Грозный в 1558 году пожаловал  разбогатевшему солепромышленнику Григорию сыну Аникея Строганова огромные владения на земли Уральского Прикамья. Род Строгановых ведёт своё начало от новгородцев: в Сольвычегодском и Устюжском новгородских районах Строгановы ведали сбором оброка. В 1568 года жалованную грамоту на земли по реке Чусовой получил старший сын Аникея Яков Строганов.
     Современный историк, исследователь рода Строгановых, Т.Г.Мезенина в своей диссертации отмечает: «Статус населения строгановских земель был определен первыми жалованными грамотами. Согласно этим документам Строгановы имели полное и безусловное право «судить своих слобожан во всем» и распределять их на работы при собственных соляных промыслах без вмешательства местной администрации. С утверждением вотчинного права население окончательно сравнялось по статусу с крепостным крестьянством.»
      Известно, что были Третьяковы из крестьян «имянитого человека господина Григорья Дмитриевича Строганова». Воспользовавшись строгановской переписью 1710 года, я попробую найти некоторые подходы к архивному поиску на фамилию Третьяковых.
«Дворовое место Михея Яковлева сына Третьякова с сыном Максимом и во 189-м году Михей с сыном съехали на Кунгур.
(Перепись 1710 года: Сибирская губерния: Соликамский уезд: Переписная книга 1711 года вотчин именитого человека Г.Д. Строганова переписи дьяка Сибирского приказа Алексея Никеева)
(РГАДА. Ф.214. Оп.5. Д.2119. Л.1-4), (РГАДА. Ф.214. Оп.1. Д.1497)
     Первое упоминание о Третьяковых в деревне Любимовой, что под Кунгуром, которое я нашла, следует из записи в метрической книге Христорождественского прихода села Комаровское, к которому относилась деревня Любимово, в 1796 году:
«умерла 1 августа деревни Любимовой вдова Марфа Гаврилова дочь Третьякова»
(ГАПК.Ф.37.Оп.1.Д.2б.стр.47).
      Государственным архивом Пермского края отсканированы метрические книги Рождественского прихода села Комаровское 1815 года, где есть записи о семье Третьяковых:
29 апреля крестилась деревни Любимово крестьянина Фрола Третьякова дочь Ирина крестил иерей Кротов восприемница сестра родная Ирина.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.203.стр.443)
5 мая крестилась деревни Любимовой крестьянина Фомы Третьякова дочь Пелагия. Восприемница жене ево племянница Ирина.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.203.стр.444)
умер 7 апреля дер. Любимово крестьянина Ионы Третьякова сын Ефим 5 лет.
(ГАПК.Ф.37.Оп.3.Д.203).

     Как видим по этим выпискам, угнездились Третьяковы в деревне Любимовой прочно и продолжали в ней жить несколькими семьями весь 19 век.
     В 19 веке деревня Любимова разрослась, жили в ней больше сотни человек, в 20 веке стала приходить в упадок, а ныне в 21 веке жителей в деревне и двадцати человек не наберется.
      В конце 19 века отец моей бабушки, Фёдор Иванович Третьяков из деревни Любимово Кунгурского уезда, занимал выселок Третьяков, где имел довольно большую пасеку, раз поставлял кунгурским купцам мёд оптом, бочками. Мёд-сырец продавал пудами. Тем и кормился. Имел жену Федосью Сергеевну и шестерых выживших детей: пять дочерей и сына. Единственный сын Максим Третьяков, 1906 года рождения,  сгинет в ГПУ в 1936 году в городе Архангельске. В лихие тридцатые годы на свою беду Максим уехал в Архангельск или его сослали, что вероятнее, работал счетоводом на лесной бирже. В семье его звали Сима.
      В 1930 году чекисты забрали из дома его сестру-двойняшку Евдокию, молодую женщину 25лет, а когда родные бросились в милицию искать её, им пригрозили: не ищите, а то сами пропадёте. С той поры мать их Федосья плакала день и ночь, не могла остановиться. В 1919 году ушла в Сибирь с мужем Кобелевым вслед за белыми её старшая дочь Анна, от которой только два письмеца за десять долгих лет получила бедная мать, а теперь еще Дусенька пропала, Сима то ли уехал, то ли увезли. Безвестие хуже смерти. Вся душа изболелась у бедной матери.
        Дочери Настя и Татьяна давно замужем, живут в деревнях неподалёку, навещают мать-отца. А в доме Третьяковых в Любимово осталась последняя дочка Санка - взбалмошная старая дева. Одно утешенье для старой Федосьи, по-уличному Сырой, - её туески с сухими травами да пучки трав, развешаных по всей избе.
       Всю в слезах запомнила свою бабушку Федосью Третьякову моя семилетняя мама, когда последний раз видела её на пасхальной неделе 1940 года, в год смерти Федосьи.
        Муж её пасечник Фёдор Третьяков, мамин дед, умер в 1946 году, выдержав всю войну на ногах. Всё надеялся хоть какую-то весточку о Симе дождаться, но умер, так ничего и не узнав о гибели любимого единственного сына. Это я, через 80 лет, нашла в интернете весточку о нем: Третьяков Максим Фёдорович, 1906 года рождения, счетовод лесобиржи № 02, проживавший в городе Архангельске,  арестован 25 сентября 1936 года, обвинен по статье 58-10 ч.1 УК РСФСР, приговорен к лишению свободы сроком на 3 года с поражением в правах на 1 год.
       Вероятно, Максим погиб в лагере. Недаром оплакивала его родная мать, Федосья
 Сергеевна Третьякова, по-уличному Федосья Сырая, чуяло беду материнское сердце.
       После войны и смерти отца взбалмошная старая дева, известная в окрестных деревнях как Санка Любимовская, младшая дочь Третьяковых, продаст отцов дом за бесценок и уйдет в няньки в Кунгур проедать последние деньги на пряниках. Так исчезла навсегда фамилия Третьяковых из деревни Любимово и из нашей семьи.
 
        Глава 4. «Дом переехал»

      9 апреля 1955 года скончался в возрасте 87 лет батя – наш прадед Андрей Данилович Ковшевников, прожив долгую трудовую крестьянскую жизнь в счастливом браке с женой Анной в родной деревне Байкино. Имели двое детей – дочь и сына.
      Дом и хозяйство оставил по обычаю единственному сыну Михаилу. Дочь Евлампия жила с мужем Николаем Булатовым в своей избе в Байкино.
      Идея перевезти избу из Байкина в Кунгур была бабушкина. Порушить большую
старинную усадьбу с родовым домом в деревне – это надо иметь мужество и силу характера. Решение оставалось за дедом. Он верил в свою Настю. С ней не боялся ничего. Всё много раз обговорили вместе, всё взвесили и решились на переезд, несмотря на своё шестидесятилетие. Старшие дочери разъехались по округе, живут семьями в своих домах, но в деревнях. Если будет свой дом в городе, то внукам это великая подмога в учении. А учить младшую дочь и внуков просто необходимо, ведь без техникумов не получить хорошую работу. Силы пока есть – им всего по шестьдесят лет. Есть и возможность приобрести кое-какие стройматериалы, ведь не зря дед шестой год работает в сплавной конторе, да и зятья помогут.

       Работы по раскатке деревенского дома начались в то же лето 1955 года. Технология раскатки изб известна русским мужикам. Случалось им перевозить старые избы на починок или пасеку, чтобы добро не пропадало при постройке нового дома. Главное, брёвна надо пометить, чтобы сложить их в том же порядке. Дому в Байкино было лет 80-85, его строил в 1860-е годы Данила Ковшевников для большой семьи, в нем родился наш батя в 1868 году. Память о Даниле осталась и в уличном прозвище –  дочь Андрея Евлампию с невесткой Настей, а потом всех пятерых дочерей Насти звали в Байкино и окрестных деревнях «Даниловы девки», потому что жили в даниловом доме.
       Когда я в шестнадцать лет в 1971 году приехала в гости к тёте Пие в Байкино, соседка её, старуха Афанаска, спросила меня, чьих я, а, узнав, что Михал Андреича внучка, уточнила: «Кого ж из Даниловых девок будешь?»  В тот же день Афанаска меня представляла по деревне как Данилову девку.
       Сняли крышу и увидели, что заново её не собрать. Стропила и доски покрытия слишком ветхие. Но многие брёвна стен оказались еще крепкими. Дед помечал номера брёвен зелёной масляной краской. Сухой мох между брёвнами уже истлел, его надо менять обязательно. Нижние брёвна дома, венцы, не годились совсем, надо запасаться новыми. Хорошо сохранились двери, окна, широкие резные наличники. Наши бело-синие наличники с травными узорами не только украшали, но и защищали дом, как обереги. Как хорошо, что их сохранили от данилова дома и перевезли в Кунгур. Половицы не все годны к переезду, но лучшие были необыкновенно широки, позже их уложили в большую комнату.
       И пошли три мастера-сплавщика: дед, зять Владимир Голышев и зять Филипп Козлихин – на поклон к начальству Кунгурской сплавной конторы за разрешением купить новые брёвна. Ни магазинов со стройматериалами, ни рынка, где их можно купить, в округе не было в то время. Нужное «доставали» кто как мог. Начальство разрешило купить брёвна по заявлению от каждого мастера. Еще одна проблема – достать транспорт. Между Байкином и Кунгуром километров сорок будет. Сплавное начальство разрешило воспользоваться трактором. Связали брёвна в волокушу и потянули в Кунгур. Так «дом переехал».
       Бодрый документальный фильм о том, как в Москве сдвигали многоэтажный каменный дом, чтобы расширить столичную улицу, мы с мамой позже смотрели в очередном киножурнале с названием «Дом переехал». В Москве дом переехал за считанные часы. Мама печально вздыхала, а потом рассказала мне, как перевозили наш дом. Длился переезд и возведение нового дома ровно два года. Дом собирали медленно. Размер дома пришлось значительно уменьшить. Из прежнего широкого дома-пятистенка в четыре окна по лицу выстроили узкий дом в три окна по фасаду и в три жилых комнаты. От прежнего дома осталась только часть сеней, один чулан и дровяник. Даже русскую печь намного уменьшили, сложили новую, поуже. Бабушке пришлось проститься с огромной старой печью-кормилицей и просторной кухней перед ней. Городское жильё для простых людей всегда более стеснённое, чем широкое деревенское, рассчитанное на большие крестьянские семьи. Пришлось семье смириться с городским узким домом и малым огородом. Зато обосновались в городе, есть где учиться младшей дочери и внукам.
         Мудрая бабушка оказалась права: четверо внуков выучились в нашем кунгурском доме, получили специальное образование и дипломы техникумов. 
От старшей дочери Анфисы самая старшая внучка Валентина Архипова первой закончила лесотехникум в 1958 году.
Берёзовская внучка Галя Голышева закончила лесотехникум в 1971 году, работала землеустроителем.
Внук Виталий Архипов закончил лесотехникум в 1975 году специалистом по оборудованию лесозаготовительных предприятий.
Внучка Катя Голышева закончила Кунгурский автотранспортный техникум в 1977 году, став экономистом.
Все жили в дедушкином доме на улице Крестьянской-Гагарина во время учебы. Не было в живых уже ни бабушки, ни дедушки, но дело их рук не пропало, родовой дом был жив и помогал, как мог.

 
       Глава 5.  Мозжерины

      В Засылвенской части Кунгура дед поставил наш дом неслучайно. Родственники бабушки – Мозжерины жили в Кунгуре издавна.
      Да и в Кунгур пришли Мозжерины в 17 веке не издалека, а из близкой деревни, ибо упоминаются в Кунгурской переписи 1679 года: « в деревне Баранчине...Мишка да Ивашко да Першка Федотовы дети Мозжерины. Макарко Фадиев сын Мозжерин.» (РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Д. 226.Л.158об.)
      Как видим, Мозжерины – старинная кунгурская фамилия.
      Третьяковы были Мозжериным давней и дальней роднёй, но стали гораздо ближе, когда двоюродная сестра бабушки – Ориша – вышла замуж за Андрея Мозжерина и поселилась у него в Засылвенской части на углу улиц Мининской и Марьинской. Андрей Мозжерин – потомственный сапожник, чеботарь-надомник. Усадьба у него
наследственная, большая, а по советским временам, непозволительно большая. К тому же в округе всегда ходили слухи, что «излишки» будут «обрезать». Когда и сколько «обрежут», кого подселят – ничего не известно, вот и решили Андрей и Ориша Мозжерины предложить купить у них по-родственному, а значит, подешевле, часть участка родственникам Ковшевниковым. Бабушка с дедушкой в доме на Мининской у Мозжериных бывали, участок знали хорошо. Привлекала и солнечная сторона, и тишина окраины. Оформили документы, как положено у нотариуса, а вот номер дома дали с буквой, потому что вписались в старую нумерацию – вот почему наш номер дома – 65-а, где «а»- новая часть старой усадьбы Мозжериных.
       Дом Мозжериных – двухэтажный, с невысоким каменным низом и деревянным верхом – типичный кунгурский дом. В нижнем этаже у дяди Андрея была сапожная мастерская, куда я заходила по-родственному в любое время. Даже запах его мастерской помню: смесь кож и вара. Дед частенько сидел у дяди Андрея, ну, и я с ними. Это оттуда, из глубин детской памяти, всплывают слова: дратва, юфть, колодки, голенища, фининспектор. Говорил дядя Андрей невнятно, потому что во рту у него всегда закушены маленькие деревянные гвоздики. Он стучал  разными молоточками, не переставая весь день. На ногах я его и не помню – всегда сидя у окна, в большом кожаном фартуке, в руках молоток, в губах гвоздики. Он и смеялся краем губ, не выпуская гвоздики изо рта. Не пил, не курил, не матерился, как и дед наш. Они, два ремесленника, думаю, прекрасно понимали друг друга, потому и дружили-ладили.
        Тётя Ориша – маленькая, сухонькая, говорливая. Полная противоположность нашей статной бабушке-молчунье, но ладили обе, без сомненья.
         С Мозжериными у меня связаны две смерти. И слово «смерть», и горе, которое она принесла, - это внезапная смерть дяди Андрея. Первая в моей жизни смерть. Смерть близкого человека. Не болел, умер внезапно от сердечного приступа на своем рабочем месте у окна. Может быть, и деревянные гвоздики остались у него во рту. Горе не приходит одно. Тётя Ориша была вынуждена продать свой большой дом и купить что-то поменьше – домик на соседней улице, в каком-то переулочке. Мозжерины переехали. Мы загрустили.
 
        Глава 6.  Мост

      Он был Существом. Живым. У него было имя – Мост. Когда я с ним познакомилась, писать еще не умела, поэтому только сейчас я пишу его имя с заглавной буквы – Мост. А тогда я просто почувствовала его имя с большой буквы – Мост. Думаю, случилось это в летний день 1958 года, когда мне было три с половиной года. Разумеется, и раньше я пересекала его, пусть и нечасто, но всегда на руках деда, в полной безопасности.
      Но вот настал момент, когда дед решил, что пора мне самой перейти Мост. И я самостоятельно (почувствуйте это слово буквально) ступила на деревянный настил Моста. Дед крепко держал меня за руку, но беспокойство охватило меня с первых шагов. Усиливаясь с каждым преодоленным метром, оно переросло в тревогу, потом в безмолвную панику и тихий ужас.
      До железных коричневых перекладин сбоку Моста я боялась дотронуться, как до щупальцев гигантского спрута, о котором я и представления не имела, но какими-то генами из амебного прадетства угадала его существование. Оказывается, мы шли по живому спруту!
      Робко повернув голову, посмотрела на широкую гладь реки под солнцем -
тоже живая, трепещущая бездна. Широкие доски настила не защищали меня от пропасти под нами. Всё моё существо сжалось от опасности. Я изо всех сил вцепилась в руку деда. Почувствовав моё состояние, дед хотел было привычно подхватить меня на руки, но я молча замотала головой. Набычившись, как говорила бабушка, я медленно продолжила свой путь на голгофу. Характер.
      И тут произошло ужасное. Нас догнал грузовик. Совсем рядом с нами он проехал, гремя и содрогая Мост. Мост тут же загрохотал в ответ, трясясь от возмущения, тяжести и гнева. Я замерла. Мы опять остановились, глядя вслед зелёной полуторке. Над настилом поднялась пыль, и я задохнулась то ли от пыли, то ли от ужаса. Думаю, это были первые страшные мгновенья моего детства.
     Катастрофы не произошло. Грузовик исчез вдали. Мы не провалились в реку. Мост выстоял. Осторожно ступая и крепко держась за руки, мы дошли до конца Моста и ступили на твёрдую землю. Я остановилась и оглянулась.
Громадина Моста нависала над нами совсем близко и смотрела прямо на меня. Я смотрела на Мост внимательно и долго, потом вздернула голову вверх. Думаю, дед понял, что я победила.
     Мы зашли в первый угловой дом, ведь шли мы всего-навсего в парикмахерскую за мостом. Дед усадил меня на стуле у окна, а сам сел в столь привлекательное для меня, на блестящей ноге, вертящееся кресло. Мужичок-парикмахер обмотал салфеткой его шею и плечи, и началось колдовство стрижки. Как ни интересно было смотреть на них, я все-таки отвернулась и, встав на коленки, придвинулась к окну.  Мост был виден почти весь, чуть сбоку и снизу. На него всходили тётеньки и дяденьки, шли не спеша и даже размахивали руками, разговаривали. Странно.
     Но вот из-за угла показался автобус и направился к Мосту. Я опять замерла: я очень любила автобус! Ведь это чудо – ездить на автобусе!
Автобус как дом, там есть много диванчиков, окошек, прохладных поручней,
есть круглый руль и шофер, и замечательная дверь. Я напряглась: автобус въехал на Мост! Мост заглотил автобус, но тот упрямо полз по шее Моста.
Ну, наконец-то автобус скрылся в клубе пыли, переехал. Спасся. Мост не прогнулся. Твёрдый. Я перевела дух.
       О, сколько раз еще мне предстояло пройти по Мосту, замирая от страха. Я всегда ступала на его спину с опаской, как на живое тело. Но мне нравилось победное чувство в конце пути.
       Пережитый детский ужас войдет в подсознание. И через шестьдесят лет я боюсь мостов, но меня необъяснимо тянет к ним. Вот я иду по самому старому, даже древнему, деревянному мосту в Европе – мост Капелльбрюкке, построен в 1365 году в Люцерне, в Швейцарии. Мост крыт деревянным навесом, внутри под крышей нарисованы дивные картинки из средневековой жизни, а снаружи свисают вдоль всего моста ящики с цветущей петуньей. Медленно идут по мосту нескончаемой густой чередой туристы, любуясь Люцернским озером, лебедями, мистической горой Пилат и роскошными домами на набережной. Я иду вместе с ними по знаменитому швейцарскому мосту Капелльбрюкке и вспоминаю Мост из кунгурского моего детства, потому что к чувству любования прекрасным у меня неизменно добавляется тревожное чувство опасности. Сливаясь, они создают сладкий ужас – потрясающее чувство из детства. 

Глава 7.  Доктор Андрюков               

      Доктор Андрюков – наш семейный доктор-спаситель. Он спас деда, когда тот был ранен в голову в Первую мировую войну. Семейная легенда гласит, что юный военфельдшер спас нашего двадцатилетнего деда от осколочного ранения в голову тем, что, взяв горсточку глины с поля боя, пожевал её и замазал жёваной кашицей рану на черепе, а потом дотащил раненого до полкового лазарета. Я и сейчас в это верю,  на войне всё может быть.
      Как земляки они служили в одном полку. И, чудом уцелев после войн – Первой мировой и гражданской, - встретились в Кунгуре и дружили всю оставшуюся жизнь.
По словам мамы, в нашей семье доктора звали по фамилии, и когда я попросила маму все-таки вспомнить, как его имя-отчество, она сказала, что вроде бы Александр Евдокимович или что-то подобное. Позже я нашла в интернете информацию о Первой мировой войне, где в статистике упоминался «Андрюков Алексей Емельянович, старший унтер-офицер, мещанин из Кунгура, ранен 25 января 1915 года». Таким образом, мне кажется, что он и есть наш доктор Андрюков.
     Доктор Андрюков так и остался фельдшером, но его авторитет в нашей семье был непоколебим, не хуже профессора от медицины. Он спас маму в самый трагичный момент её жизни, настояв на «немедленной госпитализации».
     Он лечил меня, когда я заболевала «обязательными» детскими болезнями – корью, свинкой и коклюшем. «Беги за Андрюковым», - говорила бабушка деду, когда я против обыкновения вяло сползала с кровати и плелась к умывальнику. Бабушка щупала мой лоб, заваривала сухую малину, поила меня малиничным чаем с мёдом, обвязывала крест-накрест пуховой шалью и отправляла в постель.
      Из моей комнаты было слышно, как шумно здоровался доктор и гремел рукомойником. Подняв перед собой толстые белые кисти рук, доктор Андрюков  подходил к моей кроватке. «Ну-с, барышня, на обследование!» - командовал он. Бабушка подавала ему чайную ложку и включала свет, даже если светило солнце. Доктор Андрюков носил круглые очки. Меня всегда смешило его абсолютно круглое лицо с круглыми очками. Я нисколько не боялась доктора и охотно выполняла все его указания: открывала шире рот, дышала или замирала под холодным стетоскопом, не вертела головой, когда он мягкими толстыми пальцами давил горло. После обследования доктор Андрюков ставил безошибочный диагноз и назначал лечение. Бабушка уважительно кивала.
     Лечение начиналось немедленно. Доктор Андрюков тут же доставал из своего узенького смешного чемоданчика нужные лекарства, посылал деда в аптеку, если чего-то не хватало, и садился в кухне пить чай. «Обильное тёплое питьё» мне прописывалось всегда, поэтому я пристраивалась рядом с ним и с удовольствием слушала беседу взрослых. Доктор Андрюков был единственным человеком не из родственников, с кем бабушка охотно и откровенно разговаривала. За чаем с доктором Андрюковым иногда всплывали такие подробности и новости, о которых я и подумать не могла. Доктор Андрюков был прекрасно осведомлён о всех многочисленных членах нашей семьи. Бабушка и дед доверительно советовались с ним, ведь доктор Андрюков плохого не посоветует и за порог лишнее не вынесет, как говорила бабушка.
     Доктор Андрюков навещал нас за время болезни не раз, без дополнительного приглашения, следил за выздоровлением. Охотно пил чаёк и говорил, что бабушку он слушал бы и слушал, как песню. Уже взрослой, став филологом, я поняла его сравнение: у бабушки была живая, образная, точная речь, наблюдательный ум и своеобразный юмор – необидные, острые словечки, поэтому и затягивались их чаепития. Я наблюдала, как всё шире расползалось пухлое лицо доктора, как он заливался тоненьким смехом или округлял свои голубые глазки и ужимал печально ротик в зависимости от бабушкиных речей.
       Ответственность доктора Андрюкова простиралась исключительно на «детские» болезни. Как только меня постигла печальная участь – желтуха, болезнь Боткина, поразившая всех детей в округе, - он немедленно отправил меня в больницу, в инфекционное отделение. Одну. Без мамы, деда и бабушки. Они стояли под окнами, заливаясь слезами при виде измученного желтого личика. Их не пускали в больницу больше месяца, вплоть до выписки, когда мне не отдали мою новую куклу – Ванечку. Редкая кукла-мальчик навсегда осталась в инфекционном отделении и часто снилась мне в грустных детских снах.
    
       Андрюковы – старая кунгурская фамилия, известная с 18 века, а, может, и раньше.  В Архиве древних актов есть кунгурские документы от 1780 года - «Список учиненный в кунгурском провинциальном магистрате о живущих в городе Кунгуре мещанах... », так там представлено целое гнездо Андрюковых в несколько семей. Одна семья Андрюковых «имеют рукоделие отделывание овчин», другая семья  «имеют торг прасолный они ж и хлебопашество... », третья семья «имеют столярное ремесло», есть Андрюков - «кирпищик»,  есть «черноработец».
Был у меня сосед-одноклассник Слава Андрюков,  по сей день живущий в  своем доме на улице Гагарина. Мне кажется, если он покопается в своей родословной, то выявит родственные связи и с Андрюковыми 18 века, и с доктором Андрюковым, другом деда. Хорошо, если кунгуряки еще помнят славного доктора и добрейшего человека.
       Доктор Андрюков был рядом с нами во все тяжёлые годины нашей жизни. У меня сохранилась фотография с похорон бабушки 17 апреля 1963 года. У гроба бабушки перед нашим домом собралась почти вся семья, и доктор Андрюков стоит рядом с нами, толстый, лысый, круглый, в своих круглых очках, и печально смотрит на бабушку, которую он называл песней.
      Помню тяжелую болезнь: всё наползало на меня огненное марево, покалывал кожу горячий песок, сыпался на меня откуда-то сверху струйками, пыльный, колючий. Ни продохнуть его, ни отряхнуться сил не было. Вроде и руками шевелю, стряхиваю с себя жгучий песок, а он сыплется и сыплется опять. От обиды плачу то ли во сне, то ли наяву.
      И вдруг избавление. Дед берет меня на руки и начинает ходить по комнате. С высоты его роста уменьшился фикус в углу. Как влажно заблестели его сочные листья, как будто я глотнула воды. Дед разворачивается к окнам, свет режет глаза, жмурюсь. Чувствую плавный разворот в тень, дед идет со мной на руках к кухне, идет долго-долго в тени, идет и день, и два... Мне легче. Вот кухонные занавески – малиновые с розами – почему-то закрываются сами по себе. Я рассматриваю розы на них, тяну к ним руки, а розы всё дальше-дальше уплывают в марево.
       Просыпаюсь или прихожу в себя? Слышу, как дед почти шепотом запевает мне в ухо: «Вдоль по улице метелица метет». Он замолкает, грудь его поднимается и на выдохе так же тихонько:
«За метелицей мой миленькой идет».
Дед вздыхает и укачивает меня:
«Ты постой, постой, красавица моя». Он нажимает на «о»: «постой, постой». Я узнаю его запах, его дыханье, ощущаю левой щекой пуговичку на его грубой, в рубчик, рубахе. Пуговичка давит мне щёку, а дед еще крепче прижимает меня к себе:
«дозволь наглядеться, радость, на тебя».
Но на меня дед не глядит, а продолжает носить меня по комнате, покачивая в ритм тихой песне. От его слов я вижу позёмку на бугре дороги, будто смотрю сквозь тюлевые занавески у мамы в спальне. Накрахмаленный тюль колет глаза. Нет, лучше не смотреть за окно, а чувствовать холодок позёмки, колючий снежок на ногах, на руках, на лице.
- Деда, ты колючий,- я пытаюсь отстраниться от его щетины, но ватный голос не слушается меня. Дед продолжает петь прямо в горячее ухо:
«на твою ли на приятну красоту,
на твоё что ли на белое лицо».
Моя кожа на щеках горит и колется, словно дедова щетина проросла и на них.
«Ты постой, постой, красавица моя »...- дедово «о» сливается с покачиванием, и я соскальзываю с его рук в блаженную прохладную порошу.
Издали, как будто на дальнем конце улицы у Ледяной горы, я вижу маленькую черную фигурку мамы на белой-белой, ровной и широкой дороге.
«Красота твоя с ума меня свела,
иссушила добра молодца она... »
Дедов голос такой же далёкий, как маленькая игрушечная мама. Я бегу к ней босиком, по белой-белой снежной дороге, прохладной и мягкой, как облако.
«Ты постой, постой, красавица моя,
дай мне наглядеться, радость, на тебя».

       Я выздоровела. Потом мы часто слушали эту песню по радио. По вечерам мы с мамой лежали на её кровати, сумерничали, а шёлковое желтое окошечко радиоприёмника мягко освещалось снизу шкалой радиоволн. Слабые зелёненькие огоньки в темноте завораживали, глаз не отвести. «Метелицу» чаще всего пел радостный, бодрый, как солдат, Иван Суржиков. Она у него выходила, как солдатская плясовая. Гораздо более мне нравились гусельные переборы оркестра. Иногда эту песню пел знаменитый Сергей Лемешев. Мама млела от переливов его тенора, а я с удивлением улавливала его протяжное аканье: «ты пастой, пастой, красавица мая». И по сей день считаю его пенье скорее барским, а не народным, хотя знаю, что он родом из тверской деревни, из крестьянской семьи. Москва его избаловала.
       Совсем недавно, случайно услышав ресторанную цыганщину Татьяны Ивановой, я буквально вскипела от бешенства, когда она допевала с надрывом «красота твоя с ума меня свела». Господи, не заболеть бы снова от негодования после её пенья, поди опять приключится колючий детский жар. Как она далека от родного, лечебного пения деда, пения всей душой, пения вполголоса, со вздохами и паузами, когда он вслушивался в музыку песни, когда, сохраняя её ритм, укачивал меня, больную крошечную внучку.  Песня деда была, как молитва о выздоровлении дорогого ребёнка. Его пенье стало для меня спасительным лекарством.

            Глава 8. Отец Борис и ангел-хранитель

      «Что у вас там?»- мягкий голос неожиданно прозвучал прямо над нашими головами. Мы с Таней вскочили с корточек и обернулись. Перед нами стоял, улыбаясь, наш местный бог – отец Борис. «Зоопарк»,- выпалила я. Вместо «здравствуйте» мне пришлось ответить быстро. «Зоопарк?» - удивленно переспросил отец Борис. «Вот смотрите, под стёклышками – клетки, там животные.»  «Клетки с животными» находились под скамейкой, поэтому отец Борис легко присел на корточки вместе с нами. Углубления в мягкой земле среди сорных травинок были закрыты осколками стекла. С трудом можно было разглядеть, как под ними шевелятся наши «животные». Под одним стёклышком шустрый красный «солдатик» рыл подкоп у края своей клетки. Под другим стёклышком спокойно сидела божья коровка. Под третьим, самым большим, лежала сухая стрекоза. «В самом деле, настоящий зоопарк,»- улыбался отец Борис. - «Мы в Пермь ездили в настоящий зоопарк»...- начала было я свой рассказ.- «Я понял, понял...- покивал отец Борис тёмной бородкой. - Мне пора, девочки. До свидания!» - сказал отец Борис своим негромким, отчетливым и тёплым голосом. - «До свиданья»,- проблеяли мы в ответ.
Случай с нашим зоопарком и «долгий разговор» с отцом Борисом был исключительный и необыкновенно нас взволновал. Таня от волнения лепетала что-то непонятное даже мне, полностью перейдя на свой птичий язык. Мы еще долго обсуждали с ней это памятное событие. Увидеть отца Бориса каждый день не удавалось, часов мы не ведали, а он проходил по улице в разное время.
      Он всегда проходил по улице Бочкарёва, раньше она называлась Марьинской, идя на службу во Всехсвятскую церковь из своего дома у Сылвы.
Иногда мы ждали отца Бориса на лавочке у ворот паклеевского дома.
Таня Паклеева очень гордилась, что отец Борис ходит мимо её дома.
Я ей завидовала. На нашей улице Крестьянской отец Борис замечен не был.         
       Отец Борис славился в округе молодостью и красотой. Моя двоюродная сестрица Галя Голышева из Берёзовки отличилась в нашей большой семье тем, что, очарованная отцом Борисом, в тишине церковной службы на всю церковь громко объявила четким детским голоском: «Какой красивый поп!»
Она только что научилась выговаривать непослушный звук «р» и раскатала его с удовольствием – крррасивый.
Ходили слухи о сказочной красоте жены отца Бориса, но её мы не видели никогда, оттого она казалась нам таинственной, как принцесса.
        В церковь я попадала редко, в основном, с тётей Пией – сестрой деда. Однажды по дороге в церковь, держа меня за руку, тётя Пия рассказала мне про ангела-хранителя. Мол, у каждого человека есть свой ангел-хранитель, который спасает душу в трудный час. «И у меня есть?- я поразилась.- И у тебя,- успокоила меня тётя Пия.- Почему же я его никогда не видела?» - тут же засомневалась я.
        Оказалось, по словам тёти Пии, ангелы-хранители никому не видны, потому что бестелесны. Но когда наступит «трудный час», ангел-хранитель окажется за спиной и спасёт. Я надолго замолкла, раздумывая об услышанном.
Потом всё-таки подвела свои сомнения вслух: «Осталось дождаться трудного часа.» Тётя Пия прижала меня к себе: «Ох-хохонюшки, сиротинка ты моя».
Тётя Пия почему-то улыбалась.
        На другой день тётя Пия уехала в свою деревню Байкино. У меня по размышлении всё-таки сомнения остались: где же был ангел-хранитель и почему не спас мальчика Васеньку четырёх лет отроду, сыночка бабушки, которого она по сей день поминает в молитвах, как и дочь Лизу, «чистого ангела», по мнению всех? Куда отлучились в «трудный час» ангелы-хранители и почему? Тётя Пия далеко, спросить некого, вот разве у отца Бориса? Он-то наверняка всё знает про ангелов. Вопросы жизни и смерти уже роились в моей бедной головке. И я стала ждать случая, чтобы
спросить отца Бориса.
        Случай представился. Мы сидели, как обычно, с Таней на лавочке и обсуждали наши девичьи дела. Отец Борис показался вдалеке в солнечном сиянии летнего погожего дня. «Здравствуйте, девочки,- его рука ложится на пушистую танину головку. - Здравствуйте, - лепечем мы. И уже ему в спину я выдыхаю мой заветный вопрос: «А у меня есть ангел-хранитель?» Отец Борис оборачивается и улыбается: «Есть-есть, - подтверждает он даже кивком.- И у тебя», - говорит он Тане и уходит. Он идет быстрым шагом. Тёмная долгополая ряса обвивает его, но совсем ему не мешает. Его движения быстрые, но плавные, скользящие. Отец Борис словно по воздуху
плывет, как Христос у нас на иконе. Мы с Таней зачарованно смотрим ему вслед.
      Потом я со всеми подробностями и своими мыслями рассказываю Тане историю про ангелов-хранителей. Таня слушает меня молча, её глаза сияют. Мы обе в восхищении, что у нас есть у каждой свой невидимый ангел-хранитель. После слов отца Бориса рассеялись мои последние сомнения.
Мы еще долго обсуждаем все подробности сегодняшней встречи. Вдруг у меня возникла идея – а если обернуться быстро-быстро и внезапно, то возможно ли увидеть ангела-хранителя хоть на мгновенье, раз он у меня за спиной.
Мы принялись вертеться. То притихали и, внезапно вскочив, смотрели через плечо, то
шли одна за другой и резко оборачивались. Ангелов не было видно. Закружились окончательно и, кажется, один раз мелькнуло розовое крыло. «Ты видела? - Кажется...»
     Ловля ангелов-хранителей у нас продолжалась не раз и не один день, но всегда безуспешно. Мы – честные девочки, никогда не врали и сказать, что мы видели
ангелов-хранителей мы не смогли. Не удалось. Оставалось надеяться и ждать «трудный час».
Примечание:
Отец Борис – Борис Степанович Бартов (1925-2013),  уроженец Кунгурского района, участник Великой Отечественной войны. В 1996 году за большой вклад в духовное возрождение Кунгура был удостоен звания «Почетный гражданин города Кунгура».
С 1953 года служил настоятелем Всехсвятского храма, позже Преображенского храма в Кунгуре.


                Глава 9.  Бабушкино хозяйство

        Бабушка позволяла есть без хлеба яйца вкрутую со свежим пупырчатым огурцом. С хлебом-то и подавиться можно. И по сей день я люблю эту простую еду. А желтки были оранжевые, как наши рыжие плехановские куры.
За цыплятами мы с бабушкой ходили очень далеко – в  Плехановую деревню, куда и автобус не ходил. Почему именно в этой деревне бабушка покупала цыплят, точно мне неизвестно. Вероятно, потому, что куры получались из них рыжие, а потому и дешевле, нет?
        Две - три дюжины желтых пищащих комочков бабушка бережно несла в большой корзине, закрытой чистым ситцем. Дорога дальняя, и когда мы всё чаще присаживались отдохнуть у обочины, бабушка откидывала ткань на корзине - продышаться животинке, а я осторожно поглаживала одним пальчиком топчущиеся комочки.
        Потом дома с ними было много хлопот. Бабушка выкармливала цыплят мягкими крупами с круто сваренными яйцами, ошпаривала и толкла им первую нежную крапивку, грела цыплят в кухне в холодные дни весны.
Летом цыплята-подростки бродили в садочке во дворе, клевали смородинные кусты, прятались в них от бабушки, когда вечером она загоняла цыплят в курятник. Поздней осенью рыжих молоденьких кур переводили на зимовку в дом – в голбец. Оттуда из-под пола раздавался басовитый, важный петушиный крик, что-то требовавший для куриного сообщества. Бабушка спускалась в подполье, включала свет, разговаривала с курами, кормила их. Благодарные наши курочки неслись всю зиму. Но это их не спасало. Куриная счастливая жизнь была недолгой. Постепенно исчезая в супах, они к весне пропадали почти все, и начинался новый поход в Плеханово. Оставалось несколько кур на лето на яйца да клевачий, яркий петух жил, на моей памяти, года три-четыре. Курами занималась бабушка, она называла их самыми нежными и полезными созданьями из всего хозяйства. А мне, как самой маленькой, поручалось лазить под переднее крыльцо, где какая-то несознательная курица упорно неслась, не поддаваясь на бабушкины уговоры.

      Наше хозяйство в своем доме на окраине Кунгура почти не отличалось от деревенского, привычного бабушке. Две свиньи в свинарнике, куры в курятнике, кот, собака, огород, баня – обычное дело, пожалуй, полегче, чем в деревне, ведь ни коровы, ни покоса уже не было. Так жили многие по окрестным кунгурским улицам, недаром и наша улица в то время называлась Крестьянской. Это потом,  в 1961 году, она возгордится в честь полёта Юрия Гагарина и, забыв о Крестьянской,  а когда-то Мининской, станет длинной, вплоть до Ледяной горы, улицей Гагарина.
     Бабушка, сдержанная в общении со всеми, немногословная с чужими, чувстовала себя полной хозяйкой положения только в доме. Этому её научила горькая жизнь. Зато все свои, родня и деревенские, находили в нашем доме тепло, участие и угощение.
Приезжали из деревень по делам в город, а потом заходили к нам чайку испить перед дорогой, а то и переночевать в непогоду. Зимой спали то на полатях, то в моей, проходной, комнате, а летом – в тёмных сенях в углу, на широкой скрипучей деревянной кровати, которая называлась бабушкино приданое. Помню, одно время частенько останавливался у нас переночевать безногий инвалид, приезжавший в Кунгур «хлопотать пензию». Такие люди были не редкостью в 50-е годы, после войны. Катался он на деревянной подставке с колёсиками-подшипниками, а в руках у него были два деревянных бруска-упора, чтобы отталкиваться от земли. Весёлый был человек, всё балагурил да всех благодарил. Пахло от него плохо.
        Одну зиму, месяца два, жил у нас парнишка из деревни Байкино, родственник, Руф Ковшевников. Он учился на курсах шоферов в Кунгуре и так зубрил по вечерам правила дорожного движенья, что даже я выучила их наизусть и строго «проверяла» его. Потом успешно сдав экзамен, он шутил, что я его гоняла не зря и была построже экзаменаторов.
       Бабушка славилась у нас шанежками. По субботам с вечера доставала она из маленького узкого шкафчика, на котором стоял самовар, кадушку-бадейку и ставила на ночь квашню. Утром из бадейки лезло пузырчатое тесто, а бабушка особенно тщательно очищала клеенку на кухонном столе, посыпала её мукой и начинала делать шанежки. У каждого из нас были свои любимые начинки. Дедушка любил с картошкой, бабушка с пшенной кашей,  мама - наливные, а я с черёмухой, вернее, с черёмуховой мукой, которую заготавливали летом: сушили ягоды, мололи их, а зимой с сахаром, черная и душистая черёмуховая мука годилась то на кисели, то на шанежки.
       За черёмухой ходили к лесным рекам дед с мамой, приносили большие корзины. Меня с собой не брали, опасно у реки с ребёнком. А вот раскладывать черёмуху для просушки бабушка доверяла мне. Я наедалась до оскомины.
       Бабушка пекла шанежки в русской печи на противнях, они никогда не подгорали у неё, а были твёрденькие и тоненькие снизу и зажаристые, душистые сверху, потому что она щедро поливала их сметаной для вкуса и цвета.
       С шанежками пили чай в большой комнате. И только бабушка установит тарелки на квадратный стол, как дед уж говорит довольным голосом «кобылка сбрякала – гости во двор», и у нас появлялись воскресные гости. И откуда они знали, что шанежки готовы? Вообще-то эта выпечка называется шаньги, но мне больше нравится шанежки.
      Блины у бабушки тоже выходили отменные, но для воскресенья не годились. Блины – кушанье сиюминутное, чадное. Угар оставался на целый день в доме, да и хозяйка суетилась у печки, а не сидела с гостями. Блинами бабушка кормила деда и меня в будние дни. Маме, когда она приходила с работы, оставались блины на шестке, чуть тёплые. Да, права бабушка, шанежки по воскресеньям – милое дело, дёшево и сердито, как говорила бабушка.
        Пироги – блюдо дорогое, нужно много мяса или рыбы, сливочное масло. Пироги пекли редко, по праздникам. Гораздо чаще стряпали всей семьёй пельмени. Тут командовал дед. Фарш он сёк фигурной сечкой в специальном корытце, да и фарш не простой, а тройной – из мяса говяжьего, свиного и бараньего. Репчатого лука дед добавлял совсем немного, а черного перца и хотел бы побольше, но бабушка зорко следила. Сырой готовый фарш дед и я пробовали на соль. Мне разрешали съесть сырого фарша ложки две-три, считалось, что полезно, а я его просто обожала.    Бабушка вымешивала тугое тесто и резала его на тонкие полоски. Тут в дело вступали опять мы с дедом. Я выравнивала кусочки теста в кружочки и прижимала их ладошкой. Дед умел скать сочни тоненькие и ровные, не хуже бабушкиных. Сочни складывали горкой, а потом начиналось и вовсе искусство: дед лепил пельмени такие ровненькие, так красиво их выгибал и складывал на специальные большие пельменные доски, посыпанные мукой, что любо-дорого смотреть. Сравниться с ним никому не удавалось, ни дочкам, ни зятьям, ни бабушке. Пельмени делали впрок, по нескольку сотен, морозили в сенях, складывали в берестяной короб, который держали в чулане. Кстати, ели пельмени даже в тёплую  весну, хотя холодильника у нас не было. Морозили продукты в л;днике. В амбаре под землю уходил глубокий погреб, куда дед в марте сбрасывал зернистый снег, утрамбовывал его и замораживал на мартовском морозе, а потом целое лето хранили там молоко и мясо без проблем. А свежие пельмени варили в чугунке и ели, то посыпая перцем, то поливая растопленным сливочным маслом, то макая в тарелочку с разбавленной уксусной эссенцией. Пельмени пельмешками в нашей семье не называли, как и блины – блинчиками. К еде относились уважительно. А вот шаньги у нас были шанежками, ласково.
      
     Глава 10. «Третий» магазин

      Знаете ли вы  «третий» магазин в Засылвенской части на Гагарина, бывшей Крестьянской, а еще раньше Мининской улице?  Крепенький, приземистый, из когда-то белёного кирпича, но всегда облезлый от времени и непогоды, стоит он стойко на своём месте уже лет двести. Он из тех купеческих времён, коими славен Кунгур. Я помню его в 1960-е годы из моего детства как центр нашего снабжения. Именно там мы покупали хлеб, сахар, соль, конфеты-подушечки, пряники. Я помню его пузатую стеклянную витрину, которая казалась мне самой лучшей, ведь сравнивать особенно мне было не с чем. Вот разве с Круглым магазином?  Но ведь он так далеко, « в городе».
       И «нашим» была именно эта лавка - «третий» магазин. Кульки пергаментные, коричневые, прочные, хрустящие – помните? В магазин дед приносил меня на руках лет с трёх, ставил у витрины, и над моей головой  витал негромкий разговор покупателей из очереди. Пустым я магазин не видела ни разу. Всегда толпились люди, разговаривали, протягивали поверх витрины руки с денежками, иногда налегали на меня неуклюжие бабёнки и мужики. Но это мне нисколько не мешало наслаждаться дивной витриной, разглядывать её внутренности.
     Дед дружески общался с соседями по очереди, потихонечку продвигаясь к толстой продавщице. Из-под его руки я пыталась дотянуться до открытой части прилавка, чтобы поближе разглядеть эту счастливую волшебницу. Продавщица казалась мне прекрасной и приветливой, она всегда улыбалась нам с дедом. Скорее всего, улыбалась-то она деду – красавцу с мягкими, слегка вьющимися волосами с проседью, с суховатым лицом с благородно очерченным носом, твердым большим подбородком. Вся его мужественная сухопарая стать всегда была привлекательна для женщин, как я поняла много-много позднее.
       Муку давали со двора, из какой-то двери в глубине магазина. Место чрезвычайно интересное для меня: часть двора была вымощена старыми половицами, был кое-какой навесик у стены, лежали пустые ящики, чурбаки – в общем, было на чем прикорнуть старушкам. Людей за мукой собиралось много, давали её не каждый день. Разговоры, разумеется, велись и здесь, не умолкая. Помню, что частенько винили хрущевскую кукурузу, мол, из-за неё муки стало мало. Очередь спокойно посиживала во дворе часа два, не ругаясь, не толкаясь, а чинно подходя в свой черед к большим напольным весам со своими мешками, чтобы затариться долгожданной крупчаткой.
Не помню никаких недоразумений или ругани в очереди. Люди были знакомы, пусть шапочно, по очередям, но все жили неподалёку и считались своими, так чего ругаться, опережать других. Может, хватало не всем, - что ж, в другой раз.
         Дед, однако, отоваривался всегда успешно. То ли знал точно, когда подойти за мукой, то ли хоть в этом был удачлив, не знаю. Скорее всего из-за его привлекательности и могла ему шепнуть нужное слово толстая продавщица. Почему-то я считала её толстой. А, может, она просто тепло одевалась в толстые кофты, ведь этой «счастливице» приходилось целый день торговать в холодной лавке. Помню, как уважительно она звала всегда деда – Михал Андреич да Михал Андреич. Надо сказать, что дед в то время был еще молодой, думаю, в лучшие свои годы  - с 60 до 70 лет. (Правда, это сейчас я так считаю.)

        Умница наша бабушка сразу сообразила, что лучшим снабженцем будет именно дед, и поэтому никогда не ходила с ним по магазинам, не мельтешила в очередях, а спокойно дожидалась его дома. Дед приходил с покупками, выкладывал их на кухне, и они мирно обсуждали покупки и новости «из города».
        «Ушел в город»,- отвечала мне по утрам бабушка, когда я поздно просыпалась и спрашивала, где деда. Вместе  с бабушкой «в город на базар» мы ходили, на моей памяти, всего несколько раз. Бабушка наряжалась: темная шерстяная «парадная» юбка, черный плюшевый стёганый жакет («жакетка»), голову туго повязывала шерстяным платком, белым в черную клетку, и мы чинно шли «в город». Жили мы на окраине, на пересечении улиц Крестьянской и Бочкарёва, и идти было, действительно, далековато. Шли мимо нашего «третьего» магазина, мимо восемнадцатой школы, переходили сылвенский громадный и страшный Мост и, наконец, попадали «в город».
Про Мост и Город, если позволите, я расскажу позже. Но сейчас хотелось бы  спросить: а чей был «третий» магазин? Кто из купцов его построил? Поклон ему от меня благодарственный.
      В апреле 1990 года после отсутствия в четверть века мы с мамой приезжали в родной Кунгур. Спешили на Всесвятское кладбище, к могилам дедушки и бабушки, дошли до «третьего» магазина и ...  как же я обрадовалась ему! Как доброму старому знакомому! «Здравствуй, «третий», как живёшь-работаешь? Стой так, дорогой, еще двести лет.» И уже взрослым, внимательным взглядом оценила его тихую красоту. А ведь особняк-то прекрасный! Посмотрите, какой ладный, как уместно каменное узорочье над полукруглыми окнами второго этажа, как украсили лавочку кирпичные колонны по углам крыши и широкое чердачное окно с фигурным навесом, а между ними ажур чугунной решетки. А рядом, слева, как великолепно смотрится старинный многооконный дом из толстых чёрных брёвен. Вместе они создают превосходный ансамбль – кусочек  прошлых веков во плоти. Вкусный ансамбль, как два белых грибочка.
     Я не удержалась и сфотографировала. И сейчас, спустя еще 25 лет, из французской дали любуюсь им, разглядывая мамин альбом, который я увезла во Францию после смерти мамы. Смотрю на старые фотографии, вспоминаю любимого деда, мудрую бабушку, милую маму, моё счастливое кунгурское детство.
      Так кто построил «третий» магазин? Кто жил в чудесном доме по соседству? Кто мне расскажет?
      Ответ Алексея Ершова, админа сайта «История и генеалогия Кунгура»:
«Вот что пишет по поводу прежних владельцев С.М. Мушкалов в книге
 «Забытое кунгурское купечество», с. 97:
"Павел Александрович имел собственный двухэтажный дом с каменной кладовой и надворными постройками на Мининской улице (ныне магазин №3). В 1889 г. дом оценивался в 800 рублей". То есть, до революции дом этот принадлежал Павлу Александровичу Сыскову, купцу 2-й гильдии.»
Спасибо, Алексей Иванович, за ответ и отличную современную фотографию «третьего» магазина! Поклон и купцу Павлу Александровичу Сыскову через годы от «покупательницы» Гали Ковшевниковой!

      Глава 11.   Музей

      Мой дед любил музей. Иначе чем объяснить, что он довольно часто и подолгу расхаживал по его сводчатым палатам, вглядывался в витрины, читал пояснения, то есть был настоящим Посетителем музея. Поскольку я постоянно находилась у его колена (отсюда и русское слово – поколение), то как представитель младшего поколения, увязавшись за ним «в город», тоже становилась посетительницей музея. Не знаю, как нас учитывали бдительные старушки на входе, но я была лишь хвостиком Посетителя. С тех пор я узнала еще одно редкое слово – магистрат. В доме с таким громким названием – магистрат - и располагался музей.
      На мои детские вопросики, что такое магистрат и музей, дед смог ответить, что магистрат – это горная власть, а музей – это витрины.
Мы поднялись к музею в гору по самой моей любимой улице. Красивый дом с каменной резьбой поверху мне понравился, как и «богатая» дверь с золотой ручкой. Но дальше  - шок, как говорят нынешние дети. А тогда я и слова не могла вымолвить от страха: на лестнице в полный громадный рост стоял на задних лапах бурый медведь! Он улыбался, желтели все его большущие зубы. Медведь протягивал к нам лапы с кривыми черными когтями.
Дед шел прямо на медведя!  Я потащилась за ним, замирая. Когда дед поравнялся с медведем на площадке лестницы, то оказалось, что мой дед одного с ним роста и нисколько его не боится, - это меня немного успокоило, вкупе с уговором деда «не бойся, это чучело».  Кстати, рост моего деда поистине богатырский  - 193 сантиметра. Такой же рост, а также мягкий, деликатный характер унаследовал только один из его внуков – Виталий Архипов, уже давно живущий в Перми.
       Обойдя чучело как можно дальше, я ринулась вверх по лестнице. Еле переведя дыхание, дёрнула деда за руку: «Деда, этот медведь и есть горная власть магистрат?»  Дед засмеялся и ответил как-то туманно: «Если бы...».
Потом сделал самое строгое лицо и внушительно произнес: «Посетителям музея разговаривать запрещено!»  Это меня поразило как громом!
Да, музей мне явно не понравится... Вопросы у меня не кончались никогда,
язык чесался невыносимо, но … в залах стояла мертвая тишина. Никого не было. Промелькнула молча старушка, только кивнув головой издали. Дед переходил от витрины к витрине, подолгу простаивая перед ними в глубокой задумчивости. Я исстрадалась в молчании. Вопросы меня распирали.
        Пермский период, бывший на земле 300 миллионов лет назад, почему-то меня нисколько не интересовал. Да и сейчас я думаю, грешным делом, что редкие экземпляры ископаемых растений и животных могут оценить только редкие взрослые. Редкие, как и сами ископаемые. А что ребёнку интересно?
Мне – белые и серые зайцы на ватном снегу. Все последующие посещения музея я простояла возле них да у болотной витрины с уточками. Горную власть магистрат мне увидеть так никогда и не пришлось. Музеи полюбила уже в старости, в возрасте деда. Всему своё время. Но думаю, что водить детей в музей надо. И не только школьными классами, а за руку с дедушкой-бабушкой, умеющими никуда не спешить. Иначе ваших детей обойдет стороной музейная прелесть.
       Сейчас я бы с удовольствием побродила по кунгурскому краеведческому музею, уже столетнему. Основан в 1909 году, открыт для публики в 1911 году.
Я чуть моложе, но так далеко живу... Да и медведя поди давно нет - сгинул, как неведомая мне горная власть. А то вдруг помечтается: может, всё еще стоит медведь на лестнице, ведь музейное время идет по своим, музейным, законам?
    Моё музейное примечание:
    Пермский период - единственная геологическая система, получившая русское наименование.
    Пермский период выделен в 1841 году британским геологом Родериком  Импи Мэрчисоном в районе Перми.  Он побывал и на реке Чусовой. Это я вычитала у Алексея Иванова в его книге «Message: Чусовая». Но период размером в 50 миллионов лет был довольно грустным и закончился пермским вымиранием видов, самым масштабным из всех, какие только знала Земля. Исчезло около 90 % видов морских организмов и 70 % наземных... пески покрывали даже территорию Сибири.
     Так что наше время золотое, грех жаловаться. И Сибирь стоит вся в лесах и богатстве, и Сибирь-то  – наша!

       Глава 12.  Переправа  через Сылву
   
   Во времена моего кунгурского детства, то есть в конце 1950-х- начале 1960-х годов, пешеходного моста через Сылву возле лесотехникума не было. Зимой по толстому льду топтали дорожки, летом пользовались лодками, вернее, переправой, чтобы сократить путь. Засылвенская часть, как полуостров, окружена рекой Сылвой. А с севера защищена Ледяной горой. Возможно, поэтому засылвенцы чувстовали себя под защитой природы и жили в гармонии с ней, как живут в деревне.
      В один из летних дней мы собрались на ярмарку «в город». Бабушка с дедом принарядились, я модничала в ситцевом платье, только что сшитом бабушкой, хотя бабушка всё-таки взяла для меня тёплую кофту, а то на реке прохладно. Дед решил вывезти нас на рынок переправой.
      На берегу собирались люди, через Сылву ходило несколько лодок. В лодку брали по шесть человек, платили лодочнику. Правил нашей лодкой крепкий мужичок-балагур. Еще усаживая, он подсмеивался над старушками и бабами, прося задирать юбки повыше. Все охотно смеялись, настроение в солнечное летнее утро чувствовалось праздничное.
       Расселись. Мужичок оттолкнул лодку и ловко сел на своё место. Река приняла нас. Я почувствовала под собой её ток, её силу и вцепилась ручонками в сиденье. Хорошо, что я сижу рядом с дедом, а напротив нас, колени в колени – бабушка. Лодочник приналёг на весла, они задвигались по бокам в каком-то особом порядке и ритме. Лодка шла довольно быстро, пересиливая течение, и это успокаивало. Наконец, я смогла оглядеться не только в лодке, но и вокруг.
       Свежесть бегущей воды, запах мокрого дерева от лодки, солнечные блики, неописуемой красоты краски глубин, ежесекундно меняющиеся, – всё обрушилось на меня, как внезапный водопад. Ужас и восторг смешались. Первая моя переправа.
      Лодка двигалась по воде, как живая, она не зависела от людей. Возможно, потому что я не видела усилий лодочника. За спиной раздавался его успокоительный голос. Он покряхтывал, но в тяжелом выдохе вставлял словечко - «вот уже и на серёдке, половину отработал». Лодочник приподнял весла и перевёл дух: «А кому не нравится, сдачу сдам да тут и высажу». Люди смеялись, что-то добавляя своими шутками. Река казалась мне огромной, безбрежной. Я потеряла землю из виду, только сила воды и синее безоблачное небо вокруг. Восторг перевесил страх.
      Бабушка опустила ладонь в воду. Тонкую кисть обвила струя. Вот отскочили  бирюзовые брызги. Рукава бабушкиной кофты, как всегда, были в три четверти, она не любила длинные рукава и шила себе, как ей нравится. Вот и хорошо, не замочит. Невысокие брызги прыгали на руку, пальцы шевелились в бегущей струе, словно разговаривали с ней. А бабушка смотрела не на руку, а вдаль. Она покойно сидела, опустив плечи. Её голова, повязанная пёстрым, мягоньким, штапельным платочком назад концами, была повёрнута к реке. Светлые глаза слегка щурились, неотрывно глядя на удаляющийся берег, следовали очертаньям Ледяной горы, изгибу Сылвы. Бабушка слегка улыбалась реке, а не прибауткам перевозчика. Она отстранилась от мира людей и вся была в реке, словно у себя дома. Лицо бабушки было покойно и светло.
        Жаль, что я не видела деда. Я сидела рядом, под его защитой и смотрела на реку, на бабушку, на приближающуюся махину берега. Лодка тяжело воткнулась в мокрый песок. Все радостно заговорили, вставая и благодаря перевозчика. Дед подхватил меня и перенёс на твёрдую землю. Бабушка поднималась следом за нами. На высоком месте мы остановились. Бабушка смотрела вдаль на реку, улыбаясь.  Она сказала деду: «Как подарок».  Они пошли рядышком, о чем-то тихо разговаривая, а я побежала впереди вприпрыжку.

       Глава 13. Палисадник

        Почему-то в наших уральских деревнях во времена моего детства не было палисадников. То ли времена были суровые, послевоенные, то ли бабы измученные, им не до цветиков было. Мы шли от берёзовского тракта через большое Заборье и маленькую Чесноковку, приходили в Байкино и нигде не видели палисадников с цветами.
       А в Кунгуре, как только поставили дом и обустроились, бабушка с дедушкой соорудили перед окнами палисадник. Напротив нашего дома у Болотовых стоял палисадник, заросший кустами сиреней. Наискосок голубой дом с резным балконом и палисадником с цветами радовал глаз. У Мозжериных перед их угловым домом ничего не росло, да и на всех близких улицах палисадники встречались не так уж и часто. Перед домом Паклеевых была только лавочка. Вот за домом Пиликиных на Бочкарёвой улице возле совсем небольшого домика находился широкий ухоженный палисад с диковинными для меня цветами – мальвами. На длинных толстых стеблях стояли розовые и малиновые цветы с открытым сердечком, как будто цветы смотрят на тебя и улыбаются. Мы с бабушкой специально ходили любоваться на этот палисад. Я по детской простоте заглядывалась и на узкие окошки, украшенные изнутри связками красного перца. Бабушка говорила, что в этом домике живут хохлы и поэтому они любят цветы. Когда-то хозяйка красивого палисада, старушка-хохлушка, дала бабушке семена дивных стелющихся садинок, цветущих оранжевыми колпачками, - настурций. Я помню эти цветы уже в нашем ухоженном палисаднике, бабушка очень полюбила настурции и каждый год их высаживала, с благодарностью поминая умершую соседку-хохлушку.
      Настурции росли по краю палисадника, неосмотрительно вылезая между деревянных колышков, выкрашенных в голубой цвет. Аккуратный заборчик  с боковой калиткой смастерил наш дед, а цветами занималась бабушка. По центру нашего палисадника росли пышные кусты георгинов. Они зацветали поздно, в августе. Их окаймляли изящные, хрупкие и высокие, цветные ромашки с тончайшими, кружевными листочками. Цвели они всё лето и назывались «кучерявая барышня». По латинской науке эти цветы назывались «космея», как я узнала гораздо позже. Но послушайте, как народ осознал это слово: космея – что-то от косматой, с растрёпанными волосами, а уж больно изящны тонкие листики, не хочется их обвинять, вот и получилась – кучерявая барышня. По краям, у заборчика, желтели колпачки настурции и неприхотливые ноготки, цветущие всё лето.
      Палисадник огибала протоптанная тропинка. В дожди она расползалась в грязь. Ни деревянного тротуара, как дальше по улице в следующем квартале, ни мощёной щебёнкой дорожки перед нашим домом не было, к сожалению. Видимо, руки у деда не доходили. Как не доходили и до горбылей, которыми он огородил саженцы вяза и черемухи перед домом у дороги. Широкие серые плахи оберегали деревца, но смотрелись некрасиво. Но и за палисадник спасибо деду и бабушке, за любимые цветы кунгурского детства.
       Когда через двадцать пять лет мы с мамой очутились у нашего дома, уже давно проданного в чужие руки, то увидели перед окнами выбитую ногами прохожих землю, утрамбованную и каменистую, ни намека на палисадник, на кустики-цветочки. В стороне у дороги одиноко стоял вытянувшийся вяз, когда-то посаженный дедом.

               
        Глава 14. «Ч;йпить» - семейный глагол
    
        «Галинка, иди ч;йпить», - звучно звал меня дед, выглядывая вдоль улицы, если я, заигравшись с подружками, забывала о времени чаепития. Произносились слова  «чай пить» слитно, превращаясь в одно слово. Ударение падало на первый слог этого семейного глагола. В Кунгуре тех времён какие-то семьи чайничали, какие-то чаёвничали, а в нашей семье «ч;йпили» часа в четыре-пять.
         В понедельник «ч;йпили» с картофельными вчерашними шанежками, которые бабушка разогревала,  во вторник – с оставшимися от воскресенья наливными. Наливные шанежки можно есть и холодными, всё равно вкусно. В среду бабушка пекла и подавала к чаю свежий разборник с конфетами-подушечками. Я обожала угадывать до откусывания, какого цвета окажется распаренная подушечка внутри – бывали розовые, бывали бывшие голубые, в разборнике они превращались в сероватые слизистые комочки. Пахло от них вкусно. Бывали серо-буро-малиновые, как говорила бабушка, у нас это считалось удачей. Так, играя, бабушке удавалось скормить мне несколько кусочков пирога-разборника. Ела я мало, особенно хлеб у меня не шел. Как только я откусывала хлеб, непонятная кислая спазма перехватывала рот и я непроизвольно кривилась. Бабушка с дедушкой это давно заметили, даже обсуждали с доктором Андрюковым. Он разрешил мне есть суп без хлеба. А вот с молоком и картофельным киселём я уплетала ржаной хлеб за обе щёки. Какая-то загадочная химия получалась. В остальные дни мы пили чай с баранками или покупным шахматным печеньем.
       Чайного сервиза у нас не имелось.  «Ч;йпили» мы из граненых стаканов, поставленных на блюдца. Чаинки, если случайно попадали в стакан, были хорошо видны. Я их вылавливала чайной ложечкой и складывала в глубокое белое блюдце с зелёной каёмочкой, а бабушка свои чаинки съедала. Заварочных чайников у нас было
два – один для свежезаваренного чая, другой – для спитого. Дед пил густозаваренный свежий чай, а у бабушки от него болела голова, она предпочитала спитой чай, то есть заваренный второй раз и более жидкий. Заварочные чайники были совсем простые, белые, даже без маленьких цветочков, одинаковые, только в первом чайнике свисало из носика серебристое ситечко. Стояли чайники на чайном шкафчике слева от печки. Такие шкафчики, как я узнала после, назывались тумбочками. А в детстве я такое смешное слово еще не знала, к сожалению. Внутри чайного шкафчика хранились стаканы, стопочки блюдец и стеклянная зелёная вазочка для варенья. Она радовала меня стеклянными кружавчиками по кругу и высокой кружевной крышкой. Для мёда у бабушки имелась другая белая вазочка без крышки.
       Дед любил чай цейлонский с картинкой на пачке. Покупал он и чай номерной – номер 36. Почему 36 и где другие номера, осталось загадкой.
Покупал дед и хвалил индийский чай. Про грузинский чай однажды сказал одно слово – говно – и больше никогда не покупал его.
      Самовар у нас тоже был самый обыкновенный, наверное, суксунский. Стоял на низком шкафчике справа от печки, а рядом с ним железная такая штука, я забыла, как она называется, - для самоварных древесных углей. Самовар ставили, когда собиралось много людей за столом, а для троих обходились чайником.
       Когда к чаю приходила тётя Ориша или соседка Денисьевна, или приезжала тётя Пия, бабушка угощала их вареньем и чаем с травами. У бабушки были насушены листья малины – для чая с малиничным вареньем, листья смородины – для чая со смородинным или крыжовенным вареньем, а для редкого земляничного - лесные земляничные листочки. Уж тут старушки давали себе волю и выпивали по два-три стакана травяного чая под разговоры. Меня никакой силой было не согнать на улицу, сидела, как притихшая мышь, упивалась их беседами.
       Вот уж не знаю, ведали ли старушки, что Кунгур – чайная столица, слышали ли они про чайных купцов, привозивших чай из самого Китая, но любили старушки не покупной чай, а бабушкин травяной, с вареньем.

        В летнюю жару бабушка поила нас чайным грибом. Гриб жил в трёхлитровой банке на чайном шкафчике. Был он живым, жил в кипяченой воде, питался сахарным песком. Его толстое слоистое тельце занимало весь круг банки и плавало поверху. Гриб, как и бабушка, любил спитой чай. Он обесцвечивал его и превращал в кисловатый прохладный напиток. Бабушка свято верила, что он целебный. Мы пили чайный гриб с удовольствием, но только летом, а зимой всё-таки уютнее и вкуснее горячий чай с вареньем или мёдом.

       Русскую традицию чаепития я продолжила во Франции, где сейчас живу уже много лет. На чаепития приезжают из соседних городков русские подруги – жены французов. Пригласила как-то к нам на чай и двух знакомых француженок, привержениц кофе, так теперь они стали постоянными участницами наших чаепитий, пристрастились к настоящему чаю и зазывают меня с мужем к себе в гости - «на чай». Наши чаепития я исправно фотографирую, уже набралась целая коллекция чайных фотографий. Чаепития у нас тематические и мы наряжаемся на них, соблюдая особый дресс-код согласно тематике: то все в синем – на Голубой Лотарингии, то все в розовом – на Английские розы, то в золотистом – на Золото осени. Весело: пьем чаи, читаем стихи.

          Глава15.  «Звёздочка», театр и катушки

        Знаете ли вы, что в нашей Засылвенской части в 1950-1960-е годы был свой летний кинотеатр? Располагался он в берёзовой роще и не имел, как мне помнится, никакого названия. Как уточнил Сергей Королев, уроженец Кунгура, кинотеатр назывался «Отдых», а берёзовую рощу до революции  называли Сад цесаревича.   Сад, где в летнем еловом кинотеатре «Отдых» мы смотрели детские фильмы по утрам. Сад, через который мы ходили в нашу маленькую школу на берег Сылвы. Берёзовый Мининский Сад - часть моего светлого кунгурского детства.   
 Ну, мы с братьями говорили «пошли в летний», и всё.
        Летом из Берёзовки в Кунгур на летние каникулы приезжали к дедушке-бабушке два моих двоюродных братца Голышевы. Они были старше меня на 6-8 лет, и я помню их шустрыми подростками, впрочем, управляемыми и довольно послушными. Слово бабушки - закон. Если что, им грозила высылка в Берёзовку из культурного центра. Надо ли говорить, что я старалась пристроиться «хвостиком» во все их походы по городу. Иногда удавалось. Я не была ябедой, что очень ценили оба братца, натерпевшиеся от своих младших сестричек в Берёзовке.
           Вот и «в летний» мы дружно ходили вместе на утренние сеансы. Однажды пошли мы смотреть французский фильм «Отверженные». Фильм шел больше трёх часов – две длинные серии, но мы были так захвачены событиями фильма, что мужественно отсидели на жестких, хлопающих рядах до конца. Более того, фильм вошел в нашу семейную «хронику»: всю жизнь мама посмеивалась надо мной, вспоминая мою сказительную эпопею.
        Дело было вот в чем: фильм поразил меня настолько, что сразу по приходу домой я начала его пересказывать во всех подробностях деду. А время было уже послеобеденное, летнее, жаркое. Дедушка сначала задремал под мой рассказ, а потом и крепко заснул. Терпеть я не могла и побежала рассказывать бабушке. Бабушка в огороде разговаривала с соседкой - тётей Оришей и дождаться, когда умолкнет тётя Ориша мне не посчастливилось. А перебивать разговор взрослых мне не позволяло строгое бабушкино воспитание. Пришлось бежать к подружкам Лизке и Маше, но они отмахнулись от меня в один голос: «мы уже видели это кино!»
        Не успела мама переступить порог после работы, как я в упоении, что нашла наконец-то слушателя, начала своё повествование о фильме. Внимательно мама слушала меня недолго, она сразу стала поправлять меня: «Не Жан-Манжан, а Жан Вальжан звали этого дяденьку, я читала книгу». Я возмутилась: может, в книге и Жан Вальжан, а в кино – Жан-Манжан и я не глухая!  Маму я всегда легко убеждала, поэтому рассказ о Жане-Манжане и Козетте продолжался почти весь вечер, прерываясь маминым смехом или другими помехами – ужином, чаем, мытьём посуды и прочими отвлечениями.
       Удовлетворения от пересказа маме у меня не было, тем более досказать до самого конца мне в тот вечер так и не удалось. Мне все мешали, прерывали, не слушались, ничего не соображали и отмахивались или задавали глупые уточняющие вопросы. Всё кончилось надутыми губами и моей угрозой больше никогда никому ничего не рассказывать ни вжисть.
        На другое утро дед ушел в город, мама на работу, братья убежали на озеро, а бабушка села к окошку, разложила на столе кусочки ситца, оставшиеся от моего нового платья «в татьянку» с рукавами фонариком, взяла мою куклу Зину и сказала, что пока она будет шить кукле новое платье, я могу рассказать ей вчерашний фильм от самого начала до самого конца. Я онемела от счастья и забыла свою вечернюю угрозу. Я начала свой рассказ во всех свежих подробностях и со слезами на глазах, когда рассказывала о тяжелой французской жизни и суровой зиме с жутким морозом и ветром, когда бедная Козетта, раздета-разбута, чуть не замерзла насмерть у магазина с куклой на витрине. У неё была ужасная жизнь и ни одной куклы! А у меня восемь, хотя любимая только одна – Зина. Думаю, мой рассказ длился столько же, сколько и фильм, потому что наша молчаливая бабушка за это время успела сшить кукле Зине настоящее платье – точно такое же, как у меня, - «в татьянку» на резиночке и с рукавами-фонариками;  вернулся из города дед; прибежали с озера проголодавшиеся братцы. Но рассказ о Жане-Манжане был благополучно завершен, и я с легким сердцем предалась течению обыденной жизни.
        Потом мама дразнила меня всегда, когда мы смотрели фильмы с Жаном Габеном - «вон твой Жан-Манжан играет». Кино мама просто обожала. Почти каждое воскресенье мы ходили с ней во все «взрослые  кино», правда, на дневные сеансы. Однажды зимой шли из «Звёздочки», потрясенные фильмом «Маскарад». Уже потемнело, мы пешком пробирались по узким дорожкам среди сугробов на пустынной улице. Мама молчала, но я заметила, что она плакала и во время сеанса, и сейчас, на улице. Я примолкла. Трагическая участь красавицы Нины Арбениной, жестокость её мужа князя Арбенина, думаю, не просто поразили маму, а были созвучны её судьбе.
        «Звёздочка» не была нашим любимым кинотеатром, в ней всегда холодновато. Старое зелёное здание казалось очень симпатичным снаружи, привычным, уютным, на хорошем месте, но внутри даже летом прохладно. Я только недавно узнала, что до революции оно называлось «Олимп», а так «Звёздочка» да «Звёздочка» - ласково.
        А любимым моим кинотеатром был «Октябрь», прости меня, Господи. Вы знаете, что находился он в искалеченном варварами Тихвинском храме, но простите маленькую девочку, с радостью вышагивающую в гору к красно-кирпичной башне, чтобы посмотреть в тепле новый фильм. Ходили в «Октябрь» мы с мамой. Ни дедушка, ни бабушка в этом не грешны.
        С мамой я побывала первый раз на шестом году жизни в настоящем театре. Настоящий спектакль «Таинственный остров» состоялся днем в воскресенье. Мы пришли в Летний театр в горсад заранее, нарядные и надушенные «Красной Москвой» из круглого пузырька с пробочкой-луковичкой. Погода стояла хорошая, главное, дождя чтоб не было, все повторяли одно и то же, ведь  Летний театр был без крыши. Из спектакля я запомнила огромную обезьяну, говорящую человеческим голосом. Других театральных потрясений не случилось. Играли артисты то ли Лысьвенского театра, то ли из Березников.

          Одним из любимых зимних развлечений были «катушки».  Это залитые водой и замороженные снежные сугробы или намёты из снега. Ценилась не только высота катушки, но и длина скольжения. Разъезжали большие катушки метров на сто, как мне кажется. Самой длинной, если не ошибаюсь, считалась катушка у ДК машзавода, на какой-то площади. На ней катались и взрослые, и дети. Катались, сидя на картонках, на фанерках, по одному или весёлой слитной гурьбой. Стоя, не жалея подмёток, лихачили смелые парни и подростки, красовались перед публикой. На санках на эту катушку не пускали даже маленьких детей, чтобы не портить гладкий лёд. Кто хочет на санках – айда на Сылву!  На большие катушки ходили специально, всей семьёй –  музыка гремела из репродукторов, визги, смех – полное счастье!
 

    Глава 16.  «У нас нонче субботея»

    Половики – домотканые коврики, то есть ручной домашней выработки,  чаще всего их ткали из обрезков, остатков старой одежды. Бабушка ничего из тряпок не выбрасывала, резала всё на ленточки, связывала их и сматывала в клубки. Клубки копились месяцами, а то и годами. Потом ставили кросна – ткацкий станок. Кросна хранились в разобраном виде в чулане. Про чулан и бабушкины сокровища расскажу позже. На моей памяти ставили кросна и ткали половики всего один раз, но кое-что я помню. Было это в марте-апреле, кажется, потому что большую комнату часто заливало солнце. Для ткачества нужно много света, недаром раньше для женского рукоделия строились светёлки над горницей. За неименьем светёлки в нашем доме бабушка ткала у окон в большой комнате.
      Квадратный воскресный стол, который стоял в простенке между двумя окнами, дед разобрал и вынес в сени, а на освободившееся место собрал ткацкий станок. На это ушел весь день. Кросна меня поразили размером и сложностью. Бабушка тщательно протирала каждую деревянную деталь, руководила дедом при сборке. Когда всё было готово, бабушка вытерла пыль и вымыла пол в комнате. Ткацкий станок стоял, как важный гость. Наутро после завтрака бабушка, благословясь, села за работу на табуретку перед кроснами, выпрямив спину, вся гордая и красивая, в чистой одежде. Я вместе с ней почувствовала торжественность предстоящей работы, как праздник.  Разумеется, гулять я не пошла, а стояла рядом, сгорая от любопытства. Дом наполнился новыми звуками: шелестели нити основы, мелькал уток, попадая в проворном ходе из одной руки в другую бабушкину руку среди нитей, гребешок прижимал полоску ткани с легким стуком, а правой ногой бабушка нажимала на педаль и раздавался громкий сухой треск. Кросна задышали, зашевелились, ожили.
       А потом всё моё внимание сосредоточилось на возникновении полотна. Из рябых ленточек появлялась цветная полоска, вот закончился клубок и бабушка подбирает следующий по цвету, чтобы глаз не резал. Для разделительной тонкой полоски черного цвета клубки были припасены заранее, лежали сбоку в корзине. Мне кажется, бабушка представляла с самого начала ткачества, каким получится половик по гамме цветов, она подбирала клубки специально, а не как попало. Помню наши половики – пёстро-синие в основном цвете с добавлением зелёных и коричневых полосок. Красного, оранжевого или розового цветов не было, что и доказывала повседневная старая одежда. А половики, тем не менее, получались новыми, крепкими и весёлыми. Половики согревали ноги, создавали уют. Бабушка ткала половики несколько дней. Готовую продукцию раздала всем четырем дочерям. После ткачества нас ждала генеральная уборка дома.

         Уборка у нас обычно начиналась опять же с половиков. Через мою проходную комнату справа от кухни пролегал один половик – довольно широкий, рябой, как и полагается половику, с преобладанием тёмно-синих полосок. Он пролегал от общей вешалки у входа комнаты и доходил до косяков маминой комнаты, не заходя под мою кроватку слева у печки и не прижимаясь ножками узкой «девичьей» кровати справа у стены, где обычно спали всякие приезжие. Скатывать этот половик было легко, и даже я справлялась с ним сама где-то лет с пяти. В маминой комнате расстелены два более узких и светлых половичка – голубое с серым по основному цвету с редкими пёстрыми полосками. Трудность случалась со вторым половичком, потому что он заходил под стулья и туалетный столик. Здесь и нужна моя помощь: мама приподнимала столик, а я выкатывала половичок. Затем мы с мамой шли в большую, бабушки-дедушкину, комнату и скатывали их широкий, но короткий, коричнево-малиновый половик. Тюки половиков мы с мамой выносили через сени на заднее крыльцо.  Я становилась на ступеньки, мама внизу – и мы получались почти одного роста, что доставляло мне детское удовольствие. Мы «хлопали половики» -  раскатывали их на весу и, взявшись за концы с обеих сторон, встряхивали половики что было сил.
        Второй этап уборки – мытьё полов тоже не обходился без меня. Мама наливала воду в «поганое» ведро специально для мытья пола и «поганой» тряпкой начинала мыть пол. Мне доставались два маленьких, но трудных участка – под широкими кроватями мамы и дедушки-бабушкиной. Я очень старалась: смачивала пол мокрой тряпкой, потом мама передавала мне крепко выжатую и я тщательно вытирала во всех уголках, включая плинтусы и ножки кроватей. Затем с излишним пыхтеньем вылезала из-под кровати с чувством исполненного долга и скрытой радостью от участия в важном семейном деле. Мама мыла всё остальное: три комнаты, кухню, большие сени, закрытое переднее крыльцо и грязной водой напоследок домывала некрашеное заднее крыльцо и широкие доски-плахи до самой уборной.
       Уборную, выкрашенную снизу доверху коричневой краской изнутри и снаружи, убирал всегда дед. Он мыл доски сиденья, пола, вытирал пыль на стенках и двери, а потом в ящичек на двери раскладывал «туалетную бумагу», как мы это называем сейчас, а тогда её попросту не было в продаже.  Дед заготавливал листочки разной бумаги: то мягкая обёртка пригодится, то какие-то листы из толстых счётных книг, жёлтые и довольно мягкие, а то и газетные кусочки.
        А еще по субботам дед топил баню в огороде: носил из колодца и наливал воду в чан, приносил дрова, разжигал топку, подметал вокруг, если насыпались щепки. В нашей новой бане всегда было чисто, как в аптеке.  В предбанник дед клал на каждую субботу новый сухой берёзовый веник. Дед расчищал дорожку к бане – зимой от снега, летом от травы. Короче, всё, что связано с баней, - дедова забота и труд. Я вертелась рядом с дедом, чтобы не шастать по мокрым полам в доме.
        Бабушка убирала в это время в кухне, она не любила, чтобы ей помогали. Она чистила чугунки, кастрюли, самовар, рукомойник и таз под ним, вешала на крючки чистые полотенца – для лица и для рук.
        Пол, наконец, высыхал, но суббота с «праведными трудами» еще не кончалась.  Мы с дедом приходили в дом. Бабушка подавала деду кусок сухой и чистой фланельки – для икон. В доме у нас были три иконы – две в кухне и одна в «красном» углу в большой комнате. В кухне дед протискивался между широкой неподвижной, прибитой к стене лавкой и неподъёмным квадратным столом, вставал боком перед иконами и, перекрестившись,  смахивал пыль c окладов серебряного цвета. Не знаю, были ли они действительно из серебра, скорее всего, латунные, но блестели серебром. На одной иконе - «Георгий Победоносец со змием», как говорила тётя Пия, - Георгий на белом коне. Красный шарф развевается за спиной, а в руке тонюсенькое копьё с волосинку. Таким копьём очень трудно победить толстого змия, вот почему чудо о змие. Так я считала.
        Вторую икону я особенно любила. Она называлась «Преображение» и представляла из себя настоящую картину. Я забиралась на полати, чтобы рассмотреть икону в подробностях. Опишу её детскими словами так, как видела её в начале, до пояснений нашей «божесвеной» тёти Пии. В центре иконы - гора, лето, деревья. Над горой в светлом сиянии летит Христос, его я почему-то знала не помню с каких пор.  Чуть пониже с обеих сторон Христа стоят на горе двое святых, а под горой лежат, упав с горы или просто отдыхая, еще трое святых в разноцветных шелковых одеждах. Ни смысла слов «преображение господне», ни символов иконы я не понимала. Вопросов о иконах мне не разрешала задавать бабушка, молчал и дед, то есть никакого прямого религиозного воспитания на меня не распространялось. Разумеется, это было решение бабушки – «чтобы ребёнок рос как все». Но православные иконы в доме были в почете и уважении к ним, а не в пренебрежении или как объекты живописи на стенах где попало, как вижу сейчас в некоторых домах. Наши иконы были на правильных местах – в восточных «красных» углах, хотя и без лампадок перед ними. Я видела, как перед иконами молча крестился дед, как иногда стояла перед третьей иконой – Спасителем - в большой комнате у комода бабушка, о чем-то глубоко задумавшись. Молилась ли она, я не знаю, потому что она даже не шептала. Потом она крестилась, склоняла голову на мгновенье и отходила со вздохом. Сейчас я понимаю её безмолвные молитвы. Вот такое «косвенное» религиозное влияние, не больше, касалось меня в раннем детстве. В моей и маминой комнате икон не было. А потом пришло время «божесвеной» тёти Пии, но об этом я расскажу отдельно. Иконы всегда вытирал от пыли, перекрестившись, дед. То ли потому, что находились высоко, то ли бабушка считала только его достойным.
        Сама она занималась цветами – геранями на окнах и большим фикусом в голубой крашеной кадке на полу между комодом и ножной машинкой «Зингер» у окна во двор. Она обирала сухие листочки и лепестки, поливала герани только раз в неделю по субботам и не разрешала маме или мне поливать садинки, когда нам вздумается. Наверное поэтому наши нежно-розовые герани в одинаковых глиняных горшочках никогда не болели, цвели чуть не круглый год и радовали глаз. Листья фикуса бабушка подолгу натирала маленьким кусочком фланельки, разговаривала с ним тихонько и ласково, как с ребёнком. Фикус слушал, блестел и охорашивался.
      Мне тоже выдавалась бабушкой «махонька вехотка», и я старательно протирала чугунные загогулины большой ножной швейной машинки, её чугунные немецкие буквы ZINGER,  резную, тяжелую, но подвижную подножку, на которой мы с Таней Паклеевой любили укачивать кукол.
         Потом я переходила на помощь в мамину комнату. Начиналась самая приятная часть уборки – мамин комод. Мама, вымыв чисто руки после «поганого» ведра,  подходила к комоду, я моментально вставала рядом на стул, но мама вытирала всё сама, мне не разрешала даже прикасаться или переставлять что-нибудь на комоде. Мамин комод был высоким, широким, черным, с ящиками в четыре ряда. Верхнюю полку покрывала вывязанная мамой ажурная белая салфетка. В центре стоял радиоприёмник, верх которого тоже покрывала ажурная  салфеточка точно такого же рисунка, связанного крючком из белых ниток. Мама стряхивала салфетку, сдувала невидимую пыль с желтой шелковой  стенки радиоприёмника и осторожно вытирала узенькое окошечко внизу, боковые и заднюю стенки. Затем она брала в руки мою любимицу – кругленькую, вырезанную из светло-серого камня пудреницу. Она вытирала сухой тряпочкой её грани, осторожно снимала крышечку и вынимала пуховку – белую, в розовой пыли от пудры, такую нежную и душистую. Я вдыхала аромат пудры, мама проводила пуховкой по моему носику и смеялась. Затем наступала пора духов – круглый, довольно высокий флакон в форме кремлёвской башни, с пробочкой - настоящей башенной луковичкой, как на церквях бывают. Это подарочный большой вариант духов «Красная Москва» - когда-то подарок моего отца, а потом мама купила точно такой же, а пустой флакон держала в белье верхнего ящика для запаха. Мы обе щедро душились «за ушком». Вот и всё. Больше ничего на верхней полке комода у мамы никогда не было. Мама, в отличие от меня взрослой, не заполняла туалетные столики флаконами и безделушками. Зато у меня их пруд пруди, часами можно наводить чистоту. Мне кажется, любовь к безделушкам – черта характера. Маме она была не свойственна. Зато у мамы всегда было отменное, по тем временам дорогое и модное нижнее бельё. Шелковые комбинации пастельных тонов аккуратными стопками лежали в верхнем ящике комода. Он выдвигался так туго и был под таким запретом для меня, что его я помню открытым только по субботам в присутствии мамы. Потом шел ящик с белыми скатертями, простынями, наволочками, наглаженными и белоснежными.
    Третий ящик был мой – он легко выдвигался и был мне доступен всегда: в нем лежали мои книжки и другие сокровища: калейдоскоп, деревянные кубики с курочкой рябой, водяной соловей-свистулька, человечек на пружинках, темная открытка «Махи на балконе», коробка с чечками и облезлая юла. Полвека я не помнила их, но таково свойство детской памяти: сейчас я вижу мои игрушки так ясно, как и тогда в детстве. Книжки  накопились от картонных раскладушек до довольно толстых книг со сказками. О книгах в нашем доме я расскажу отдельно. В нижнем ящике комода лежали мои платьица, кофточки, бельё. Все ящики открывались за ручки-серебряные ракушки.
        Еще в маминой комнате стоял высокий светлый одностворчатый шкаф-гардероб. Тут уже моя высокая мама вставала на стул, чтобы вытереть его верх. Она не любила ставить на шкафы какие-нибудь вещи, коробки или чемоданы и мне говорила, что это всегда смотрится в домах неопрятно. Я следую её советам всю жизнь.
         Мамины крепдешиновые, крепжоржетовые и шерстяные платья – это женская симфония, музыка и живопись моего детства. Только часть из них осталась на черно-белых фотографиях, но я помню их все в цвете и наощупь. Мою маму все называли красавицей и модницей. Она разительно отличалась от скромных замужних сестёр и соседок. Только её ближайшая подруга Люська Кучинская в моих глазах могла сравняться с мамой по красоте и нарядам. Кстати, шили они свои платья у одной портнихи за Сылвой, у рынка, и прически – длинные мелкие завивки были у них похожи. Но Люська ниже мамы ростом. Сейчас я смотрю на старые фотографии и вижу, что мама смотрелась как современная модель – высокая, худая и элегантная. В сочетании с выразительным некукольным лицом и молчаливостью она выгодно отличалась от всех и всегда. Бывают такие женщины в простых семьях, которые
смотрятся аристократками даже в обычной одежде. На маме любая одежда сидела изысканно, без изъянов. Думаю, у неё выработался свой вкус в общении с отцом-портным, старшими сёстрами-девушками, которые и в трудные времена старались себя приукрасить, нарядить в силу скромных возможностей. Модничала в своё время её любимая сестра Лиза, которую я не застала живой, она умерла в 27 лет, я знаю её только по рассказам и двум фотографиям.
     Мамины платья на плечиках, как огромные бабочки, прятались в гардеробе. Вот
крепдешиновое синее с фиолетовыми и розовыми редкими цветочками. Рядом
притаилась крепдешиновая заморская бабочка-платье с коричневыми и оранжевыми узорами. Следом шуршащий крепжоржет бежевой с черными завитушками таинственной бабочки. Струи белого шелка у самого края платяного ряда. В белом
платье я маму не помню. Она любила вот это платье – тяжелого серого шелка в темную полоску. Мягкая шерсть цвета бордо с удивительными, как будто надломленными на  две половинки пуговицами  «зимнего»  платья. Я не могла устоять, чтобы не погладить зернистую ткань не ведомой мне материи на бежевом платье с подшитым коричневым рантом-воротником. Мама казалась в нем праздничной артисткой из кино. А еще шерстяной коричневый сарафан и целый ряд нарядных шелковистых и газовых кофточек к нему. Во главе ряда костюмы – бостоновый серый и темно-синий, парные отцовым. В них мама, папа и я выходили «в
город» и даже сфотографировались – оба в одинаковых полосатых шелковых рубашках и бостоновых серых костюмах, которые им пошил дед. Когда отец уехал, то всю свою одежду забрал, и я помню только мамин гардероб.
          Внизу шкафа был выдвижной специальный ящик для обуви. Там ровными рядами томились красивые мамины туфли на высоких каблуках – кожаные и мои любимые – из светлой замши. Удивительно, как в 50-е бедные годы мама умудрилась собрать целую коллекцию великолепной обуви – за короткое уральское лето туфельки самой тонкой кожи и работы не изнашивались. Еще я помню, что по цвету они были удачными – от бежевых до малиновых и синих. В моё молодое время в областном городе я намучилась в поисках синей подходящей пары туфель – не было в продаже, только черные. Туфли ручной армянской работы у меня были единственными, купила в Харькове. Остальная моя обувь была фабричной. Во времена маминой молодости качество её одежды и обуви превосходило обновки моей молодости, без сомнения. Вот вам и прогресс-регресс.
          Однако в комнате моей мамы-модницы стоял совсем немодный сундук. Самый настоящий – деревянный, синий, крест-накрест обитый металлическими полосками, с горбатой, покатой крышкой. В нем хранилась теплая рабочая одежда, вещи, которые жаль было выбросить, вдруг пригодятся. Стоял себе сундук в углу, никого не удивлял. Позже, когда мы уехали на Донбасс, сундук «медленным грузом» доехал к нам, привез кое-что из хозяйства, пригодился. Мы с мамой стыдливо отнесли немодный пустой сундук на помойку и через полчаса его уже не стало: мигом унесли рачительные хохлы к себе сухой и крепкий, на века, сундук, вот так-то.

          Доронин появился в нашем доме году в 1957 - сужу по фотографии, на которой я стою на дедовой кровати на фоне нового коврика. Вероятно, его привлекли свежеструганые ворота, а также масляные цифры на брёвнах, когда он забрел на засылвенскую окраину в поисках покупателей своей продукции. Смекнул, что недавно построились, обустраиваются, значит, клиенты нужные. Постучал, побрякал кобылкой. Вышел к желтым еловым воротам высокий крепкий хозяин, учтиво выслушал предложение и пригласил в дом.
«С новосельем, хозяева!» - входя, улыбался гость крупным ртом и светлыми добродушными глазками. Из фанерного чемодана он ловко извлёк и развернул свой товар – коврики самодельной работы и печати. Тоненькая материя, краски в основном зелёные и коричневые, рисунок четкий, пропорции странноваты, но что уж тут судить – самодельное искусство. Оленьи глаза выразительно и грустно смотрели с ковриков. За один взгляд можно простить и позы, и короткие ножки. Цену продавец занятной продукции предложил умеренную. Более тёмный коврик с одиноким крупноголовым оленем дед купил для своей комнаты, а для младшей дочери, Зоинке в подарок, – коврик с оленьим семейством на светло-зелёном лесном фоне. Сделка состоялась. Довольные покупатели с продавцом сели почаёвничать. При знакомстве гость представился коротко – Доронин. Так мы его и звали в последующие годы.
      Предприимчивый Доронин оказался также заядлым охотником и уговорил деда присоединиться к заячьей охоте в окрестностях Байкина, которые дед знал хорошо.
Дед поддался уговору Доронина, и вскоре в нашем доме появилась охотничья добыча в виде зайцев-беляков. Зайцев, истомленных в молоке в русской печи, съели с удовольствием. Неправильно снятые и пересушенные заячьи шкурки к лету стали немилосердно линять, и бабушка сожгла их на костре в огороде. Мне в качестве охотничьего трофея досталась заячья лапка, позже истёртая до косточек в моих кармашках.
     Приятельство деда с Дорониным продолжалось не один год. Уже семилетней, я помню, как однажды в летний жаркий день мы втроём славно отобедали в ресторане «Сылва». Для меня случилось волнующее событие, ведь «посещать ресторан» мне еще не доводилось. Скорее всего Доронин пригласил деда по делу – разговаривали они о зимней медвежьей охоте. Разговор состоялся долгий и серьёзный, а я разглядывала окрестности. Жёлтые стены, густо выкрашенные масляной краской до потолка, большие картины с медведями в золотых рамах, круглые столы со скатёрками до пола, красивые стеклянные солонки и перечницы, огромные фикусы в кадках по углам поразили меня невиданой роскошью. Что ели-пили, не помню, но ресторан «Сылва» мне очень понравился, о чем я и доложила в подробностях бабушке. Как ни запрещала бабушка деду «ходить на медведя» без ружья с голыми руками, дед, достав откуда-то острый ножичек - «финку» и ловко повертев этой «финкой» перед нами в доказательство своего уменья «управиться и с медведем», ушел с Дорониным и другими мужиками на зимнюю охоту.

      Медвежья охота прошла успешно – охотники остались живы-здоровы, медведь убит из чьего-то ружья. Весёлый дед ввалился в дом с кусками медвежатины, завернутыми в медвежью шкуру. Из фляжки дед нацедил мне полстакана медвежьей крови – для здоровья полезно, и я послушно выпила. Вкуса медвежьей крови не помню, а здоровье, верно, прибавилось. Об этом мама потом не раз говорила. Из медвежатины налепили сотни пельменей и каждый раз, как их ели, вспоминали неугомонного Доронина.
      Доронин был из тех русских мужиков, что в любые трудные времена находили выход, проявляли предпринимательскую жилку и природную смекалку. Из таких людей выходили хорошие заводчики, инженеры и купцы. Скорее всего, был он не из кунгурцев, а пришлый, потому и искал местных мужиков для охоты. А вот его потомки, возможно, остались жить в Кунгуре. По крайней мере, недавно я прочитала в местной газете «Искра» сообщение, что нынешний Доронин - Анатолий – открыл в Кунгуре первый частный зоопарк. Видимо, унаследовал предприимчивый неунывающий характер дедова давнего знакомца. Удачи ему и всем Дорониным!

         А в заветные мои годы детства после уборки дома в субботние сумерки нас ждала баня. Собственная новая баня в огороде. А после бани  - чаепитие у самовара.
 Так по-райски заканчивались субботние «труды праведные», наша субботея.

       Глава 17.  Первое сентября 1962 года

         Подготовка к школе началась в августе и будоражила, как ожидание праздника. Куплено коричневое шерстяное платье с длинными рукавами, к нему два фартука – белый с крылышками для праздников и черный шерстяной на лямках – на каждый день. Вместе они назывались «школьная форма». Мама уже пришила к платью шелковый белый воротничок и белые манжеты. Широкий белый шелковый бант  предназначался для праздничной косы с приплётом. Красное осеннее пальто и коричневые ботинки – тоже обновка.  Мне бы хотелось идти в туфельках, но сентябрь в Кунгуре всегда прохладный, лето позади. Тугие новые коричневые чулочки «в резинку», чистенький лифчик с четырьмя подтяжками для чулков тоже собраны заранее.
        Самое упоительное – портфель. По сотне раз за день я повторяла это сказочное слово - «портфель». Мой портфель был черный и блестящий, лаковый. На самом деле – клеёнчатый, но это слово мне не нравилось как слишком обыденное, кухонное, и я предпочитала «лаковый портфель». В нем два отделения: для тетрадей и учебников. Тетради для первоклассников – особые, в косую линию, как мне объяснила мама. Мама приготовила их целую стопку, а еще купила специальную толстую тетрадь, которая называлась «Прописи». Учебников было три – Букварь, Родная речь и Арифметика.
         В портфель на первое сентября мама положила только одну тетрадь и один учебник – Букварь. А еще пенал. Пенал я рассматривала по нескольку раз в день. Пенал купили деревянный, тоже лаковый. На крышке выжжен портрет собаки, похожей на нашего Буяна. В пенале три отделения: в одном зелёная деревянная ручка с пером, в другом простой карандаш, остро отточенный мамой, а в маленьком поперечном отделеньице – ситцевая круглая перочистка, тёмно-розовая резинка-тёрочка и запасное пёрышко. Великолепные сокровища  портфеля я показывала всем приходящим в дом весь август и, думаю, к сентябрю я так надоела своим портфелем бабушке с дедушкой, что они с таким же нетерпеньем ждали первого школьного дня, как и я, в надежде утихомирить мои школьные ожиданья.
        Первого сентября утром меня собирали, как принцессу всем двором – мама умыла меня сама, без морщиночки натянула чулочки и туго их пристегнула к детскому фланелевому лифчику (колготок у меня еще не было, впрочем, как и у моих подружек), заплела мою толстую косу красиво, с приплётом на косой пробор и большим бантом. На отутюженных белых крылышках фартука я порхала бабочкой на стуле перед настенным зеркалом.
        Еще с вечера, боясь ночных заморозков, бабушка срезала в палисаднике три самых ярких георгина для учительницы, а утром красиво обернула их стебли в белую бумагу и перевязала ленточкой. После чая мы, наконец, все выходим. Мама держит меня за руку, в другой руке у меня букет. Мне было жаль выпускать ручку портфеля, но, скрепя сердце отдала портфель маме, поторговавшись с ней, что в обмен она разрешает не застегивать моё красное пальто. Прятать красоту школьной формы у меня не было сил. К общей радости день начинался ясный, солнечный, можно  захлебнуться его бодрящим свежим духом. Воздух в такие сентябрьские дни творил оптические чудеса, отчетливо подавая в глаза самые далёкие предметы. Дальний край улицы под самой Ледяной горой словно приблизился - отчетливо виден её бурый пустой склон. С другой стороны в четкой перспективе, казалось, нарисовался далёкий сылвенский мост. Оптический обман превращал зрительные сентябрьские ощущения в необъяснимое наукой чудо. Мы с мамой, нарядные до невозможности, надушенные «Красной Москвой»,  пошли вверх по нашей длинной и прямой улице Гагарина. Я обернулась и осторожно помахала букетом дедушке с бабушкой. Вот такими, рядышком, у наших ворот, я и запомнила их на всю жизнь, как будто память фотографической вспышкой впечатала снимок навсегда, до самого моего последнего вздоха.
              Надо сказать, что я еще никогда не видела нашу школу, она была в стороне от обычной дороги «в город». Младшие классы восемнадцатой школы в то время занимали другое здание, где-то на набережной Сылвы. Улица всё гуще заполнялась спешащими в школу нарядными ребятами и взрослыми. Вот и школьный двор. Куча народу! Представьте себе, что параллельных классов было 4-5, а начальная школа была в то время с первого класса до четвертого включительно, а в каждом классе по 30 учеников, то есть в школьном дворе собралось как минимум 500 детей да еще родители первоклашек. Мы с трудом пробирались через густую кишащую толпу в поисках нашей учительницы. С трудом мы отыскали её, окруженную родителями и перепуганными, молчащими первоклассниками.
         В отличие от нас второклассники и другие большие ребята активно двигались, толкались, орали, не обращая никакого внимания ни на родителей, ни на учителей. Я опасалась, что они затопчут и мои георгины, и меня, и маму, поэтому только и ждала момента, чтобы избавиться от цветов. Мне удалось подсунуть их нашей учительнице, уже прижимавшей к животу другие букеты.
          Нашу учительницу звали Таисья Михайловна Болотова. Она была нашей соседкой напротив, окна в окна, как говорила бабушка. Но мы её совсем не знали, видели её редко, мельком, издали. Мы узнали, что она будет моей первой учительницей только несколько дней назад. Вдруг откуда-то из центра двора раздались командные голоса. Двор постепенно затихал, взрослые дергали детей за руки и задвигали их к забору, освобождая пространство. На освободившемся пятачке стояло несколько учительниц. Они говорили что-то неразборчивое, им хлопали. Наши первые классы с помощью родителей с трудом развернули и повели бестолковой гурьбой к школе. Я крепко держала маму за руку всё время, мне было совсем не радостно, а наоборот, тревожно. Потеряться в такой толпе немудрено.
         Мы вошли в «класс» и столпились у черной доски. Учительница Таисья Михайловна сложила все цветы на стол, велела родителям снять с нас пальтишки и повесить на крючки вдоль длинной стены. Потом она велела родителям встать у двери и вдоль вешалок, а нас кучкой оставила у большой черной доски. Затем Таисья Михайловна громким и четким голосом объявила, что сейчас она «рассадит всех по
алфавиту», а дальше будет видно. «Рассаживанье по алфавиту» началось, и я смогла рассмотреть помещение. «Класс» показался мне большим, с очень высоким потолком и двумя высокими незанавешенными окнами. В классе стояли тёмно-коричневые парты, за вешалкой  - узкий шкаф, тоже коричневый. Стены выкрашены в тёмно-зелёный цвет выше наших голов, а вверху побелены. Вблизи я рассмотрела и нашу учительницу. У неё оказались рыжие волосы, уложенные валиком, всё лицо, толстая шея и руки в мелких, но ярких веснушках. Тёмно-зелёное шерстяное платье плотно облегало. Худой и молодой её бы никто не назвал.
   Учительница громко называла фамилию и имя и показывала рукой на определённую парту. Мальчики и девочки с портфелями занимали свои места. Парту я до этого дня не видела. Это наклонный столик с приколоченной к нему жесткой скамейкой. Столик состоит из двух неравных частей, нижняя часть откидывалась и почему-то называлась «крышкой». Учительница успела уже несколько раз сказать «не хлопайте крышкой», а как не хлопать, если крышка сама стукалась, едва к ней прикоснешься. Под крышкой находилось углублённое место, куда нужно было засунуть портфель. Парты стояли в три ряда. На парте сидели только по двое. Первые два ряда парт уже заполнились, и я
стала волноваться, хватит ли мест для всех.
Наконец, учительница отчетливо сказала «Ковшевникова Галя», и я шагнула к парте, засунула портфель в углубление, и крышка, конечно, громко хлопнула. Я поискала глазами маму, она улыбалась мне. Рядом со мной уже садился крошечный белобрысый мальчик Кожевников Саша. Мы успокоенно посмотрели друг на друга: наконец-то угнездились и места достались хорошие – рядом со стоящими родителями на второй парте третьего ряда.
   «Рассаживанье по алфавиту» закончилось благополучно – мест хватило всем детям.
 Потом учительница рассказала, как правильно сидеть за партой.
Нужно выпрямить спину, облокотиться на парту, сложив руки – правую на левую. Не шевелиться, не поворачиваться назад к соседям, не разговаривать, а смотреть прямо на учительницу и слушать её вопросы. На вопросы отвечать, стоя за партой, но откидывать крышку без стука. Всё это называется «правила поведения» и нарушать их нельзя. Мы присмирели окончательно и замерли, сложив ручки правую на левую. Учительница говорила так строго и убедительно, что я боялась повернуть голову к маме.
        Еще она сказала, что сейчас начнет задавать вопросы и, если кто-то знает ответ, то надо поднять правую руку на локте, не выше. Когда учительница «вызовет», назвав фамилию, надо встать и громко ответить на вопрос. Хором отвечать нельзя. Сесть можно по команде «садись».
        Учительница стала задавать вопросы. Я знала ответы и исправно поднимала правую руку на локте, но так делали многие дети вокруг. Учительница «вызывала» их, они вставали «по правилам поведения» и отвечали. Меня всё не вызывали. Наконец, на вопрос, кто умеет читать, я подняла правую руку. Учительница «вызвала» меня!


        Я молча встала. «Ты и писать умеешь?»- спросила учительница. Я не знала, умею ли я писать. Никто никогда мне не говорил, что я умею писать. На всякий случай я молча пожала плечами. «Ну, тогда иди к доске и что-нибудь напиши нам». Такого еще не было в классе, к доске никого не вызывали. Я заробела, но к доске послушно выдвинулась. По команде учительницы «возьми мелок и пиши» я нашла у доски в корытце кусок мела и с самого краешка внизу черной крашеной доски написала маленькую кривую М. Потом я задумалась. В классе стояла тишина. Кто-то из взрослых шепотом подсказал «пиши букву А». Но я-то задумалась не из-за того, что не знала букву А, а из-за того, что сомневалась, как написать букву И – палочку слева направо или наоборот. Выбрав N, я быстро дописала Р и оглянулась. Получилось МNР. Жаль, что сейчас я не могу современным шрифтом передать моё руническое
угловое письмо. Родители зашептались, зашевелились. Я посмотрела на маму. Она улыбалась и кивала мне. Обрадованная, я посмотрела на класс от доски. Передо мной чинно сидели нарядные дети, их родители приветливо смотрели на меня, а учительница сказала «молодец, Галя, садись».
         Мама улыбалась. Мой страх ушел навсегда. С первого моего стояния у доски и до окончания десятилетки я не боялась ни «вызова» к доске, ни класса передо мной. Учительница сказала, что к весне вы все научитесь читать, писать и считать и что на сегодня всё закончилось и вы можете идти по домам.
         Мы с мамой чуть не бегом, взявшись за руки, припустили домой. Я летела вприпрыжку, скорее-скорее всё рассказать дома. Праздник состоялся  не в школе, а дома –  весело и вкусно – с пирогами и бесконечными рассказами про самую лучшую в мире школу и учительницу.

         Глава 18. «Говёшки»

         Первых классов было несколько: ашки, бяшки, вошки, говёшки и дураки. Мы оказались «говёшки», на что ничуть не обижались, ведь наш класс первый Г – самый лучший в мире. К тому же получилось, что мы в большинстве своём – соседи по улице. Одноклассницами оказались мои ближайшие подружки – Таня Паклеева и Наташа Полетаева, недалеко от нас жили Аркаша Пиликин и Слава Андрюков. В соседних кварталах были дома Толи Новикова, Люды Лебедевой. До поворота мы возвращались вместе из школы с Ирой Банниковой, Люсей Козицыной. 
         Как оказалось, я действительно не умела писать, хотя читала еще до школы. Дома чтению меня не учил никто, но чтение вслух с мамой по вечерам, а днем с дедом его газет сыграло свою роль, и я незаметно для всех научилась читать. Обнаружил это
дед, когда мне было пять с половиной лет. Дед выписывал несколько газет: «Известия», «Труд», «Красная звезда», «Искра», возможно, и другие, но эти я помню точно. Летом копились газеты большой стопкой на стуле, а потом исчезали в бабушкиной растопке. Однажды летним днем дед, зачитавшись газетой, сказал мне: «Ну-ка, подай «Красную звезду» за прошлую неделю.» Я порылась в стопке и выдала нужную газету.
Дед стал читать, а потом, опомнившись, опять мне: «А подай-ка «Известия» за июнь.» Внучка послушно зашуршала в стопке, вытаскивая «Известия» за июнь.
Дед пересмотрел поданые газеты и позвал бабушку: «Настя, иди сюда,  Галинка-то у нас читает!»
        Вдвоём они указывали мне крупные газетные заголовки, и я, помолчав с минуту над газетой, выдавала бодрым дикторским голоском весь заголовок: «Быстрыми темпами идет сенокос» или «Успешно закончено строительство многоквартирного дома». Дед с бабушкой переглянулись удивленно, а вечером рассказали маме. Ну, подивились-порадовались, но учить письму или счету не стали. В школе научат. И вечерние мамины чтения вслух продолжались, как и раньше. Читала она плавно, с выражением, лучше всяких артистов по радио, к тому же во время чтения я сидела у неё на коленях и рассматривала картинки в книге, как можно отказаться от такого счастья?
        В школе никакого чтения пока не было, а вместе с остальными «говёшками» я училась писать простым карандашом. Не удивляйтесь, такое на то время было методическое требование – начинать обучение письму не с ручки, а с простого карандаша. Мы учились выводить крюки и палочки четко по косым линиям для правильного наклона. Несколько недель мы выводили эти  загогулины, прежде чем перешли к алфавиту и прописям.
      Уроки письма я обожала, от слов «волосяная-нажим» замирала душа. Я вдыхала аромат чернил, с упоением выводила красивые письменные буквы, как будто китайский писец-художник просыпался во мне. А слово-то какое замечательное – чистописание! Тщательно выверялось качество пёрышка, в левой руке я держала наготове перочистку. Никаких чернильных заусениц не должно появиться! Заглавные буквы с довольно скромными завитушками радовали глаз. Я научилась писать, как в прописях!   
     Каллиграфия – искусство и, как всякое искусство, оставляет след в душе. И до сих пор я обожаю красивый русский почерк. А недавно мне посчастливилось в домашнем архиве мужа-эльзасца обнаружить старые немецкие письма, написанные восхитительно мелким, с размашистыми завитушками почерком и тоже с волосяными линиями!  Письма датированы 1904 годом.
    Цифры на уроках арифметики я тоже любила выписывать. Вот двойка – начинается с жирной точки, потом идет ровная головка, плавный изгиб и заканчивается волнистым хвостиком – красивая цифра. Уроки чтения никогда не были для меня скучными. Я легко и послушно привыкла читать по складам «для всех», хотя «Букварь» и даже «Родная речь» были мной уже давно прочитаны, но раз надо, значит надо, и я прилежно читала вместе со всем классом «как надо», возможно, чуточку подыгрывая, почти бессознательно.
      Были у нас еще уроки рисования, труда и физкультуры. Как правило, шли они четвертым уроком и у «говёшек» считались лёгкими. За оценки мне не приходилось бороться. Без больших усилий я получала пятёрки и превратилась в круглую отличницу. 
               
      В конце учебного года в последних числах мая Таисья Михайловна велела прийти нарядными и повела нас фотографироваться всем классом. В темной фотографии у Сылвы недалеко от моста нас рассадили и поставили, как пожелала Таисья Михайловна. Рядом с учительницей сидят в первом ряду два отличника - насупленный, серьёзный Аркаша Пиликин и большеглазый, красивый и прилежный Слава Андрюков. Оба в настоящих школьных формах для мальчиков – толстых шерстяных темно-серых рубашках с блестящими серебряными пуговицами и под
ремнем, с пришитыми белыми воротниками. Рядом с ними еще один мальчик в форме, кажется, Лёня. Его фамилию я совсем не помню. Остальные мальчики на фотографии в вельветовых рубашках, а высокий Толя Новиков в белой рубашке с коротким рукавом.
       Все девочки без исключения в коричневых школьных платьях и белых фартуках. Мы с Ирой Банниковой стоим прямо за спиной учительницы. У многих девочек в косичках уже не атласные и шелковые ленты, а модные – капроновые. Они только-только появились в городе. За моей спиной в третьем ряду у подружки Наташи Полетаевой в её тонюсеньких, обрысканных косичках узкие, но капроновые и
красные бантики, которыми девочки восхищались всю дорогу. В моей косе, самой толстой и длинной косе в классе, тоже красовался белый широкий капроновый бант, и я перебросила косу через плечо, чтобы его было видно на фотографии. Жаль, что фотография черно-белая, не видны наши рыжие, рыжеватые, русые головёнки и веснушки.
Все мы серьёзно, без улыбок смотрим в объектив. Впереди у нас долгая жизнь.
         К весне, как и обещала учительница, мы действительно все научились читать, писать и считать. Пусть успехи у всех получились разными, но научились все! Спасибо учителям, учительницам-старушкам, которые спокойно, доброжелательно,
без розг, крика, понуканий и наказаний, неспешно за год выучивали по тридцать-сорок детей чтению, письму и счету.
Поклон им низкий.

   Глава 19.  Заморыш, Пиф, Карлик Нос и другие

         
       Прадед наш Андрей Данилович Ковшевников, как и его отец, дядья да и вся семья были грамотными крестьянами, а в их крестьянских избах имелись книги – евангелия и жития святых, как минимум. Это в середине 19 века. Прошло сто лет. На фотографии 1932 года, сделанной перед домом в Байкино, видно, что прадед Андрей Данилович, которого в семье все звали батя, сидит на стуле, а в руках держит любимую толстую книгу – Жития святых. Мама всегда вспоминала, когда смотрела на эту фотографию, что он читал ей вслух еще до войны именно из этой книги, особенно она запомнила про Параскеву-пятницу.
     Дед мой Михаил закончил двуклассную церковно-приходскую школу году в 1905, он любил читать. У него много лет хранились несколько дореволюционных журналов «Нива», которые и я еще застала в самом низу черного бабушкиного комода, вытащила да и стала читать пьесу Островского про Липочку, не понимая еще, что читала пьесу. Бабушка увидела, спрашивает: «Про что ты читаешь?» - «Про Липочку. Она невеста, жениха выбирает». Бабушка с дедом улыбались и недоумевали, как я со старой дореволюционной азбукой справляюсь.
      Крестьянская семья Третьяковых, семья моей бабушки, тоже была исстари грамотной. Все сёстры Третьяковы учились в церковно-приходской школе, умели
читать, писать и считать. До сих пор не понимаю, зачем говорить, что только революция 1917 года принесла социальные завоевания русскому народу? Поголовное обучение? Бесплатное образование? Оно и до революции было у русских. Другое дело – национальные окраины империи, где не было школ для девочек.
      Я помню, как бабушка, переделав кучу ежедневных дел, выбрав тихий час, садилась в кухне у окна на свой стул и читала толстые книги. На мой вопрос «а ты
про что читаешь?», почти всегда она отвечала – про войну. А вслух мне она не читала. Зато дед иногда читал полностью какую-нибудь статью из газеты для бабушки и для меня. Я забиралась к нему на колени и, не отрываясь, смотрела на газетные строчки и поражалась, как он ловко и быстро читает. А потом они с бабушкой рассуждали про статью, иногда даже спорили.
«Не припечатывай»,- говорил дед, и бабушка замолкала. Последнее слово было за мягким дедом, хотя бабушка умела «припечатать» .
      С голоса бабушки мы с братом Витей Архиповым года в три-четыре выучили длинное зимнее стихотворение «Вот моя деревня». Позже я видела эти стихи в книге
всего из четырех куплетов, а мы выучили стихотворение полностью, как его написал поэт Иван Суриков, и как знала наизусть наша бабушка: там и про печку, и про жар-птицу еще было. Всё длинное стихотворение я прочитала наизусть перед гостями на домашнем утреннике. В ту зиму 1958-1959 года у нас долго жил мой двоюродный брат - ровесник Витя Архипов. Дед поставил для нас ёлку под самый потолок в большой комнате. Вот откуда у нас с мамой потом долгие годы хранились ёлочные игрушки на прищепках, китайские фонарики с надписью Пекин, хрупкие желтые, синие, красные шары и сосульки, яркие картонные человечки и зверюшки - мы их бережно перевозили с места на место, по всем городам и весям, где нам пришлось
жить.
       К утреннику бабушка напекла сладких пирожков и сложила их в  бумажные коричневые (а других и не было) кульки на подарки детям-гостям. Дед пригласил соседских детей к нам на утренник. Стоя на высокой табуретке перед ёлкой и гостями, я весело и громко закончила стихи Ивана Сурикова:
Весело текли вы,
Детские года!
Вас не омрачали
Горе и беда.
      Продолжить концерт с табуретки никто из ребят не решился: то ли конкуренции испугались, то ли высокой табуретки.
      Но больше всего я любила мамино чтение по вечерам. Уютно устроившись у неё на коленях, я с наслаждением рассматривала картинки в книжке и слушала мамин тихий, выразительный голос. Она так умела передать своим голосом все слова книжных героев, что они, как живые, собирались вокруг нас и жили своей жизнью прямо на наших глазах.
      Особенно нам полюбилась книга «Жизнь и приключения Заморыша» автора Ивана
Василенко. Мы перечитали её не раз в течение нескольких лет, потому что лучше её
ничего не нашли, хотя читали многие другие книжки. Заморыш стал мне, как родной братик, так он был мне мил и дорог. Я возила эту книжку с собой всю мою жизнь, перечитывала её взрослой и помню почти наизусть. Да и сейчас очарована этим безыскусным рассказом о жизни девятилетнего мальчика из семьи приказчика, живущего в южном русском городе. Помню всех героев – красивую девочку Дэзи, в которую был влюблен Заморыш, и её мать с усиками – мадам Прохорову, и толстую купчиху, которую отбрила Зойка, подружка Заморыша, помню циркового силача Петра Алексеева и многих других. Еще у нас была книжка «Рыжик», тоже о жизни бедного мальчика, но она значительно уступала, по нашему единодушному с мамой мнению, «Приключениям Заморыша». Наша любимая книжка была в жёлтом мягком переплёте с портретом Заморыша на обложке, он держал в руках чайники. Как оказалось, эта книжица – всего лишь первая часть, и я долгие годы мечтала найти продолжение, но так и не нашла.
        В мамином комоде второй ящик снизу - моя детская библиотечка. Там лежат тоненькие книжечки с картинками. Вот те из них, которые я помню и сейчас в лицо.  Большая черная – А.Пушкин «Сказка о царе Салтане», которую я знала наизусть. Серенькая - «Проталинки» - стихи Трутневой. Зелёная - «Сказочка про козявочку» Мамина-Сибиряка, с оленем на обложке - «Серебряное копытце» Бажова. Большая, с веселой собакой на задних лапах - «Приключения Пифа» -  моя первая французская книжка. Пёс Пиф и кот Геркулес, мальчик и его мать – тётушка Агата – полюбились нам с мамой за смешные проделки: картинки и текст были потрясающие. Еще я любила простенькие стишки из книжки «Плывёт, плывёт кораблик» с рисунками Конашевича. Эти нарядные рисунки-завитушки мне даже снились. Уже взрослой, случайно в книжном магазине я увидела переиздание (через двадцать лет) этой книжечки, узнала её мгновенно и немедленно купила. Вы не поверите, я увезла эту книжечку с собой во Францию и сейчас наслаждаюсь ею, как в детстве. Вот правильно говорят, что стар, что мал.
        На весенних каникулах в конце марта мама повела меня в свою библиотеку, чтобы я стала настоящей читательницей городской библиотеки. Библиотека находилась в центре города, меня записали в карточку и разрешили самой выбрать книжку в ящике с детскими книжками. Я выбрала сказку «Карлик Нос». Дома рассмотрела все картинки, они меня поразили. Книгу мама отказалась мне читать и сказала, что библиотечные книги я должна читать сама, таково правило. Жаль, конечно, ведь пропадает половина удовольствия от книги – мамино тепло и её прекрасный голос. Я принялась читать самостоятельно.
Оказалось, что книга настолько увлекательная, что я и не заметила, как её дочитала. Потом в подробностях пересказала страшную историю про колдунью и Карлика Нос бабушке. Она всегда слушала меня с удовольствием и не перебивала вопросами, как сестрица Валя Лямина. А уж потом вечером мама перечитала книгу снова - вслух, не спеша и с выражением. Сказка оказалась немецкой, автор – Гауф, как объяснила мне мама. Так и запомнилась моя первая библиотечная книга.
       Кто же мог подумать, что в будущем мне придется почти тридцать лет работать в разных библиотеках.
        Моя мама не получила дипломов ни среднего специального, ни высшего образования, но фактически вместе со мной она с удовольствием закончила филологический факультет университета. Всю жизнь она читала вслед за мной все книги, которые я порой читала только по обязанности, а она из удовольствия.
    Помню, как меня поразил её радостный поступок: в день, когда мы узнали, что я зачислена на филологический факультет в Донецкий университет, мама отпросилась с работы, пошла в самый крупный книжный магазин и скупила там все учебники для филологического факультета, начиная с прекрасного учебника Сергея Ивановича Радцига «Древнегреческая литература» и до «Современного русского языка» Груздева, который мне не пригодился впоследствии. Мама еле дотащила эту груду учебников домой, разложила на столе и с гордостью мне их подарила. Она читала все мои учебники, как художественные романы, не стараясь запомнить, а получая удовольствие, и думаю, что приведись ей сдавать экзамены, то она с легкостью  получала бы «отлично», а не как я – то «хорошо», то «удовлетворительно».
Впрочем, мы с ней никогда не огорчались по поводу моих оценок, считая их условными. Мама верила, что я у неё особенная, талантливая, и мнение других её не
волновало. Читали мы по целым вечерам, лежа, каждая на своем диване. Обсуждали прочитанное редко, лишь порой перебрасываясь парой фраз. Наши оценки настолько совпадали, что не было нужды вдаваться в подробности.
    Я была легкомысленной и частенько не дочитывала длинные романы.
Сознаюсь, что не дочитала до конца ничего из длинных вещей Горького, Сервантеса, кое-что из Диккенса и Золя, надеясь, что они не попадутся мне на экзамене, и не терзаясь стыдом до сего дня.
    Мама дочитывала всё не спеша и всё успевала, читала она быстро. Я отличалась от неё медленным чтением, капризной избирательностью, порой явным нежеланием
принять какого-то писателя, отсюда мои пробелы и огрехи.
После шестидесяти лет мама перестала читать совсем. Сказала, что ей стало уже неинтересно, она переключилась на телевидение и смотрела сериалы с увлечением. Со мной в этом же возрасте всё происходит ровно наоборот: я не могу смотреть ни наше, ни французское телевидение, оно меня раздражает - и читаю с каждым днем, вернее и ночью тоже, всё больше и больше – растёт бессонница, часами сижу в интернете, причем с удовольствием.
Больно сожалею, что мама не дожила до моих собственных книг.


   Глава 20.   Крушение вселенной

        Изначально я хотела написать о бабушке рассказ или стихотворение. Получилась молитва. Бабушка была моей богиней в детской вселенной.
Весь мир вращался вокруг неё. Она была солнцем, дарившем тепло и жизнь.
Она была щитом, охраняющим наш мир. Она была мудростью, придававшей смысл жизни. Я очень любила маму и деда, но центром вселенной была бабушка. Бабушка - стержень семьи, рода. Бабушка - душа дома. Бабушка - родительница моей речи.
        То, как я пишу, - результат не только моей жизни и образования, но и отражение мировосприятия бабушкой. Она посеяла семена духовности и культуры русского мира во мне. То, как бабушка воспринимала природу и общество, передалось мне в тысячах мельчайших проявлений. Её бережные руки в огородной земле на ухоженной грядке или чистящие хрупкие грузди в холодной воде говорили без слов, но так понятно.
         Её уменье найти точное слово в нужный момент отражало ясный ум. Её немногословная речь была расцвечена присловьями, интонациями и акцентами уральского говора. Бабушка владела богатствами русского языка так естественно, как дыханьем. Она была скупа на улыбку, но умела улыбаться острым словечком.
         Иногда она не могла изменить события, происходящие вокруг неё, но видела их подоплёку и давала им справедливую оценку. Она не обольщалась ни речами, ни делами. Бабушка умела распознать суть человека, стоящего перед ней. У неё был горький жизненный опыт, но горечь она пила одна и не выплёскивала её на окружающих. Её сдержанность – показатель высокой духовности и культуры русской крестьянки.
         Когда бабушка внезапно умерла, рухнул мой детский мир, а с ним и вся гармоничная вселенная. Наступила дисгармония. Последующие сорок лет ушли у меня на то, чтобы возродить гармонию в душе. И только в мои пятьдесят лет, когда я стала писать стихи, я поняла, что осуществила детскую заветную цель – вернула с того света бабушку и деда, вернула наш дом и мир, мою богиню и вселенную. И тёплый свет пролился в стихи и в этот рассказ о светлом кунгурском детстве.

        После июньской операции 1962 года бабушка восстанавливала силы дома. Дед и дочери всячески оберегали её, просили не переутомляться. Даже братцы Голышевы в это лето к нам не приезжали, чтобы не придавать бабушке лишних хлопот.  Мы с бабушкой вместе поливали огород, пололи, собрали огородный урожай, сварили варенье.
       Дед с дядей Володей Голышевым напилили дров ручной пилой, сложили поленницы. Мама из-за сломанной руки не могла пилить. Поленницы, их дух, их труд и возведение, своеобразная красота – это целая поэма моего детства. Как я ждала лесопильные, праздничные для меня, дни! Как я упивалась бархатными душистыми опилками, зачерпывая их в пригоршни и погружая в них лицо! Сколько игр находила среди чурбачков и поленьев под пенье дедовой острейшей и длинной ручной пилы. А бабушка подолгу в летние вечера простаивала у свежей поленницы, поглаживала её, была задумчивая и красивая.
      Еще одно необыкновенное удовольствие – лес. Дед брал меня по грибы, мы бродили по березнику за обабками, собирали рыжики в молоденьких ельничках, уходили довольно далеко за груздями. Мы приносили в это лето помногу, большими корзинами, ведь я уже была большая, собирала грибы почти на равных с дедом, он нахвалиться не мог, а я ни одного дня грибной охоты с дедом не пропускала, хоть и рано вставать приходилось, комаров кормить, расшибать и царапать коленки в чащобе, мокнуть и мёрзнуть под дождем. Иногда плелись домой уже из последних сил, еле сползая с Ледяной горы, ведь ходили мы по грибы пешком. Но дня через три азарт и охота опять двигали нас с дедом за много километров от города.
        А бабушка чистила грибы и солила в бочки и бочоночки, добавляя листиков и разных трав для вкуса.
       Уже осенью мы начинали ужинать солёными грибами с отварной картошкой. А зимой под обжигающе горячую картофелину из чугунка подкладываешь себе кисленьких твёрдых рыжиков, которые бабушка только что выскребла из бочонка в сенях, да с комочками льда на тарелке заправила  сметаной, отправляешь их в рот большой ложкой вместе с кусочком горячей картофелины и тянешь этот грибной сок, и жуёшь неспеша этакое вкусное сокровище. Упоение! У бабушки была отработана целая деревенская технология грибных солений, потому что грузди требовали одной засолки, а рыжики  совсем другой. А какой именно – семейный секрет мастерицы-кормилицы.
       Тут не грех вспомнить и осенние бабушкины селянки – морковную и картофельную. Запекались они в железных чашках: в больших – для взрослых и в маленькой – для меня. Совсем как в сказке про медвежье семейство и девочку: «Кто ел из моей чашки?!» Тёплые, сочные, с аппетитной запёкшейся корочкой, подавались селянки прямо из остывающей русской печи и поливались сверху топлёным маслом или сметаной. Кроме как у бабушки, я селянок нигде и никогда не едала. Позже в жизни меня ждало только обычное овощное пюре, ни в какое сравнение не годящееся с селянками.
       Зимой все заботы о моём первом классе легли на плечи деда, который в зимние метельные утра водил меня в школу, пробуравливая своими огромными валенками дорожку в снегу, а за ним тянулись цепочкой, как муравьи, ребятишки. Дед забирал меня из школы после уроков в полдень, возвращаясь к обеду из города с покупками. Водил на новогодние утренники в дома культуры, на катушки. Мама работала счетоводом-кассиром, у неё свободными были только вечера и воскресенье, которое всё чаще уходило на стирку и глажку. От субботы у мамы свободной оставалась только вторая половина дня, ведь тогда суббота у служащих была рабочим укороченным днем, а не выходным.
        К марту бабушка почувствовала себя вновь сильной, уверенной в себе хозяйкой. В солнечный мартовский день бабушка обвела внимательным взглядом белёные потолок, стены, печь и решила всё освежить новой побелкой. Дед возражал, но бабушка указала ему на пятна вокруг вьюшки, на трещины в потолке, и он смирился, пошел на рынок покупать мочальные щётки.
       Побелка извёсткой с добавлением синьки – дело трудоёмкое, надо сперва всё подготовить. Дед с бабушкой вытащили всё из своей комнаты в сени. В пустой комнате мне хорошо аукалось и я затянула с упоением распевную - «белым снегом, белым снегом ночь метельная всю стёжку замела, по которой, по которой  я с тобой, любимый, рядышком прошла...» Бабушка с дедом смеялись, дед подтягивал. Работа закипела. Извёстка разъела бабушке все пальцы, она спешила, чтобы до язв не дошло. Резиновых перчаток не было, белила голыми руками. Особенно трудно достался потолок в большой комнате и кухне. Белила, стоя на столе, жгучая извёстка стекала по рукам. Но бабушка пожаловалась не на извёстку, а на то, что затылок ломило, нет мочи. Бабушка всё-таки выбелила всё, как задумала. Мама по вечерам отмывала пол, ей тоже досталось. Наконец, дом засиял свежестью и чистотой. Тюлевые занавески и задергушки свежо топорщились на вымытых окнах с розовыми геранями. Сиял в углу фикус. Новое покрывало голубело на кровати.
      Наступала предпасхальная апрельская неделя. Пришло известие от тёти Пии, что на Пасху она не сможет приехать к нам, сильно болеет. Дед с бабушкой встревожились и собирались съездить на пасхальной неделе в Байкино, попроведать тётю Пию. Бабушка с дедом приготовили на гостинцы глубокие тарелки с холодцом, да и на праздники семье сгодится, поставили чашки и тарелки с холодцами в чулан на ларь. На Пасху приедут дочери с семьями, пора печь пироги. Бабушка поставила квашонку. В субботнее утро, сияющее апрельским солнцем, бабушка испекла пироги – два на самых больших противнях с мясным фаршем и рисом, два на противнях поменьше – с солёными грибами, один пирог с рыбой и два больших разборника с вареньем в чугунных сковородках. Сытный запах разливался по дому. Настроение было праздничное. Предполагалось, что вечером разговимся рыбным пирогом и винегретом, который как раз готовила мама. Бабушка прилегла отдохнуть, обведя довольным взглядом труды своих рук.
       Не зажигая света, мы с Валей Ляминой сумерничали в ожидании позднего ужина - лежали в маминой комнате поверх верблюжьего зелёного одеяла на широкой кровати и подпевали модным песням, льющимся из радиоприёмника. Валя усилила голос и размахивала руками, когда дошла до слов: «пусть красивей городские, у неё глаза синей, городские не такие, если сердце тянет к ней...» Песенка была как бы про неё, и Валя обожала «Бирюсинку». Вдруг на пороге встала мама и тревожным голосом сказала «Девочки, помолчите, а то бабушке плохо стало...». Мы вскочили и пошли посмотреть на бабушку.
       Она лежала на своей кровати с серым лицом, вокруг закрытых глаз темнели пятна. В воздухе пахло бромом, мама дрожащими руками капала в ложку.  «Папа уже ушел вызывать «скорую помощь»,- тихонько сказала мама. Несколько минут мы в молчании стояли у постели бабушки, она не шевелилась, слабое дыхание еле заметно. Мама сходила в свою комнату и выключила радио. Громко стучали лишь настенные часы на кухне. Шли минуты. Не было ни «скорой», ни деда.
        Я всё время смотрела на бабушку и ждала, что она вот-вот откроет глаза. Но она не шевелилась, и её закрытые глаза всё глубже уходили в глазницы, так мне казалось. Губы темнели. Мама присела на край кровати и стала гладить руки бабушки, массировать их. Через плечо сказала нам шепотом: «какие холодные». Мы стояли с Валей молча. Вдруг бабушка шевельнулась, словно пыталась выпрямиться, но не открыла глаза и не простонала, губы плотно сжаты. Мама низко наклонилась к ней, повторяя «мама, мама». Потом вдруг мама встала, обернулась к нам и сказала шепотом «Мама умерла». Она недоуменно смотрела на нас, мы на неё. Бабушка лежала, как прежде, без движения, ровно, с серым лицом и тёмными губами. Мамино красивое лицо мигом вспухло, покраснело, и слёзы покатились к болезненно искривлённым губам.  От маминых слёз заревела Валя, она зашмыгала носом и стала подвывать. Я стояла оглушенная, бесслёзная и не верила, что бабушка умерла. Нет, сейчас приедет «скорая», придет дедушка, поможет. Бабушка здесь, дома, она не может умереть.
      Я молчала. Мама закрывала своё лицо руками, слёзы капали всё сильней, она что-то пыталась сказать, но не могла. Деда всё не было. Валя куда-то ушла. Я стояла, как прикованная. Мама подошла ко мне, заслонила бабушку. Нет, я никуда не пойду, я здесь дождусь деда. Я это ясно думала, но не говорила. Зачем? И так всё понятно. Бабушка здесь, сейчас придет дед, поможет. Я вцепилась в спинку бабушкиной кровати и не сводила с неё глаз. Лицо бабушки менялось на глазах. Оно белело на лбу и щеках, а губы темнели всё сильней. Мне казалось, что бабушке становится лучше. Мама почему-то всё пыталась оторвать мои руки от спинки и подвинуть меня, я мотала головой, нет, бабушка не умерла, ей лучше. Наконец, мама оставила меня в покое. Шум, скрип, тяжелые шаги. Дед метнулся к кровати, рухнул на колени и взвыл от боли в стоне «Настя-а-а-а». Дед заплакал так внезапно, так сразу и так сильно, что я не могла оторвать глаз от его вздрагивающей спины и седой взлохмаченной головы, бьющейся о живот бабушки. Почему дед сразу поверил? Нет, нет, бабушка жива. Я хотела ему сказать и … не могла. Я говорила всё внутри себя, он меня не слышал. Теперь мама стала трясти и гладить дедушку, а сама всё глотала слёзы, уже ничего почти не видя. Её красное опухшее лицо было почти без глаз.
       Валя ревела вголос с перекошенным некрасивым лицом. Дед уткнулся в бабушку, она вздрагивала от его движений. Она жива. Я не плачу, я всё вижу, я вижу, что бабушка жива. Сейчас приедет врач, он скажет. Мама что-то сказала Вале, та принесла моё зелёное зимнее пальто и стала на меня натягивать. Зачем? Мама сказала мне: «Поди, скажи, что бабушка умерла». Я мотала головой. Валя вывела меня на переднее тёмное крыльцо, сказала «иди!», а сама зябко шмыгнула в дом. Свежесть и темнота охватили меня.
       Сколько я шла по тёмной улице к дому моего врага, я не помню. Как не помню, когда и как я вернулась домой, что было дальше. Говорили потом, что нашли меня одетой в пальто, шапку и валенки на маминой кровати и так крепко спящей, что оставили, как есть, не стали будить. Говорили, что «скорая помощь» приехала только через час и сорок минут, что она потребовалась уже не бабушке, а дедушке и маме. Говорили, что бабушка умерла от инсульта. Говорили, что весь поздний вечер в дом шли соседи.  Говорили, что с трудом нашли старушку-чтицу читать молитвы, все были на всенощной. Говорили, что светлая душа бабушки попала прямо в рай навсегда, потому что райские ворота в Пасху открыты настежь и не каждому так повезет – умереть на святой праздник. Я ничего не видела и не слышала, впала в свой защитный сон и проспала почти сутки.
       Когда я проснулась, дом был полон родни. Все входили-выходили, разговаривали, что-то делали, носили-выносили. Дом был выстужен, никто не обратил внимания, что я в зимнем пальто сижу на стуле у бабушкиной постели. Наконец-то я могла побыть с бабушкой, поговорить с ней. Она лежала поверх одеяла, наряженная в своё смертное. Гроб закончили строгать только к вечеру следующего дня, да и куда спешить, хоронить нельзя ни в пасхальное воскресенье, ни в пасхальный понедельник по православному обычаю.
       Бабушка лежала в белом ситцевом платочке, повязанном совсем не так, как она иногда носила при жизни, хотя дома платочки она совсем не носила, а только когда выходила на улицу. У бабушки были красивые, густые, без седины, тёмно-русые волосы, туго скрученные в низкий узел на затылке, заколотые двумя старинными костяными шпильками и одной железной волнистой. Надвинутый на лоб платок скрыл всю бабушкину красоту.  Её знакомые узкие руки с еще незажившими язвами от извёстки держали иконку. Пахли зажженные свечи и странно смотрелись в закатном свете. То бормотала, то переходила на полупение каких-то неотчетливых слов незнакомая старуха с молитвенником. Приходили старушки-соседки, стояли над бабушкой, слушали чтицу, потом молча уходили. Дед целый день был занят гробом, родственники меня не трогали, я не плакала и ладно. С каждым часом прибывали родственники, знакомые, соседи. Общие слёзы, всхлипы, разговоры сливались в негромкий гул, который совсем не задевал нас с бабушкой и не мешал мне с ней разговаривать.
       Во вторник утром я нашла бабушку уже в гробу. Она всё также спокойно лежала в белом платочке. Пахли свечи и свежеструганые доски. Как будто пилили дрова, так пахнет поленница. Бабушка согласилась со мной.  Ближе к полудню на полслове оборвали наш с ней разговор и стали выносить гроб. Я возмущенно вскрикнула, а вокруг вдруг вголос запричитали что-то ужасное. Вынос гроба через высокий порог, сени и переднее крыльцо рвал мне душу. Зачем уносили бабушку из нашего дома? Плач родни усугубил состояние ужаса. Гроб поставили на табуретки перед воротами. Кто-то всё время меня толкал в спину и плечи, думаю, Валя. Я оглянулась и увидела рядом перепуганного Витю. То мне мешали смотреть на бабушку, а то оставили, наконец, в покое. Позднее оказалось, что нас расставляли вокруг гроба для прощальной фотографии. Еще несколько минут с бабушкой на солнце. Вокруг хрустел и хлюпал мокрой кашей апрельский снег, кто-то проваливался в подтаявший рыхлый сугроб перед домом. Пахло проталой землёй и сырыми воротами. Я глубоко вздохнула, посмотрела вверх на солнце и... больше уже ничего не помню.
       Отпевание во Всехсвятской церкви и похороны на кладбище прошли без меня. Я впала в глубокий сон. Как прошли поминки и разъехались родственники, не могу сказать, проспала. Когда я проснулась, то в доме стояла полная тишина и никого не было. В окна сияло солнце, я вышла во двор – никого. На улице – ни души. Пошлёпала по мокрым дорожкам к тёте Орише. Она сразу налила мне парного молока, я жадно припала и вытянула огромную кружку. Тётя Ориша не плакала, ничего мне не говорила, только обняла и поцеловала в лоб. Я молча вышла и села на качели у них во дворе.
         На закате меня нашел дед, забрал домой. Сказал, что ходил на могилку к бабушке. Я молчала. Вечером пришли мама и Валя. Они разговаривали между собой, меня не трогали. То, что я не разговариваю, заметили не сразу. Я отвечала на вопросы кивками и мотаньем головой, моё лицо было бледное, но спокойное, я не плакала ни разу. Мама с дедом решили, что мне лучше побыть с ним дома и в школу пока не ходить.
        Утром на какой-то вопрос деда я не смогла ничего сказать, и он притянул меня к себе, посмотрел обеспокоенно и попросил что-нибудь сказать. Я хотела, но не смогла. Дед торопливо оделся, оболок меня кое-как и повел к Андрюкову. Я держала деда за руку, привычно вышагивала рядом по узкому переулку с подтаявшими сугробами у заборов и раскисшей снеговой кашей. Грустный Андрюков удивился и обрадовался нашему приходу, захлопотал с чаем. Потом я пила чай с его старушкой и дочерью, а дед и Андрюков куда-то ушли. После чая доктор Андрюков обследовал моё горло чайной ложечкой и своими мягкими тёплыми пальцами, ласково приговаривая, что ничего-ничего, всё пройдет, не надо волноваться. Он дал деду какие-то порошки, свёрнутые в треугольнички из жёлтой толстой бумажки. Дома мы с дедом оба поочередно их выпили с полстаканами старого спитого чая. Я проспала опять сутки, а, может быть, больше. Когда проснулась, дед покормил меня, сказал, что Валя уехала в Пашию, к родителям, и больше учиться не будет. Мы впервые пошли с ним вместе на могилку к бабушке.
        Дорога к Всехсвятской церкви идет вгору. Брусчатка вытаяла, над ней стоял пар. На чистой паперти сидели нищие. Дед дал им мелочь. Мы вошли в церковь. Запах ладана всегда меня успокаивал, я ходила перед иконами, смотрела на знакомые лики, на оплывшие огарки. Служба давно закончилась, но в воздухе в дымных столбах солнечного света всё еще стоял её запах.
        Мы вышли из церкви на паперть. Сиянье солнечного неба ударило в глаза, свежий воздух наполнил лёгкие, мне захотелось взлететь. Вошли в ворота кладбища. Совсем близко, в нескольких шагах от стены церкви виднелся свежий земляной холмик с некрашенным белым крестом, вокруг мокрота и грязь смятого и почти растаявшего снега, старые могилы в снегу. На могилке лежали скромные веночки. Дед наклонился и стал оглаживать застывшие комочки земли, мять их руками, ровнять края, прихлопывая сырую землю ладонями. Видно, он каждый день приходит сюда. А сколько дней прошло, я не знала.
         Из-за высокого роста деду было неловко низко наклоняться к могилке. Я стала ему помогать. Холодная земля, сгнившие прошлогодние травинки, твердые камешки, кусочки глины под руками плохо расходились, но мы упрямо обихаживали могилку каждый со своей стороны. Потом дед выпрямился, достал из кармана смятый, грязный, огромный клетчатый носовой платок, взял мою руку и стал её вытирать. Я оглянулась на проделанную нами работу и удовлетворенно сказала: «Вот и лучше стало». И тут дедушка заплакал. Он схватил меня, прижал к себе, потом присел передо мной и поцеловал в щеку. Слёзы катились у него по крупному носу и залезали прямо в рот, я их вытерла грязной ладошкой. Дед, кряхтя, выпрямился, постоял, подняв к небу лицо, перекрестился и облегченно выдохнул «слава тебе, Господи».

                Я летала по небу.
Небо пахло коровой.
И качели мычали
и над хлевом взлетали.
Облака – молоко,
а глаза васильков
с сеном съела корова.
Заскрипели качели
в смертоносном апреле.
Души плавают в небе.
Вот сейчас дотянусь
до заоблачной марли
и парным молоком
по глоточку, по капле
напьюсь.
Рай ведь рядом совсем,
он над тёсовой крышей, -
там и бабушка
с тётей Оришей.

         
                Глава 21.  Поцелуй врага

      Кроме хороших и светлых людей, которые меня окружали в детстве, был у меня личный враг. Тёмный человек. Дальний родственник по жене – тёте Кате. Он жил на нашей улице, совсем недалеко. От него ужасно пахло вонючим плохим табаком. Я не назову его фамилию, а буду называть его Курильщик, чтобы не обидеть его возможных внуков. Впрочем, я и не знаю, есть ли у него внуки.
     Он приходил в наш дом довольно редко, к счастью.  Садился на лавку у входа и разговаривал с дедом. Не помню, чтобы бабушка его угощала чаем в будние дни, а в воскресные он никогда не приходил. Думаю, что Курильщик  понимал, как мы с бабушкой его не любим. За что его не любила бабушка, я не знаю. Возможно, за табачный дух, но, скорее всего, за скверные смешки и словечки. «Он ощеулит, а ты заплатишь»,- так говорила бабушка после ухода Курильщика пристыженному деду. Дед по мягкости своего характера не мог отвадить противного Курильщика.
      Я его терпеть не могла из-за того, что Курильщик меня хватал и норовил поцеловать. Вы не представляете мой ужас! Я отбрыкивалась, вертелась и визжала, бабушка и дед спешили на помощь и буквально вырывали меня из его цепких лап. Бабушка недовольно ему выговаривала, а он ехидно посмеивался. Иногда Курильщику удавалось поцарапать мои щечки своей вонючей щетиной, и я, вырвавшись, убегала и пряталась под маминой кроватью, где бессильно и обиженно ревела.
         Если мне удавалось увидеть его через окно кухни, когда он входил в наш двор, то я сразу неслась в моё убежище под кровать. Но иногда дверь в кухню открывалась внезапно, без стука и предупреждения Курильщик вламывался в наш дом, и я пыталась прошмыгнуть мимо него. В этот момент Курильщик подло ловил меня и пытался поцеловать, вот тут-то и разгоралась наша борьба.
          И вот, представьте себе, в тот черный вечер, когда умерла бабушка, в дом Курильщика меня послала растерявшаяся мама, чтобы только услать меня куда-нибудь от вида смерти подальше и не видеть моего перевёрнутого, бледного и  застывшего в болезненном недоумении, лица. Мама сказала, что я должна идти к Курильщику и сообщить о смерти бабушки. Она предполагала, что родственники должны меня утешить и присмотреть за мной.
         По тёмной улице я подошла к дому Курильщика, в котором когда-то была всего один раз с дедом. Никак не могла переступить порог тёмных сеней, мои ноги не шли. Потом всё-таки я поскребла по тяжелой двери для вежливости и вошла в освещенную кухню. Чужое тепло пахнуло на меня, я прислонилась к косяку входной двери. Тётя Катя спешила ко мне, издали из угла смотрел Курильщик. Спазмы так сжали моё горло, что я и дышать не могла, не только слово молвить. Я молчала. Тётя Катя с угасающей улыбкой тревожно смотрела на меня, пытаясь за рукав подтянуть в центр кухни, поближе к свету. Я упрямо осталась у двери, глядела исподлобья. Наконец, мне удалось сглотнуть и я смогла выронить эти ужасные слова - «Бабушка умерла».
Потом повернулась и еле отворила тяжеленную дверь. Как и когда я дошла домой, я не помню. Курильщика после похорон бабушки я не видела долгие годы.
      Но вот что странно. Через двадцать семь лет, в апреле 1990 года, когда мы с мамой приехали в Кунгур, то моя двоюродная сестра Валентина Бабушкина  сказала нам, что Курильщик и его жена живы, живут в том же доме. Мы шли от моста по нашей улице Гагарина на Всехсвятское кладбище, подошли к нашему дому, постояли у него, сфотографировались. Было очень тяжело на душе. Дом был в чужих руках. Мы с мамой еле сдерживали слёзы.
 «Раз уж мы здесь, то надо бы увидеться с тётей Катей и с дядей Толей, а то неудобно...»,- сказала мама. У неё в сумке еще оставались наши полтавские гостинцы – коробки шоколадных конфет. Идти к Курильщику я не хотела, но Валя и мама не спеша пошли к их дому, и мне ничего не оставалось, как плестись за ними следом. Виталий Архипов нас сопровождал, как всегда, не возражая.
     Дальние родственники встретили нас у ворот на солнечной скамеечке. После сухого «здравствуйте», я отошла подальше, вроде бы сделать фотографии их дома издали. Курильщик, всё также посмеиваясь, тут же стал громко рассказывать, как я пришла к ним и стала у дверей, никак не могла сказать, что бабушка умерла. Возникла неловкая пауза. Слова Курильщика были явно не к месту. Оказывается, это его потрясло тогда, раз он помнил все эти долгие двадцать семь лет бледную девочку с пересохшим ртом и ненавидящим взглядом. Мама вручила тёте Кате конфеты, а от предложенного чаепития отказалась, и мы пошли дальше, на кладбище.
      Странно и то, что моя детская ненависть к этому старику не исчезла ни тогда, спустя двадцать семь лет, ни сегодня, когда я пишу о нем.
      Потом в жизни мне пришлось сталкиваться с подобными людьми, от которых даже без видимых, на первый взгляд, причин мне становилось не по себе. Еще позже я научилась избегать их, сводя на нет их усилия напакостить.  У меня по наследству твёрдый бабушкин характер, даже молчание становится моим оружием.
       К сожалению, мой любимый дед угодил в ловушку Курильщика и трагически за это поплатился жизнью. Ослабевший от горя после смерти бабушки-защитницы, дед превратился в лёгкую добычу, и хищный Курильщик зачастил в наш дом. Частенько прихватывал чекушку, угощал деда. В безмерном одиночестве души без своей Насти дед общался с ним. А нас с мамой не было рядом, уже в августе печального 1963 года мы уехали. В доме с дедом поселилась семья его старшей дочери Анфисы Архиповой. Они переехали из Осы. Деду без бабушки было нестерпимо тяжело, ничто не могло его утешить. Каждый день в любую погоду ходил он к бабушке на могилку, поговорить, пожаловаться, поплакать. Прожили дед с бабушкой в законном браке ровно пятьдесят лет, но золотой юбилей не отметили из-за скромности да безденежья.
       Через два тоскливых года в декабрьский мороз старики согревались принесенной Курильщиком бутылкой какого-то технического спирта и отравились. Курильщик, отблевавшись, всласть наматерившись, спас свою жизнь в больнице. А дед молчал, сжав зубы от нестерпимой боли в сожженном желудке, ни разу не пожаловался из-за своей врожденной деликатности ни дочери с внуком, ни врачу, ни медсёстрам. После четырёх дней молчаливой муки дед умер в больнице 25 декабря 1965 года. Ему было всего семьдесят лет. Если бы бабушка была жива, то жить бы им еще много лет вместе. Ах, если бы, если бы...
       После телеграммы тёти Фисы, которая нас с мамой повергла в отчаяние и горе, пришло к нам на Донбасс большое письмо тёти Дуси с описанием трагических обстоятельств смерти деда. Мы с мамой уревелись, а поехать на похороны не смогли – слишком далеко к тому времени заехали от родного дома и у нас не было ни денег, ни времени добраться обратно на Урал в Кунгур из Донбасса. Последняя ниточка – дед – оборвалась. Прошлая жизнь, как непривязаная лодка, уплывала вдаль.


Часть 2.  Пашия цементная

Глава 1. Дом-муравейник

      В августе 1963 года, через четыре месяца после смерти бабушки, мы с мамой уехали из Кунгура в рабочий посёлок Новая Пашия Пермской области километров за двести к северу от родного дома. Ныне – город Горнозаводск Пермского края.
      В Ново-Пашийском посёлке к тому времени обосновались семьи маминых старших сестёр – Лямины и Голышевы. Их соблазнила возможность пожить «со всеми удобствами», как тогда говорили, в благоустроенных квартирах. С 1947 по 1955 год вокруг железнодорожной станции Пашия шло строительство крупного цементного завода, чья продукция быстро расходилась для послевоенного восстановления страны.
      Завод строил для своих рабочих двухэтажные и пятиэтажные дома. Квартиры давали довольно быстро, особенно семьям с детьми. Лямины с семью детьми получили благоустроенную трехкомнатную квартиру в центре поселка на улице двухэтажных домов. Голышевы с четырьмя детьми получили трехкомнатную квартиру в пятиэтажке на первом этаже. Сёстры хвастались своим благоустроенным бытом.
      На что рассчитывала моя легкомысленная мамочка, одинокая, с маленькой дочкой, уезжая из родного дома на милость приютивших сестёр в переполненных квартирах? Какой из неё ценный сотрудник для цементного производства? Кто ей даст благоустроенное жильё? Но перед соблазном сестёр не устояла. Как ни уговаривал её мягкий дед остаться дома, мама решила по-своему. Сдерживающей силы бабушки уже не было. С чемоданом и восьмилетней дочкой мама появилась в Пашии.
      Не успело наше место в родимом доме остыть, как туда переехала из Осы старшая дочь деда Анфиса Архипова с семилетним сыном Витей, с благородной целью – досматривать одинокого отца. Возвращаться нам с мамой было уже некуда.

       В Новой Пашии мама на завод не попала, а устроилась в промтоварный магазин младшим продавцом на крошечную зарплату. Жили мы с ней на кроватях то у Голышевых, то у Ляминых в течение полугода. За небольшую взятку комендантше, на которую решилась мама из-за безысходности, маме удалось получить комнатку в двенадцать квадратных метров в большой коммунальной квартире.
       Трёхэтажный дом назывался секционным и представлял из себя «муравейник» с крошечными комнатушками для одиноких рабочих. Наша секция - квартира из шести комнат, большой общей кухни и общего туалета была «женской», на наше счастье.
В ней проживали две старые девы, одна незамужняя молодка и две одинокие женщины «с нагуленными дочками». Мама поселилась третьей «с нагуленной».
Все, кроме мамы, работали на цементном заводе по сменам и довольно давно.
В чистой и теплой квартире с общей кухней никаких склок и ссор не было в течение полутора лет, что мы прожили в ней. Тихая, скромная жизнь простых людей.

        Я быстро подружилась с Надей – тридцатилетней болезненной старой девой, работавшей сторожихой на заводе. Она занимала комнатку в девять метров с узкой кроваткой, вешалкой и стулом. Над кроватью в рамочках под стеклом висели надины вышивки – замки с оленями, горная река с красавицей и кувшином. Ела и готовила еду Надя на общей кухне за своим большим кухонным столом, который было невозможно втиснуть в её комнатное пространство. Надя доброжелательно и увлеченно обучила меня вышиванью крестиком по канве. Мы уютно устраивались на кухне за её столом и на пяльцах вышивали крестиком картины. Я вышивала Ивана-царевича на сером волке и под вышиванье терпеливо выслушивала надины рассказы о многочисленных операциях, которые ей пришлось пережить. Другие соседки не удостаивали её вниманьем, как и нас с мамой. В целом все жили довольно замкнуто, не мешая друг другу. Общие праздники с застольями в нашей женской секции не проводили никогда.

      Центром новопашийской культурной жизни был великолепный дворец под странным названием – дэкабэра. Белые круглые колонны по фасаду двухэтажного, длинного, зеленого здания мне особенно нравились. В дэкабэре шли фильмы, бывали торжественные концерты на всенародные праздники 1 и 9 мая, на 7 ноября и новый год. Эти концерты будоражили весь посёлок, потому что в переполненном зале сидело всё начальство, а на сцене выступали все местные таланты. Постоять на большой сцене Дэкабэры удалось даже мне, когда нас торжественно принимали целым третьим классом в пионеры. Других талантов у нас с мамой не обнаружилось, мы не пели и не плясали в кружках, а лишь изредка ходили в Дэкабэру на новые фильмы.
      С поселением в секционном доме наш с мамой быт наладился. «Медленным грузом» по железной дороге доехала из Кунгура мамина мебель – железная
полуторная кровать с блестящими шишечками, черный комод и сундук. Маленький столик и две маленькие табуретки собственной работы подарил нам дядя Володя Голышев. Больше ничего было невозможно втиснуть в нашу комнатушку, поэтому мы с мамой спали вместе в одной кровати. На маленьком столике мама варила утренние каши и горячее какао, если молоко на подоконнике не скисало. Днем после школы я делала за столиком уроки. По вечерам на новой электрической плитке мама жарила картошку или яичницу. Готовить на общей кухне мама не захотела. Мы пользовались только раковиной для умыванья, набирали в кухне воду в чайник, а также использовали туалет с высоким смывным бачком, который надо было дергать за цепь.
Пенье бачка раздавалось всё утро и вечер во всех комнатах. По субботам мы ходили в общую поселковую баню, изредка мылись в ванной у Голышевых. Бельё стирали у Ляминых в их новой стиральной машинке. Вот и все прелести благоустроенного пашийского жилья, за которым мама уехала из родного дома.

       У моей мамы состоялось знакомство и дружба с моей школьной учительницей Елизаветой Яковлевной Кармановой. Ей было лет сорок, а маме - тридцать, но умная Елизавета Яковлевна подружилась с мамой и оказала на неё большое и хорошее влияние.  Однажды Елизавета Яковлевна пригласила нас с мамой на день рожденья какой-то из своих двух дочек-старшеклассниц. С подарком-книгой мы, волнуясь, переступили порог учительской квартиры и ахнули. Уютная прихожая с красивыми светильниками, большая комната обставлена красивой блестящей полированной мебелью – шкаф с посудой сиял, книжные шкафы наполнены прекрасными книгами, были еще и подвесные полки с книгами, толстый ковер на полу под большим праздничным столом, какие-то необыкновенно удобные мягкие стулья, необыкновенная люстра. Я разглядывала всё в молчаливом восторге, а мама разговаривала с девочками - подростками о моде. На маме была только что купленная юбка – плиссировка, бежевая, чехословацкая. Все восхищались маминой модной юбкой. У меня тоже появилась обновка – первые мои колготки, коричневые, в тонкую резиночку. Много нового узнали мы в Новой Пашии: первый шампунь, первые чебуреки, первая полированная мебель, первые индийские фильмы. Именно Елизавета Яковлевна прояснила нам загадочное слово – дэкабэра. Оказалось, это дворец культуры имени Бэра – ученого-физика.

     Глава 2. Желтуха

     В июне после окончания второго класса мама впервые отправила меня в лесной пионерский лагерь. Лагерная смена продолжалась целый месяц, я с трудом его прожила в дощатом домике с кучей девочек в спальне, с зарядкой по утреннему холоду, линейкой, хождением отрядом, несладкой кашей и чаем, с какими-то пустыми девчачьими разговорами и ссорами, бездеятельно и скучно. После лагерной смены я уже чувствовала себя заболевшей, но окончательно свалилась к концу июля.
     Мама отвезла меня в город Чусовой в больницу. Диагноз – повторная желтуха. Состояние моё резко ухудшилось – резкая боль в печени, постоянная тошнота, рвота. Изнуряющее выкачивание желчи через противные оранжевые трубки сил не добавляло, я таяла, как снегурочка в сказке. Даже стоять у окна и смотреть на реку Чусовую было трудно, ноги подкашивались, и я ползла на кровать. Новые слова – капельница, глюкоза, процедура – меня не радовали. Держать книжку в руках и читать не было сил. Разговаривать не хотелось, - словом, наступил конец света в жутком одиночестве.
      Мама приезжала по воскресеньям. Она ехала на поезде сорок километров от Пашии до Чусового, потом притаскивала на гору, где находилась больница, ящик виноградного сока. Дело в том, что я ничего не могла есть, а только пила виноградный сок. В больнице сока не было, вот мама и привозила ящик на целую неделю. Санитарки ставили ящик прямо под мою кровать, а потом открывали тяжелые бутылки, когда я просила. Старенькие санитарки меня жалели и любили. Пила я прямо из толстых пупырчатых бутылок с большим горлышком, как у банки. Я их помню наощупь, как помню вкус натурального сока из тёмного винограда, спасшего мне жизнь. Ко мне маму не пускали, потому что закрытое инфекционное отделение, и мама стояла под окном палаты, а я через две рамы не могла докричаться и только махала слабой ручкой, пытаясь улыбнуться. Так продолжалось три месяца – август, сентябрь и октябрь. Деревья на склонах у реки сначала пожелтели, как моё желтушное тельце, потом потемнели от дождей, засучили голыми ветками под ветром, а вот и забелели в первом снегу.

Умирала на реке Чу.
Виноградный сок был едой.
Из лекарств - «умереть не хочу»
да задушенный мамин вой.

У камней пена, как цветок, -
разукрасилась река Чу.
Унесёт меня твой поток
одуванчиком на плоту.

Но мадонна в валенках постоит
под больничным белым окном.
Из её неслышных молитв
возродится житьё моё.

    Через полвека я написала эти стихи, благодарно вспоминая о реке Чусовой и маме.
Как только мы вернулись после больницы в Пашию, сразу же приехал из Кунгура дедушка. Мы бросились друг к дружке и уже не могли расцепить наши руки. Дед сгорбился, постарел, а я вытянулась и уже вблизи рассмотрела его тоскливые, мокрые от слёз глаза, слабую улыбку. От волнения дед сначала не мог говорить, только всё гладил мои ручонки, не выпуская. Мы вышли с ним на улицу, от всех подальше, и так и ходили по посёлку за руку, как раньше в Кунгуре. Я показывала деду дома, улицы, повела к Декабэре, к школе, рассказывала про нашу жизнь, а дед всё молчал да ласково поглаживал моё запястье повыше варежки своими тёплыми пальцами. Наконец, намёрзнув и проголодавшись, мы пошли к Голышевым, где деда обустроили на диване на время гостеванья.
     Стояли ноябрьские каникулы, голышевские ребята толклись в квартире. Дед с утра приходил к нам, забирал меня, заботливо укутывая в старенькую шаль поверх шапки, и мы шли бродить по посёлку, держась за руки. Я была еще очень слаба гулять одной, а с дедом наконец-то надышалась свежим воздухом после трёхмесячного больничного заключения. Обедать шли к Голышевым, где тётя Дуся кормила нас горячим супом и пирогами. Она работала сестрой-хозяйкой в больнице совсем рядом с домом и успевала приготовить свежий суп к обеду. Потом мы опять бродили по улицам, присыпанным снежком, хотя сугробов еще не было, смотрели, как зажигались первые ранние огоньки, и шли в наш «муравейник». По дороге заходили в угловой магазин, дед покупал конфеты-пряники к чаю. К приходу мамы у нас был готов чай и жареная картошка. Тесно и дружно поужинав в нашей комнатушке, мы прощались. Дед уходил спать к Голышевым, у нас даже на полу места не было ему вытянуться. А мы с мамой садились за уроки.
    Чтобы мне не отстать от класса, Елизавета Яковлевна снабдила маму заданиями по арифметике, разъяснениями и диктантами. Поскольку читала я быстро, с чтением проблем не было. Каждый вечер мама терпеливо решала со мной примеры на деление в столбик, все нужные задачи за первую четверть и диктовала упражнения. За неделю каникул мы справились с программой. Завтра мне в школу, а утром дед уедет домой в Кунгур. Прощанье с дедом было душераздирающим, я ревела весь вечер, заснула в слезах.

     Глава 3. Уроки пения и труда

     Вторая четверть катилась своим чередом, я успешно и легко догнала одноклассников, вот только ходить на лыжах на уроках физкультуры мне не разрешалось, и я мёрзла возле учительницы, завидуя разрумяненным подружкам. Мы активно готовились к новогоднему концерту. На уроках пения разучивали песню о чибисе. Чаще всего уроки пения проходили в школьном коридоре, где в ряд выстраивались все третьи классы и дружно выпевали по голосам: «У дороги чибис, у
дороги чибис, он кричит, волнуется, чудак...» - тут мальчики смолкали и дальше пищали одни девочки: «А, скажите, чьи вы? А, скажите, чьи вы?»
     Песня про чибиса мне нравилась, но я с замиранием ждала мою любимую «Там вдали, за рекой зажигались огни». Мы начинали её петь тихонько, потом песня нарастала, как будто всадники приближались под цокот копыт: «они ехали долго в ночной тишине по широкой украинской степи» и дальше мы пели строго и громко: «вдруг вдали у реки засверкали штыки, это белогвардейские цепи. И бесстрашно отряд поскакал на врага, завязалась кровавая битва», а потом мы переходили в тихий минор: «и боец молодой вдруг поник головой»… Особенно меня трогали слова «Ты, конёк вороной, передай, дорогой...».
Словом, это была не просто песня, а маленький спектакль, в котором мы участвовали. Урок пения был одним из любимых моих уроков.

    Иногда на уроке труда, когда мы вырезали снежинки и клеили бумажные цепи для ёлки, Елизавета Яковлевна параллельно устраивала репетицию чтецов. Первой всегда начинала наша звезда – Ира Токарева. Она репетировала длинное стихотворение «Сын артиллериста». Ира – маленькая ростом, но спортивная, подвижная и очень красивая девочка с низким выразительным голосом. Мы переставали щелкать ножницами, когда Ира выходила к доске, становилась лицом к Елизавете Яковлевне, а к нам боком, и начинала низко и раздумчиво:
«Был у майора Деева товарищ майор Петров. Дружили еще с гражданской, еще с двадцатых годов »… Ира уже не ошибалась в тексте, а отрабатывала интонации по тихим указаниям нашей учительницы. Мы ловили каждое их слово, непроизвольно про себя повторяя за Ирой. Но куда нам было до неё! Ира читала блестяще, она жила каждой строчкой. Как душевно звучал её голос, как она умела сделать паузу в самом трагическом месте, как чеканила командирским голосом: «Ничто нас в жизни не может вышибить из седла!» У меня каждый раз мурашки по коже пробегали, когда я слушала Иру. К тому же Ира Токарева была еще и умница – отличница, и безусловный лидер класса. А среди мальчиков лидером был самый маленький, но самый умный Валера Перескоков. После блестящего выступления на новогоднем концерте, где Ира Токарева от нашего 3-А класса выступила лучше всех под гром аплодисментов учеников, родителей и учителей, Елизавета Яковлевна решила сфотографировать на память своих любимчиков – четырех отличников. Ими были Ира Токарева, Валера Перескоков, Серёжа Стариков и Галя Ковшевникова. Так мы и остались на памятной фотографии – серьёзная четверка вокруг нашей учительницы.

      Как оказалось чуть позже, фотография была задумана не случайно. В новогодние каникулы Елизавета Яковлевна опять пригласила нас с мамой к себе на чай. Мы радостно уселись за чайным столом, где только у Кармановых я и видела настоящий чайный сервиз с голубыми узорами, и во время чаепития Елизавета Яковлевна сказала, что откроет нам большой секрет. Их семья в скором времени уезжает навсегда на юг, потому что муж Елизаветы Яковлевны – инженер, получил новое назначение. Известие нас с мамой оглушило, слёзы закапали и у меня, и у мамы. «Вот почему я хочу с вами серьёзно поговорить о вашем будущем», - сказала Елизавета Яковлевна. Она стала говорить о том, что и нам тоже надо уезжать из ново-пашийского посёлка, желательно в южный университетский город, что мама должна все свои силы приложить, чтобы дать мне высшее образование, что мои способности надо развивать, раз они у меня есть, а для этого надо жить в большом городе, а не в рабочем посёлке. Здоровье здесь легко угробить, а на юге витамины, солнце и тепло укрепят слабое здоровье, - настаивала учительница. Из её уст мы впервые услышали, что университетское образование – лучшее на свете и к нему надо стремиться изо всех сил. Мне кажется, во время этого серьёзного разговора моя мама обрела цель и смысл своей жизни - дать дочери университетское образование.
«Но куда же нам ехать в далёкий южный университетский город, если у нас нет денег и родственников на юге?» - возражала мама.
«Надо искать возможности и связи. Если вы не найдете, то мы вам поможем, спишемся, и вы остановитесь у нас на первое время. Пока мы и сами не знаем, какое служебное жильё нам дадут в Ростове – на – Дону, но вам обязательно поможем», - настоятельно убеждала маму Елизавета Яковлевна. Долго и грустно мы чаёвничали в этот раз у Кармановых и ушли домой озадаченными.

    Как ни странно и неожиданно, но у нас обнаружились дальние-дальние родственники на Украине. Но не сами родственники, а пока лишь упоминание о них. Тётя Шура Лямина слышала, что где-то в Донбассе жили тётки дальних пермских родственников. Начался первый этап поиска – сначала нужно было найти дальних родственников из Перми. Тётя Шура узнала их адрес. Потом тетя Шура и мама написали им письмо. Потом из ответного письма узнали, что донбасские тётки еще живы, живут в Донецке, бывшем Сталино, а уехали в Сталино еще до войны, но с пермской роднёй связь не потеряли и поддерживают, даже иногда приезжают на родину – в Пермь.
    Второй этап не был столь быстрым и успешным. На мамино письмо в Донецк незнакомым тётушкам долго не было никакого ответа. Мы потеряли надежду. Но мысли о юге и Украине не выходили из ума.

     Еще зимой на мою просьбу о книге про Украину библиотекарша выдала Гоголя
«Вечера на хуторе близ Диканьки». В оглавлении мелькнуло что-то знакомое:
Сорочинская ярмарка. Вечер накануне Ивана Купала. Майская ночь, или Утопленница. Пропавшая грамота. Ночь перед Рождеством...
«Ночь перед Рождеством» - да это же тот чудесный фильм, что мы с мамой смотрели еще в Кунгуре! Ясно встали перед глазами красивая Оксана, кузнец Вакула, хитрая Солоха и смешной черт, укравший месяц, царица в Санкт-Петербурге, красные черевички с её ноги... Как здорово, значит это и есть Украина?! Значит, хоть одним глазком, но мы уже видели Украину с её чудесами! Я прижала книжку к груди и помчалась домой.
    В тридцатиградусный мороз, задрав на горячую батарею замёрзшие ножки в толстых шерстяных носках, вывязанных еще бабушкой мне навырост, я упала в гоголевскую чудную речь. Свалилась из уральской зимы в украинское лето:
«Как упоителен, как роскошен летний день в Малоросии! Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в тишине и зное!»
    Забыв обо всем на свете, я попала на Сорочинскую ярмарку и услышала от Гоголя первые украинские слова: «Що, боже то мiй, господе! Чого нема на той ярмарцi! Колеса, скло, дьоготь, тютюн, ремiнь, цибуля, крамарi всякi...»
Я еще не знала, что в скором времени буду не просто учить эту забавную мову, а поглощать её с упоением, слушая, как она льётся и щекочет язык, как моя любимая газировка в жаркий день.

    Насилу дождались мы к майским праздникам украинскую весточку. На поздравительной открытке с салютом короткое приглашение – приезжайте в гости, живём мы в Донецке на Петровке, подпись – тётя Поля и Нина. Но главное – на открытке указан адрес! Есть куда ехать на Украину!
    В июне тётя Дуся Голышева решила свозить меня в Кунгур попрощаться. Мама не могла ехать, она отрабатывала срок перед увольнением. А мне кажется, мама боялась Кунгура, боялась, что не устоит перед отцовыми слёзными просьбами в родном доме, и тогда мы навсегда останемся на Урале. Многолетнее ожидание юга её истомило.
    В Кунгур мы поехали вчетвером – тётя Дуся, её дочки Галя и Катя, и я. Родной дом обнял меня, как бабушка. Мы с дедом сразу пошли на кладбище. Всё знакомо до мелочей – улицы, дома, брусчатка на дороге перед церковью, вот и бабушкина могилка с голубым деревянным крестом и ноготками, уже скромно цветущими.
   Не знаю, чем занимались в гостевании Голышевы, у нас с дедом был свой распорядок: каждое утро после чая мы шли на кладбище, кланялись бабушке, молча разговаривали с ней, а потом неспешно обходили кладбищенские аллейки, смотрели памятники, проходили кладбище насквозь и спускались по каменистой тропинке с Ледяной горы на нашу улицу. Возвращались к обеду усталые. После обеда спали вместе на дедовой кровати и, испив чаю, опять уходили – «в город».
    Каждый день дед находил какую-нибудь хозяйственную надобность – мы шли её покупать в круглый магазин, гуляли по нашим любимым улицам, не расцепляя рук. Так прошло несколько счастливых дней. Однажды вечером я случайно услышала, как раздраженно говорили о нас с дедом мои тётушки – только, мол, и знают, что на могилку ходить, с сестрами не разговаривают, а Галинка к подружкам даже не пошла поиграть. Действительно, нам с дедом никто не был нужен. С мясом и кровью отдирали меня от деда при прощании на кунгурском вокзале.

    Лето было нерадостным. Мы простились с Кармановыми. Они уезжали первыми в южные края. Елизавета Яковлевна и мама плакали, мы с девочками Кармановыми переглядывались и не ревели – уже большие.
    Дед не выдержал и в конце июля приехал к нам в Пашию. Мама опять плакала, но на уговоры не поддалась и упрямо твердила, что надо ехать на юг ради меня, моего здоровья и будущего. Сгорбившись, теребя хозяйственную старую сумку с пашийскими гостинцами, стоял дед на маленьком вокзальчике совсем потеряный.
Он знал, что больше никогда не увидит нас.

               
Часть третья. Ясеневый городок. 1965 - 1972 годы

     Глава 1.  Катерина

     Черная пыль толстыми слоями лежала на крышах домов, на обочинах дорог, на сухой траве. Черные терриконы нависали над пыльным посёлком. Нестерпимая жара донецкого августа обжигала горло и запылённые лица. Мы с мамой всё время чувствовали себя грязными. Первые дни в Донецке на Петровке принесли тяжёлое разочарование. У мамы началась мигрень. Наглотавшись таблеток, мама уходила с тётей Полей искать работу. Раскалённый ветерок не приносил облегчение, а сдувал с терриконов еще больше пыли.
      Я сидела в маленьком саду на старой табуретке возле бочки с водой, стоявшей «под абрикосой», как говорила Нина, показывая мне свой садик. Она только что закончила школу, учиться больше не хотела, искала работу полегче - «что-то вроде секретарши», говорила она, мечтательно щурясь подслеповатыми глазками. Я изредка жевала упавшие абрикосы и сливы, они скоро приелись и уже не казались диковинкой.
      Один раз мы с мамой съездили в центр Донецка на душном автобусе с потными крикливыми тётками и вонючими пузатыми мужиками. За сорок минут в автобусе не только у мамы, но и у меня закружилась голова. От Петровки до красивого центра Донецка километров сорок будет. Хотя это один большой город, но состоит он из шахтёрских рабочих посёлков, образовавшихся вокруг шахт. Шахты, терриконы, угольная пыль – обычные атрибуты Донецка. Центр с газонами и розами тоже оказался шумным и душным от транспорта. Мы еле вернулись на Петровку уставшими, с головной болью. Мама вечером заплакала, объясняя тёте Поле, почему нам не нравится Донецк. Из цементной пыли мы попали в угольную пыль, а мечтали о чистой, тёплой Украине.
      Тётя Поля – маленькая сухонькая старушка, считавшая, что петровский рынок – центр жизни, которой она была очень довольна, уверяла нас, что мы скоро ко всему привыкнем. А уж если Донецк нам не нравится из-за шахт, то надо бы съездить в маленький городок железнодорожников, там уж точно нет угольной пыли.
      Городок железнодорожников имел непонятное название – Ясиноватая, ехать туда надо двумя автобусами – сначала сорок километров до центра, потом пересесть на ясиноватский автобус и ехать еще столько же, словом, путь неблизкий. Рано утром мы с мамой тронулись в путь по холодку.
      Уже полузадушенные, мы вывалились из автобуса в Ясиноватой. Воздух свежей волной омыл нас, не пахло горькой донецкой дымкой, не стояло над головой горячее марево. Мы впервые за несколько дней полной грудью вдохнули чистый воздух.
 
      Мы решили, что надо остаться в Ясиноватой во что бы то ни стало, хотя и далековато от родственников.  Тётя Поля советовала спрашивать у торговок на местном базаре, уж они-то точно знают всех в маленьком городке, кто держит квартирантов.
     Местный рыночек  оказался  почти пустым, но одна из торговок всё же рассказала, что слышала, как Катерина-проводничка искала квартиранта, а живет она недалеко от базара, но номер дома она не знает. Мы вышли на указанную улицу, тенистую и прохладную от старых деревьев, но почти пустую –  и спрашивать некого.  Мама была полна решимости и постучала в чьи-то высокие ворота, услышав за ними голоса. В воротах появился седой старик. На мамины вопросы, долго помолчав и успев нас внимательно рассмотреть, он произнёс: «Вот Катеринин дом, рядом с моим, вам повезло, она дома сегодня, не в поездке.»
      Поблагодарив старика, мама уже смелее застучала в ворота соседнего дома. Раздался грозный рык и оглушительный лай, собака бросалась на ворота. Мы в страхе отступили, мама схватила меня за руку, заслоняя собой. Мы отошли подальше к дороге и стояли в нерешительности. Никто не выходил. Мне показалось, кто-то смотрит на нас сквозь дрогнувший тюль в крайнем окне. Наконец раздался женский голос, громко приказавший собаке: «Дружок, у будку!» Недружественный Дружок смолк, калитка приоткрылась, и показалась упитанная красавица с черными растрёпаными волосами. Мама осторожно подошла поближе, держа меня за руку, поздоровалась и сказала, что мы хотели бы снять комнату.
      Дружок опять отчаянно рванул с лаем к калитке. Тётенька сказала: «Погодь, собаку закрыю, ничого нэ чую». Калитка закрылась, Дружка поволокли к будке и заперли, раздавался глухой собачий рык. Калитка открылась: «Проходьтэ!» Осторожно сторонясь собачьей будки, мы вошли вслед за хозяйкой в дом через чистое высокое крыльцо и веранду. Прохладой и чистотой дохнул дом. Катерина усадила нас в кухне на табуретки и стала расспрашивать, мешая русские и украинские слова. Мама отвечала спокойно и обстоятельно, лишь слегка заминаясь, если не понимала вопрос и уточняла его по-русски.
     С каждой минутой Катерина мне нравилась всё больше. Она была явно старше мамы, но я сразу увидела, что Катерина – красавица. Разговаривая, она наспех причесала черные пушистые волосы, ловко закалывая их без зеркала в высокий узел. Её огромные серые глаза, обрамлённые густыми черными ресницами, внимательно всматривались то в маму, то в меня. Она задавала прямые короткие вопросы. Пухлые губы красиво изгибались, стоило ей слегка улыбнуться. Точеный носик, матовый оттенок светлой кожи, легкие лучики у глаз. Полнота не портила Катерину, а украшала, двигалась она легко и проворно.
     Видимо, и мы с мамой Катерине понравились сразу. Она показала нам маленькую спаленку слева от кухни. В комнате стояла одна голая односпальная кроватка с металлической жесткой сеткой и табуретка, на окне тюлевая занавеска до пола и больше ничего не было. Катерина объяснила, что искала одного квартиранта, на семью или на мать с дочкой не рассчитывала и другой мебели у неё для нас нет. Поселяться предложила немедленно, «лучче завтра з утрэчка, тому що у поиздку на Кыив». Мама тут же согласилась и пообещала завтра в десять утра прибыть с вещами. Простились дружески.
    Отойдя от дома подальше, мы с мамой радостно обнялись и чуть не вприпрыжку помчались к автобусной остановке.
- Ясиноватая нам понравилась и комнатку нашли отличную, - рапортовала я тёте Поле и Нине. Они тоже обрадовались, ведь мы избавили их от лишних хлопот.

    Ровно в десять мы стояли перед домом проводнички Катерины в Ясиноватой. Она вышла на стук, закрыв  недовольного Дружка в будке. Катерина недоуменно смотрела на нас.
-  А дэ рэчи?  Рэчи дэ? - повторяла она вопросительно. Мы с мамой не понимали её.
- Оце и уси ваши вещи – одын чимадан? Меблив нема? Ничого бильше?-  Мы с мамой недоуменно молчали, я прижалась к маме, чувствуя, что Катерина почему-то недовольна нами.
- Ой, лышенько-лышенько, одын чимадан та донька за руку, ничого нэмае! - услышала я жалость в её голосе. У нас отлегло от сердца, а то мы уж испугались, что Катерина нам откажет.  Она стояла перед нами уже одетая в черную узкую юбку и форменную голубую блузку проводницы, передала маме ключи от дома, велела Дружка накормить часов в шесть вечера.
- А зараз хай сыдыть у будци та звыкае, - с этими словами она закрыла за собой калитку.
    Мы остались в доме одни на два дня.
    Хозяйство Катерины было маленькое, рассчитанное на двоих человек, детской комнаты в доме не предусматривалось даже при строительстве этого нового домика. Центром  - большая кухня-столовая, из неё вход без дверей влево – в спаленку, прямо – в гостиную. Только постояно раздвинутые плотные занавески отделяли их от кухни. Поскольку дверей не было, мы с любопытством заглянули в гостиную. Комната на два окна на улицу, в центре круглый стол под красивой тяжелой скатертью, слева пышная кровать с ковром, справа большой полированый платяной шкаф, за ним в углу трюмо, а в простенке между окнами – полированный сервант с хрусталём – гордость хозяйки. Полы везде голые, выкрашенные в тёмно-коричневый цвет, чистые. Обе комнаты отапливались кухонной печью.
«Хорошо у Катерины, - завистливо вздохнула мама, - нам бы с тобой такой домик. А пока давай готовить ночлег.»
      В мамином небольшом чемодане для ночлега находились две белоснежных простынки, две вышитые наволочки, один пододельяник для кровати-полуторки и моё сокровище – подушечка-пуховка, которую еще для грудной внучки нащипала бабушка. Пуховка была волшебная: если на неё надеть большую наволочку, она превращалась в большую подушку, а если запихнуть пуховку в маленькую, то она  вспухала комочком и всё равно была пушистая-душистая, пахла бабушкой и приносила приятные цветные сны. Мне исполнилось десять с половиной лет, и уже десять лет я не расставалась с моей пуховицей, поэтому первое, что укладывала в чемодан мама при переезде – моя пуховица, собраная в небольшой комок в угол чемодана. Но и пуховка не спасёт от жесткой сетки из толстой проволоки на голой кровати. Подостлать нам нечего, и мы пошли покупать матрасик.
    Ясиноватский рынок находился совсем близко. Круглая асфальтированная площадь, где по центру стояли деревянные крытые ряды, а по сторонам одноэтажные магазинчики. В одной из лавочек мы обзавелись полосатым ватным матрасом, прикупили маленькую кастрюльку, две тарелки, две чайные чашки и по паре ложек и вилок. Довольные покупками, вернулись в дом. Дружок злобно погавкал в запертой будке при нашем возвращении, и мама не решилась его выпустить.
    Маленьких матрасов в хозяйственной лавочке не оказалось, поэтому наш новый широкий матрас свисал с узкой кровати, но мама нашла выход – отодвинула кровать от стенки. Застеленная свежим белым бельём с вышитой пуховицей наша кровать превратилась в приличный ночлег.
    - Теперь пошли добывать еду, - скомандовала мама повеселевшим голосом, и мы опять побежали на рынок. Мы купили по килограмму макарон и рису, двести граммов вареной колбасы и у торговки на почти опустевшем рынке последние две поллитровые банки ряженки. «Ряженка» - новое слово и новое для нас блюдо. Когда мы распробовали ряженку, то изумились: жирная сваренная простокваша оказалась очень вкусной, с пеночкой.
   Отдыхать после обеда нам некогда, надо искать работу, пока нам везет, - решила мама. Ни в одном из магазинчиков рынка – ни в хозяйственном, ни в гастрономе, ни в мебельном, ни в одежде – продавцы не требовались. Мы перешли дорогу и прочитали вывеску на высоком зелёном здании  – мукомольный завод.  В действительности пахло почему-то хлебом, а не мукой, пока мы искали в длинных коридорах отдел кадров. Там маме сказали, что счетные работники не нужны, а нужны грузчики. Тоненькая мама явно не подходила на такую работу.
    Мы пошли в сторону центра и на углу увидели крошечный книжный магазин с деревянным высоким крыльцом. О, как я соскучилась по книгам за последнюю неделю. Я потащила маму за руку в магазинчик, едва увидев за пыльным окошком выгоревшие витринные книжки. В магазинчике никого не было. Вытертые деревянные половицы скрипели. Казалось в полумраке, что и высокие книжные полки по стенам сейчас в ответ заскрипят, настолько старыми они были. Из-за деревянного прилавка выглянула голова без туловища. Низенькая толстая старушка даже не встала при нашем появлении. Я вертела головой, разглядывая с наслаждением книжные ряды и витрину с ручками, акварельными красками и цветными карандашами, и уже предчувствовала, что магазинчик будет моим любимцем.
   Для приличия мама спросила про работу. Старая, как весь магазинчик, продавщица отвечала на прекрасном русском, посоветовала маме обратиться в управление орса, объяснила, как добраться до него – надо пройти через маленький парк и дальше в сторону вокзала. Продавщица не улыбалась, не казалась приветливой, но серьёзно и внимательно общалась с мамой, говорила не спеша. Мы пока ничего не купили и только поблагодарили старушку за совет, но, когда шли по парку, мама сказала «какая удивительная старушка». - «Ага, как волшебная говорящая голова»,- согласилась я.
    В отделе кадров загадочного орса маме предложили работу контролёра-учётчика по продаже товаров в кредит, но, поскольку главного бухгалтера не будет еще четыре отпускных дня, а решает только он, то отложили разговор о трудоустройстве до следующей недели. Немного опечаленная, мама вышла из управления.
    На черной мраморной доске возле двери было написано – ОРС-НОД – 3 Донецкой железной дороги.  Мы стояли перед вывеской и соображали, что такое НОД -3.  ОРС мама мне расшифровала – отдел рабочего снабжения, про Донецкую железную дорогу было понятно, а вот НОД-3 так и осталось пока тайной, а спросить мама постеснялась.
   День клонился к вечеру. Усталое солнце грело вполсилы, устали и мы, вернулись домой. Время кормить Дружка, который всё также недовольно гавкал и подвывал в запертой будке. Мы обдумывали ход действий – как накормить собаку и при этом самим остаться не съеденными. В одну пустую оловянную миску мама налила свежей воды. Дружок завыл  - хотел пить, бедный. Мама ласково и жалостливо приговаривала. В другую пустую миску мама вывалила из кастрюльки остатки борща с куском мяса, как велела Катерина. Дружок забился в крепкой будке. Мама быстро вытянула руку, сдвинула щеколду и вспрыгнула на крыльцо. Я опасливо смотрела с веранды, как распахнулась толстая дверца на железных петлях, выскочил здоровенный черный пёс и стал жадно лакать борщ. Мама зашла в дом, закрыла дверь на ключ и все задвижки и перевела дух: «Ну, на сегодня всё! Справились!»
    Мы допили ряженку с булкой на ужин и тесно улеглись. Видимо, я провалилась в сон мгновенно и вынырнула из него на следующий день ближе к полудню, как со мной бывало после потрясений. Солнечный свет вливался в кухню. С веранды я увидела, как мирно дремал Дружок возле будки, а мама ходила возле грядок на огороде. На подоконнике весело и ехидно посматривал на меня ванька-мокрый, присыпанный свежей землёй. Мама и на рынок успела сбегать за вкусной ряженкой. Когда я вышла на крыльцо, Дружок только приподнял голову и лениво шевельнул хвостом. «Привет, Дружок!»- тоже поздоровалась я и шмыгнула в огород. 
    Какое упоенье бродить по августовскому украинскому огороду с садом!
Красные крупные помидоры сразу приковывают взгляд, их кружевные листья уже не украшают толстые корявые стебли, а пожухли и прячутся, стыдясь некрасивой старости. Некоторые хозяева порой обрывают помидорные листья, а у Катерины на помидорной грядке они остались. А вот шпалера с огуречными плетьми, уже пожелтевшими, и лишь местами под большим листом прячется скрюченный горьковатый огурчик. Всё еще свежа кудрявая прическа моркови, уже наполовину вылезшей из земли, словно красавице тесно в её корсаже. Более скромная свёкла тоже выглядывает из-под тёмных своих листьев, выставляя припылённый бочок. Раскинулись и созерцают огород жёлтые луковицы под засохшими запорожскими чубами. Каждая луковица важно поглядывает и строит из себя пана Цибулю.   Картошка укрылась от жары полегшими и полувысушенными стеблями в дальнем краю огорода, кое-где уже с подкопами. В углу над ней растет абрикоса женского рода, как здесь говорят. Её рыжие плоды падают на картошку и никому почему-то не нужны, кроме меня. Я с уральским аппетитом глотаю их сочную мякоть, вонзаясь зубками прямо в запылённый пушистый бочок. Мама не возражает, а сама поднимает с земли и с таким же наслаждением съедает абрикос. Потом мы переходим под развесистую грушу, подбирая с земли упавшие плоды её. Каждая грушина весом грамм в двести. Из лопнувшего от паденья бока сочится изумительного вкуса сок. Густо кружатся осы, соперничая с нами. Мы поднимаем несколько груш и оставляем поле боя за осами, а сами садимся на крыльцо не в силах уйти от прелести огорода. Я разглядываю грушу. Её тонкая кожица из разных оттенков – от светло-зелёного до нежно-жёлтого, переходящего в розовое пятнышко. Тонкие жилочки ползут по коже груши, словно питая её грушевой кровью. Даже откусить жалко такую живую красоту да и я уже насытилась абрикосами и первой грушей. Пусть полежат на тарелке в веранде эти сокровища.
     Мы любуемся огородом, слушаем дыханье и слабый шорох сада, далёкие и редкие голоса соседей в соседних садах за высокими заборами. Солнце всё сильнее припекает наши голые ножки, которые мы вытянули на ступеньках крыльца. Покойный час перекрыл всю суматошную предыдущую неделю.
    Потом мама ушла варить на обед рисовый супчик с колбасой, ведь грушами сыт не будешь. Дружок дремал в тени будки, а я размышляла на солнечном крылечке. Такого сильного солнца и столько прекрасных цветов, как на Украине, я не видела никогда, это правда. Только здесь всё другое - и бледно-синее небо, и сам горячий воздух, и запах нагретой земли с огорода - не такое родное, даже чужое, как в другой стране. И всё совсем не так, как у Гоголя. К сожалению.
     За обедом мама сказала, что не будет искушать удачу, а вдруг повезет и главный бухгалтер примет её, поэтому искать другую работу пока не пойдём, а вечером польём огород. Завтра утром приедет Катерина, поговорим с ней, что дальше делать. На том и порешили. Мама заснула, вытянувшись на кровати. Она ничего мне не сказала, но я поняла, что ночью мама не спала совсем, скорее всего из-за тесноты на односпальной кроватке.
    В кухне у Катерины в углу стояла этажерка с толстыми книгами. Я решила пересмотреть их и выбрать что-нибудь для себя почитать. Многие книги стояли с цифрами подряд и в одинаковых обложках. Авторы с нерусскими именами, дотоле не известными мне – Золя, Мопассан, Диккенс, Драйзер, Манн. Детских книг не было ни одной. Я выбрала Эмиля Золя «Деньги» и уселась с книгой на горячем крылечке, с головой нырнув в другую жизнь в далёкой стране – Франции.

   Свет постепенно угасал, меняя краски на нежно-розовые и почему-то бирюзовые, которые тоже постепенно пропадали или переходили в сиреневые полосы, пахнущие свежестью. Земля темнела. Казалось, на грядках все существа укладываются спать в полной тишине. Ни ветерка. Странный безмолвный закат. Замерев, я всматривалась, вслушивалась и внюхивалась в чужое бытие. Шлёпаются груши, даже не простонав от падения. Вздыхает сонный Дружок. Вот он встал, зевнул, потянулся, поволок цепь по щебенке двора, запылил. Собачий запах достиг меня, я тоже встала. И сейчас же за глухим забором раздался железный скрип, плюханье воды, тяжелые шаги и вздохи. Старик-сосед вышел поливать свои грядки.
    У стены белёной избушки с окошком, которую мы с мамой приняли за симпатичный сарайчик, стояли две крашеные железные бочки с водой. Ржавая лейка с отломаным носиком приткнулась между ними. Я набрала воды в лейку и двинулась с ней к морковке – мне показалось, что морковкины оранжевые бока совсем засохли. Земля жадно глотала и тут же высыхала, лишь слегка темнея. На морковкину грядку потребовалось несколько леек воды. Впечатления, что морковке достаточно воды, у меня не было, но всё же я решила перейти на свёклу. Свёкла росла пореже, я поливала её более целенаправленно – под самые корешки, приговаривая «ну, вроде бы напилась, скажи, свёкла...» Свёкла молчала, стряхивая с листьев капли. «Ладно, пей, еще одну лейку принесу », - согласно проговорила я совсем негромко. Потом перешла к грядке с диковинными садинками – кустики тоненькие и низкие, а на каждом висит по два-три китайских фонарика, у нас такие стеклянные фонарики на новогодней ёлке висели в Кунгуре, а тут вдруг живые – зелёные, с чуть желтоватыми бочками.
«Что за дивные садинки, как вас звать-то?»- спросила я у них, присев перед ними на корточки. И вдруг услышала смешок. Оказалось, старик-сосед смотрел и слушал меня, выставив полголовы через высокий забор. А я его совсем не замечала, уверенная, что меня никто не видит и не слышит. Я смешалась. Полголовы исчезло. Я пошла в дом сказать маме.
     Мама крепко спала. Я не стала её будить. Осторожно с высоты крыльца осмотрела весь забор по периметру.  Со всех трёх сторон никаких голов не торчало. Забор стоял плотно из высоких некрашеных досок. С соседних участков не слышно никаких звуков, и только совсем далеко глухо стучал поезд. Воздух темнел прямо на глазах.
    Я решила продолжить поливку. Уже не разговаривая с растеньями, старательно полила помидоры, даже под огуречные плети вылила по лейке. Справа у забора росла цветочная полоса – рыжие, твердые на взгляд цветы с резными красивыми листьями на крепких коротких ножках. Цвет от ярко оранжевого до светло-коричневого с крапинками, сочный, яркий, прекрасно видимый в наступающей темноте. Запах от цветов шел пряный, как горчица и перец пахнут на пельменях. Такой, присевшей на корточки перед горчишными цветами, нашла меня мама в огороде. Она увидела, что я вычерпала почти полностью обе бочки, грядки дышали свежестью и, обняв меня, поцеловала в голову - «молодец!» Но как зовут горчишные цветы, мама тоже не знала. О китайских фонариках сказала, что похоже на перец, но точно она не знает, никогда не видела.
     Посидев еще недолго на крылечке, послушав, как жевал свою вечернюю порцию дружелюбный теперь Дружок, посмотрев на темное небо со светлой полоской на западе, мы пошли в дом ужинать и спать.

     Всё утро мы с нетерпеньем ждали Катерину. Только в полдень скрипнула калитка, и Катерина, тяжело и медленно ступая, низко волоча две раздутые сетки, зашла в дом. Мы вышли её встречать на веранду и поздоровались. Катерина, отдуваясь, поставила поклажу в угол, посмотрела на нас, словно не узнавая:
- А- а-а, дивчатка, я дви ночи нэ спала, ничого нэ соображу, ой, лышенько, як же я втомылася!
    Тут же на веранде она начала снимать свою форменную голубую блузку, сбросила туфли. Мы ушли в свою комнатку. Было слышно, как умывалась Катерина, тяжко вздыхая ой, лышенько-лышенько, звякнула кастрюлькой на веранде. Что-то жуя, заглянула к нам в комнатку, сказав «усэ пизнишэ, а зараз спаты до ночи» и, вздыхая своё лышенько, тяжело заскрипела кроватью.
    Делать нечего, мы подчинились и, тихонько выбравшись из дома, пошли в магазины на рынок. Мама решила купить себе кровать в мебельном магазине, хотя денег у нас оставалось немного. Мы еще утром подсчитали свои ресурсы и обговорили, на что их будем тратить очень экономно и расчетливо. Мама аккуратно написала списочек с распределением денег на предстоящий месяц и сказала, что в лучшем случае она получит аванс не раньше середины сентября. А приехали мы на Украину всего с сотней в кошельке.
   Мы присмотрели в мебельном кровать-полуторку с мягкой и мелкой сеткой за 16 рублей, но купить мама не решилась, потому что нам вдвоем не дотащить кровать до катерининого дома. Надо просить на помощь Катерину. Зато купили для меня школьную форму. Шерстяное коричневое платье с воротником-стойкой нам понравилось обеим и подошло по размеру.
    До ночи так до ночи – мы медленно гуляли по городу, перекусив жареными пятикопеечными пирожками с ливером. Пришли домой уже в сумерках, решив, что Катерина должна уже выспаться. И правда, она сидела в кухне и с аппетитом ела красный горячий суп из глубокой тарелки.
- Сидайтэ, дивчатка, борщ зварыла, - Катерина легко вспорхнула и налила нам по тарелке борща, несмотря на мамины возражения. Мы пристроились и с аппетитом слупили всё до донышка, нахваливая душистость капустного супа с горчайшим перцем и жирными кусками свинины. Сначала мама обеспокоенно пыталась объяснить Катерине, что у меня больная печень и как бы мне не стало плохо из-за жирной свинины, которую мне не советовали есть врачи после желтухи. Я молча лупила вкусный борщ, Катерина засмеялась: «Дывы, як дытына исть, значить, нэ врэдно. Иж, сэрдэнько!» Мы легко сдались и наелись изумительного катерининого борща.
   И сразу начались расспросы-разговоры. Мама рассказала о предложенной работе учётчиком в магазине. Катерина рассмотрела мамину трудовую книжку, заметила в ней не только учетные должности и многолетний стаж, но и поощрения за хорошую работу в специальном разделе. Катерина покивала головой и сделала вывод, что на работу-то возьмут, но вот только платить будут мало, а расходов предстоит много -   «у вас ничого немае, усэ трэба купуваты, тому краще итить проводнычкой, як она, и заробляты на дытыну». Мама в ужасе посмотрела на Катерину и объяснила, что не оставит ребёнка одного без присмотра ни на один день. Катерина возражала и говорила, что можно будет ездить в поездки поочередно с ней, надо только договариваться с начальством каждый раз. Мама испуганно мотала головой: «Нет-нет, уж лучше мы будем жить скромно-экономно, но вместе, авось выкрутимся с дочкой как-нибудь».
   Еще решили назавтра «з утрэчка», как говорила Катерина, вместе идти отдавать мамин паспорт на временную прописку, а там видно будет.
   «З утрэчка» Катерина нарядилась в яркое крепдешиновое платье с большими цветами и в белые босоножки. Красиво уложила свои пушистые тёмные волосы в пучок, повыщипывала немного свои черные брови над серыми, сияющими необыкновенным светом и теплом, большими глазами. Лукаво мне улыбнувшись, ярко подвела губы красной помадой, надушилась «Серебристым ландышем», щедро намазав духами и меня.
     Худенькая мама в серо-бежевой новой скромной кофточке и модной юбке-плиссировке выглядела не так эффектно, как пышная и яркая Катерина, но мамина красота казалась особенной. Между двумя красавицами я гордо шла по тенистой улице в паспортный стол.
     Паспортным столом оказалась маленькая комнатушка с барьером и тётенькой в очках, с которой разговаривала по-своему одна Катерина. Мамин паспорт будет готов через три дня, пообещала тётенька, и мы вышли. Катерина отправилась по своим делам, а мы по своим, сговорившись встретиться в мебельном магазине, откуда мама и Катерина вместе донесут новую кровать.
     К вечеру в нашей спаленке мы разместили новую кровать-полуторку с ранее купленным матрасом. Катерина шуршала где-то на чердаке, потом спустилась к нам с новым матрасиком,  двумя одеялами, двумя простынями – все с огромными синими штампами Донецкой железной дороги. Улыбаясь, Катерина ловко принялась застилать односпальную кроватку для меня, приговаривая «ничого не бийтэся, цэ всэ спысанэ, зализныци нэ потрибнэ, а вам згодыться, нэ бийтэся, усэ чистэ, новэнькэ...» Она принесла из своей комнаты стул и поставила у маминой кровати, а мне подвинула табуретку и, удовлетворенно улыбнувшись, вздохнула:
«Ось и влаштувалысь як слид, у кожнои е свое лижко, а зараз сидайте борщу поисты со мной за компанию».
       Катерина наварила вчера огромную пятилитровую кастрюлю борща на три своих выходных дня. Мы дружно поужинали огненным аппетитным борщом, который стал еще вкуснее, настоявшись. Катерина объясняла нам, что в этом-то и весь секрет украинского борща – он должен настаиваться, а готовиться медленно-медленно, по частям, а потом она и маму научит варить борщ по-настоящему, а не по-кацапски.
        Сытые и довольные, мы заснули на свободе в своих кроватках. Резкая боль и внезапная рвота настигли меня на рассвете, я чуть не захлебнулась, но мама спала чутко и сразу вскочила мне на помощь. По чистой белой простынке полились бурые потоки. На шум вышла Катерина, мама бросилась за тазиком, а Катерина, убежав, вернулась с огромным эмалированным ночным горшком и как раз вовремя, потому что кроме рвоты меня сотрясал понос. Через несколько минут очистки, когда обе женщины испуганно и молча смотрели на меня, я, наконец, смогла сказать, что всё прошло, стало уже не больно и не так страшно.
     Умытая, я откинулась на разгромленной постельке совсем без сил. Катерина тяжело вздыхала «бидна дытына, бидна дытына». Потом она осознала, что виной оказался её борщ и завздыхала еще чаще «що ж я наробыла з цым борщом, навищо накормыла биднэ дытя». Мама её успокаивала, что мы сами виноваты, зачем ели, если знали, что нельзя.
     Вскоре у меня поднялась температура, рот пересох и меня сотрясала дрожь. Катерина испугалась и хотела бежать за скорой помощью, но мы с мамой упросили её не спешить, потому что боялись больницы, как огня, боялись, что меня опять упекут на три месяца. Катерина сказала, что соседка слева – врач и побежала к ней. Пришла соседка – врач, посмотрела на меня, подавила живот, всё расспросила спокойно и деликатно, посоветовала питьё - как можно больше – и этим напомнила нам доброго доктора Андрюкова.
   Врач Вера Павловна успокоила всех своим спокойствием и доброй улыбкой, сказала, что желтухи не будет, а это печеночная колика от жирной пищи и всё пройдет. Я, выпив стакан теплой и очень сладкой воды, внезапно заснула.
    Весь день я спала, пила виноградный сок и опять спала. Катерина и мама сидели и шептались в кухне, а вечером Катерина ушла на работу - «у поиздку в ночь и ще на два дни» - уже успокоенная, что всё обошлось: к вечеру дитя съело немного тёртой морковки.
     Катерина не настаивала больше насчет выгодной работы проводничкой для мамы, поняла, как мама трясется за меня и не без причины.
    Через несколько дней мама успешно прошла собеседование у строгого главного бухгалтера и была принята на работу учетчиком по кредиту в орс нод – 3.
На крошечную зарплату.

   Этот случай помог Катерине наглядно и быстро убедиться, что мама была права с постным рисовым супчиком для дочки на обед и утренней ряженкой, что виноград с хлебом – прекрасный ужин для меня, и всё это не от нашего безденежья идет, а диетическое питание необходимо как следствие перенесенных болезней. Катерина никогда больше не спорила с мамой насчет еды, не убеждала меня попробовать вкусненького. А я совсем безразлично вдыхала запахи душистой катерининой стряпни. Катерина готовила себе, как и раньше, борщи, жирные котлеты, фаршированные свиным фаршем перцы и голубцы. Нас поражала катеринина одержимость борщом, который она сразу же начинала варить, как только переступала порог дома после поездки. «Ой, якже я скучила за борщом»,- закатывала Катерина свои выразительные очи.
      А мама варила привычную нам еду: легкие супы с курицей, отварную рыбу, каши, кисель, овощные супчики на сливочном масле, тёрла морковку с яблоком и грушей. Овощей и фруктов в ту осень мы ели много.
     Иногда тётя Катя снимала крышечку с нашей кастрюльки, недоверчиво смотрела на бледную куриную лапшу и, вздыхая, приговаривала: «Заморыла зовсим бидну дытыну». Завтракали мы с мамой в своей комнатке то ряженкой с хлебом, то яичницей, то сосисками. Мама оставляла к обеду супчик в маленькой кастрюльке для меня. Потом мама убегала в свою бухгалтерию, а я садилась на полчасика за уроки, и этого мне хватало, чтобы с ними справиться.
    Когда у Катерины выпадали свободные дни, мы с ней шли в огород, в сараи – угольный и хозяйственный, в летнюю кухню – словом, туда, где нужен зоркий хозяйский глаз, какая-то уборка, что-то переставляли, сдвигали, мыли, терли, при этом ни на минуту не умолкая. Болтали мы с тётей Катей обо всем на свете, она на украинском, я по-русски, и очень подружились. Катерина рассказала о себе: у неё были два мужа, первый муж увёз единственного сына на русский север после развода с ней, а второй муж, с которым они построили этот дом, заболел и умер от рака. И теперь она горькая вдова, а моя мама – соломенная вдова, подчеркнула Катерина, не объяснив оттенков вдовства. Когда я спросила у мамы разъяснений, мама засмеялась: «Это значит, что Катерина - настоящая вдова, а я – липовая.» Вот и пойми этих женщин – то соломенная, то липовая. 
               
                Глава 2. Первая школа в ясеневом городке

     Когда я поправилась после приступа печени через несколько дней, мы с мамой пошли записываться в школу. До начала занятий 1 сентября оставалось мало времени.
Секретарь записала в толстую книгу учета данные наших документов, сказала, что меня записали в 4-А класс, а линейка первого сентября будет в восемь утра. На этом вся процедура записи в школу закончилась.
    Довольные знакомством со школой мы пошли покупать школьные принадлежности, но не в маленький книжный магазинчик, а в большую «Радугу» на центральной площади. Мы возращались домой, но мне еще захотелось зайти в маленький книжный на углу. И вот мы прошли парк, вышли на улицу, где на углу стоял магазинчик и … не нашли его. Мы прошли до следующего квартала, но и там на углу магазинчика не увидели. Мы недоуменно оглядывались. Мама стала объяснять, что, возможно, в первый наш день в Ясиноватой, когда мы в него заходили, мы еще плохо ориентировались и наверно спутали улицы, потом найдем.
     Первого сентября в раннее, свежее утро мы с мамой пришли в школу. Белые фартуки и банты у девочек, белые рубашки у мальчиков, красные галстуки у пионеров, разноцветные букеты – и всё это на фоне зелёных улиц и парков с желтеющими деревьями и начавшимся листопадом – настоящий праздник, хотя и без музыки. Мы нашли в саду строящиеся классы по периметру школьного футбольного поля, нашли 4-А класс и нашу старенькую учительницу, познакомились.  Дети подходили, выстраивались парами сами, а меня учительница пристроила к высокой девочке, сказав ей: «Оля, присмотри за новенькой, чтоб не потерялась». После линейки мама убежала на работу, чтобы не опоздать, а мы пошли в класс.
      Класс был светлый, с высокими потолками, большими окнами, на первом этаже. В классе Оля села на свою парту рядом с другой девочкой, а я остановилась у доски. Шумно рассаживаясь, дети на меня смотрели мельком, никто еще не подошел ко мне познакомиться. Я сама подошла к первой парте к девочке с темными пушистыми волосами и круглым улыбчивым личиком, сказала, что меня зовут Галей и я – новенькая. Девочка засмеялась в ответ и сказала, обернувшись к другой девочке с кудрявой головкой - «слыхала, Алла, она новенькая, как будто мы дуры и не догадались. А место у меня на парте занято, стой у доски», - грубо проговорила девочка, и обе засмеялись. Оторопев, я отступила к доске и стала разглядывать одноклассников. Девочек было большинство, все нарядные, громогласные, вертелись вокруг своих парт, смеялись, болтали, изредка поглядывая на меня. Мальчики, сгрудившись кучкой в конце класса, тоже шумно общались, толкались, как все мальчишки.
      Наконец-то раздался звонок, все бросились к своим местам, а в класс вошла учительница с букетами. Она сложила цветы на стол и сразу тяжело села. Я стояла у неё за спиной. Учительница велела девочке (фамилию я не поняла) пересесть на последнюю парту, а мне сесть на её место - «рядом с Таней Фидчун». Таня Фидчун смотрела на меня спокойно, но до конца первого урока не промолвила ни слова. Первым уроком шла арифметика. Екатерина Андреевна велела открыть учебник и тетради, и мы стали решать первые примеры нового учебного года. Я писала и решала быстро, поэтому успевала заглянуть в тетрадку новой соседки. Таня выводила цифры медленно, но они все равно у неё получались кривыми и мелкими, а над ответом она долго думала и цифры ответа писала еще меньше и тоньше. Один ответ у неё получился неправильный, я показала ей свой, и Таня, ни секунды не сомневаясь, молча исправила цифру на мою. На первой перемене она убежала из класса.
    Я тоже вышла в школьный коридор, где уже бегали мальчики и орали изо всех сил. Так у нас в пашийской школе носился один Вовка Паравышный. Мне стало грустно и я вернулась в класс. Наша парта стояла в середине первого ряда у окна, из которого была видна клумба с цветами и желтеющие деревья школьного парка. Цветы издали приветливо улыбнулись мне.
    Второй урок русского языка мы посвятили молчаливому переписыванью длинного упражнения из учебника. Таня Фидчун писала мелким почерком, но я увидела несколько ошибок и молча показывала на них, стараясь сделать это незаметно для других и для учительницы. Таня молча исправляла. По звонку она дружелюбно посмотрела на меня и сказала тихим голоском: «Побежали быстрее в туалет, а то мест не будет, когда старшеклассницы спустятся.» И мы помчались в туалет в конце коридора. И, правда, мы успели еще вовремя сделать свои маленькие дела, потому что толпа старших девочек ворвалась в туалет, шумно разговаривая. Но вымыть руки нам уже не удалось, какая-то крупная девица брызнула на нас: «брысь отсюда!»
    «Вот так всегда,- тихо жаловалась Таня в коридоре,- прибегут эти большие дуры и уже не пробиться ни в туалете, ни в буфете. Ты в буфет или с собой?»
      Мама положила в портфель грушу и булочку, значит, с собой. Мы вернулись с Таней в класс, взяли свои кулечки и вышли на школьный двор. Скамейки были заняты большими девчонками и мальчишками, а публика поменьше уже сидела на кирпичном широком заборе, удобно низком и длинном. Мы нашли свободное местечко на заборе, дружно поделили мою булочку, съели грушу и пощипали танин виноград немытыми руками. Тёплое утро постепенно переходило в жаркий солнечный день. Мы погуляли по аллейкам. Таня рассказала, что после школы сразу побежит на тренировку в свою спортивную секцию. Таня занималась гимнастикой уже несколько лет. «А ты отличница?- спросила она. Я покивала головой. - Сразу видно»,- протянула Таня.
     Третий урок – украинская мова – начался тем, что наша учительница всё объясняла на украинском языке, мы выполняли украинские упражнения. Многие слова были непонятные сначала, но быстро доходили, как только я начинала читать их в учебнике. С упражнением я как-то справилась. Екатерина Андреевна сидела все три урока, не вставая с места.
     На четвертом уроке учительница даже не разговаривала, она вызвала к столу кудрявую девочку Аллу и сказала, что сегодня Алла Клейнер начнет читать новую интересную книгу - «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Алла обвела серьёзным взглядом класс, уверенно показала нам обложку книжки, сказав «смотрите, какая толстая книга», и низким голосом начала чтение. Читала она выразительно, достаточно громко и артистично. Первая длинная глава закончилась, Алла тут же объявила следующую, показала издали картинку и без устали продолжила чтение.    
      Екатерина Андреевна сидела, полузакрыв глаза. Мы все внимали молча, некоторые даже не шевелились, как мне показалось. Но белобрысый мальчик на первой парте перед учительским столом уже на середине урока начал оборачиваться, низко наклоняясь, и смешно строил рожицы классу. Раздавались тихие смешки. Я с удовольствием смотрела на его подвижную мордочку с голубыми глазками, но смешнее всего была его аккуратная челочка абсолютно белых волос и белые бровки над голубенькими хитрыми глазками.
«Солома, не смеши класс», - учительским тоном сказала чтица Алла, сурово взглянув на мальчишку. Я тихонько прыснула. Алла недовольно посмотрела на меня, но продолжила ровным голосом чтение. Екатерина Андреевна ничего не сказала. Зато в конце урока Екатерина Андреевна объявила, чтобы мы не забыли, что завтра занимаемся во вторую смену с часу и, попрощавшись, сразу ушла, едва прозвенел звонок.
     Про вторую смену я не знала, нам с мамой при записи в школу не сказали, а сейчас и спросить не у кого, все, как бешеные, ринулись из класса. Домой я возвращалась в полном недоумении и одиночестве. Зато дома меня ждал сад-огород, который я уже полюбила всей душой. Я обошла его, поговорила с чернобрывцами, выбрала себе упавшую грушу и села на крылечке читать Золя. 
     На закате вернулась с работы мама, и я, выпалив главную новость про вторую смену, начала свой подробный рассказ о событиях первого школьного дня, как у нас было принято после разлуки. Мама обрадовалась второй смене, потому что я – соня и зимой это к лучшему. Домой уроков еще не задали, и мы в сумерках спокойно поливали огород, наслаждаясь свежестью вместе с растениями.
    Утром мама перед уходом на работу заплела мою длинную косу, по ходу давая указания насчет обеда перед школой, и я досыпала уже причесанная до десяти. Солнечное утро сияло, шелестело сухими листьями и звенело голубым небом, когда я вышла в сад. Как здорово, теперь у меня много свободного времени – целое утро и целый вечер в саду! Определённо, вторая смена - это великолепно!
    Второй и все последующие школьные дни до конца учебного года прошли по тому же порядку. Сначала арифметика, потом русский, потом украинская мова, потом Алла Клейнер читала нам вслух книгу, даже если перед новым годом мы вырезали снежинки на уроках труда или на уроках рисования что-то потихоньку рисовали в своих альбомах. Уроков физкультуры у нас не было. Екатерина Андреевна тяжело ходила и сидела на стуле все уроки, не подходя ни к кому. Я не помню, чтобы она разговаривала с учениками о чем-нибудь, кроме как у доски с примерами или упражнениями. Она была спокойна, но холодна, вероятно, устала. Екатерина Андреевна оказалась полной противоположностью тёплой, участливой Елизавете Яковлевне, которая даже на переменах, обняв кого-нибудь за плечи, могла утешить или пошутить. Иногда мне так хотелось посмеяться над забавными фамилиями одноклассников: оказалось, что Солома – это не кличка, а фамилия, худенькая Оля носила фамилию Богатырь, а у красивого смуглого мальчика фамилия - Алёша, хотя его звали Толиком. И никто не смеялся над ними.
    Половина нашего класса училась в музыкальной школе. На переменах девчонки только об этом и говорили. Музыкалка для них явно важнее этой школы. Таня Фидчун увлеченно занималась спортом, а училась слабо, в основном на тройки. Четверки стали появляться у ней в диктантах, потому что мы с ней отработали свою технику предотвращения ошибок: я чувствовала контрольный трудный момент, когда можно сделать ошибку, и толкала Таню, она замедляла писанину и смотрела на моё слово, потом дописывала правильно своё. После уроков Таня неслась на тренировку, которая была для неё главнее всего в жизни.
    Из школы домой мы стали ходить вместе с одноклассницей Наташей Еферчук. Их угловой дом за парком утопал в зелени, а сад, как море цветов. Мама Наташи даже продавала лишние цветы на рынке. Наташа рассказала, что в прошлом году в третьем классе Алла Клейнер читала на четвертых уроках толстую интересную книгу - «Волшебник Изумрудного города» про девочку Элли и её друзей, все уже привыкли к чтению Аллы, вот почему в этом году она читает продолжение этой книги – тоже про
девочку Элли, и всем интересно.
    Я записалась в школьную библиотеку, но «Волшебника Изумрудного города» мне не дали, библиотекарь сказала - «на руках». В школьной библиотеке я выбирала   книги самостоятельно, правда, в коробах для младших классов, потому что строгая библиотекарша не разрешала подходить к стеллажам с книгами для старшеклассников, отгороженными деревянным барьером.
    Дома я продолжала читать взрослые книги с катерининой этажерки. В основном по утрам. Уже и «Нана» Золя, и «Милый друг» Мопассана мной были прочитаны, когда однажды зимой Катерина застала меня за чтением «Жизни» Мопассана и пришла в ужас.
- Ой, лышенько,- запричитала Катерина,- та хиба ж можна дытыни читаты такэ! Цэ погана кныга, развратна,- она забрала у меня книжку и брезгливо, двумя пальцами, запихнула её на этажерку, всем своим видом показывая, какая плохая книга, да и я не лучше. Я смеялась, а Катерина хмурилась:
- Та що ж за дытына така, читае доросли кныжкы ще й рэгочэ, а маты не знае, що дочка читае. - Вечером досталось на орехи и маме. На этом Катерина не успокоилась, а вскоре подарила мне большую синюю книгу в твердом переплёте на украинском языке - «Модри Камень» Олеся Гончара - со словами «ось ця кныга добра, читай, сэрдэнько мое, и мэнэ згадуй».
     Ой, згадую тебя, милая тётя Катя, никогда не забуду твоё доброе сердце, твою певучую речь, которая легко ложилась на память, постепенно приживляя нас к чужой земле.

     В конце декабря  мы с мамой получили страшный удар – телеграмму о смерти дедушки. Такое горе и потрясение трудно пережить даже в родной семье, а тут на чужбине, далеко от родного дома. Мы с мамой так ревели и рвались домой, что, пожалуй, и уехали бы немедленно, но Катерина была с нами в тот вечер и принялась нас утешать да уговаривать, сама плача и вытирая свои серые прекрасные глаза.  Маму, разумеется, удержали долги – ведь она только что оформила кредит на зимние пальто и сапоги для обеих. Хоть и теплая осень стояла, да и туманный декабрь еще был без снега, но холод есть холод, без зимних вещей на Донбассе не прожить. Как и положено, через три месяца работы мама имела право на кредит, чем и воспользовалась, и мы купили теплые вещи как раз к нашим декабрьским дням рождения, как подарки. А тут такое горе! Маме исполнилось тридцать два года, а мне одиннадцать, когда мы потеряли дедушку. Острое чувство одиночества сблизило нас еще больше. Дни были настолько горькие и тяжелые, что долго не проходила боль. Дедушка умер 25 декабря 1965 года. Поминаю раба божьего Михаила в этот день.
Новый год и каникулы прошли тоскливо, да и потом мы с мамой тосковали и частенько плакали, обнявшись. Что и говорить, приживались мы тяжело.
   
     Украинскую книгу Катерина купила для меня в Киеве, а когда я спросила её про книжный магазинчик где-то здесь поблизости, который мы с мамой никак не можем найти, Катерина убежденно сказала, что «поблызу нэмае, а е тилькы на соцгородке, цэ далэко, трэба на автобуси ихаты». На мои слова, что мы заходили в какой-то магазин совсем близко, даже, может быть, на нашей улице, Катерина отрицательно вертела головой и говорила, не знаю, не может быть, хотя сама объяснила, что живет в Ясиноватой не всю жизнь, а родом из села под Авдеевкой, так и не всю Ясиноватую знает. Я успокоилась от её слов, значит, есть надежда найти таинственный книжный магазинчик, который я часто вспоминала почему-то. Но ни Таня, ни Наташа про маленький книжный ничего не знали. Всё-таки странно это. Изредка в поисках таинственного магазинчика я бродила по ближним улицам, останавливаясь на углах и приглядываясь. Нет, пока ничего похожего.

                Глава 3 . Азовское детское море

    На работе маме дали профсоюзную путевку в пионерский лагерь «Буревестник» на Азовском море в июньскую смену.  Уезжать от сада с огородом не хотелось, но море я никогда еще не видела и обрадовалась. Лагерь от железной дороги, поэтому ехали мы без родителей в специальном пионерском вагоне до Мариуполя, тогда его называли по-разному: кто-то Жданов, кто-то Мариуполь. Дальше в село Приморское на автобусе. Когда подъезжали к селу, с высокого берега я впервые увидела море.
     Море! В солнечной дымке оно казалось неподвижным и безбрежным, с необыкновенным цветом, которого я никогда не видела раньше и не могла определить. Краски смешивались, сияли, сливались с лучами солнца, блестели и вдруг меняли оттенок. Пространство моря тянулось на половину мира! Восторг!
    Лагерь «Буревестник» - это великолепный детский городок:  кирпичные новые корпуса, асфальтированные и песочные аллеи, обсаженные кустами и деревьями, клумбы, скамейки, деревянные веранды, фонтанчики – всё ухожено и красиво. Нас распределили по отрядам, а их было шестнадцать, в каждом по тридцать детей одного возраста, по корпусам и спальням, выдали специальную одежду – шорты и рубашки - форму на каждый день и на торжественный, и всё успели сделать до ужина. С нами работали профессиональные педагоги, хорошо подготовленные и организованные. Но чтобы я ни делала в этот день, я постоянно ощущала дыхание моря – оно рядом почти беззвучно шевелилось, притягивало к себе.
     К морю нас отвели отрядом после ужина, чтобы показать пляж и наше место на нем в завтрашний пляжный день. Море смотрело на нас в сумерках, последние светлые полосы над ним исчезали, плеск легких волн был совсем рядом, но через пляж к воде нам не разрешили пойти. До завтра, море!
    С первых минут, как я увидела море, я почувствовала, что море – самая сильная моя любовь. Ни лес, ни поля, ни город не производили на меня такого сильного и мгновенного действия, как море.
     Рано утром нас разбудили горны. Зарядка, линейка, завтрак – всё меркло в ожидании моря. Наконец, в 10 часов нас вывели на пляж, разделили на десятки, я попала во вторую, и мы бросились в воду по свистку. Солёная и прохладная вода охватила со всех сторон, толкалась в тельце, хотелось прыгать и визжать неудержимо, что мы и делали. Визг, брызги, слабые волны, которые выталкивали нас, словно море играло с детьми. Десять минут необыкновенного счастья! Потом свисток -  нам приходится выбираться на берег, и следующая десятка уже мчится нам навстречу и плюхается в воду. Мы завистливо смотрим им вслед, потом на пляжных полотенцах под солнышком сохнем, в нетерпении ожидая своей порции морского купанья. 
    Несколько раз мы падали в волны, возвращаясь в морскую стихию. Восторг не утихал. Воспитательница и вожатый не спускали с нас глаз во время купанья, стоя по колено в воде, загорелые, уверенные и весёлые.
    Я наделала хлопот воспитательнице со своей мокрой косой, забитой песком. Когда мы вернулись в корпус, добрая женщина отвела меня в душ, вымыла мне волосы и попросила завтра с головой не окунаться в море. На следующий день воспитательница своими шпильками заколола высоко мою косу и следила за мной, чтоб я не ныряла. Плавать я не умела, а только барахталась и брызгалась, поэтому легко согласилась не нырять. Другие девочки приехали в лагерь с короткими стрижками без проблем.
    Все дни мы жили настолько напряженно и весело, что не оказалось ни минутки незанятой: то спевка, на которой разучивали отрядную песню, то маршировка под речевку для конкурса строя и песни, то конкурс рисунков, то выпуск отрядной стенгазеты, подготовка концерта к родительскому дню, вечера дружбы с танцами по кругу, с разучиванием танцев и правил поведения, кинофильмы под открытым небом.
    В лагере «Буревестник», кроме нас, жили два отряда детей-иностранцев – вьетнамский и немецкий. Мы танцевали с ними ежевечерне на танцплощадке групповые танцы по кругу, которые назывались танцами дружбы. Некоторые старшие девочки-москвички из языковых школ пытались разговаривать по-немецки. Ну, а мы еще маленькие, языков не изучали и танцевали молча, лишь вежливо улыбаясь при смене партнера, как нас учила воспитательница. Она прививала нам хорошие манеры – это стало её любимым занятием на весь день и вечер.
    После полдника все расходились по кружкам: кто пел, кто рисовал, кто играл на гитаре, кто разучивал танцы. Я записалась в астрономический кружок, мне понравилось незнакомое слово. Вел кружок настоящий астроном.
    Ученый старичок не был многословным, легенд и мифов про звезды не рассказывал, а вот телескопы у него были профессиональные, немецкие, личные. Множество карт звёздного неба, толстые звёздные каталоги и звёздные атласы на разных языках мы увидели впервые у него на занятиях. Меня поразила карта Луны с поэтичными названиями – Море Дождей, Море Ясности, Море Спокойствия.
     Занятия проходили по вечерам у телескопов на высоком берегу моря, а днем – в «кабинете астронома» -  на веранде у длинного стола, заваленного научными книгами и звездными картами. Старик не пугал нас мудрёными знаньями, а позволял самим всё листать и рассматривать. Мы впитывали астрономию естественно, без усилий, как ели и дышали. Разумеется, мы были разные: одни занимались увлеченно и глубоко, другие – поверхностно, третьи – поэтически. Я относилась к третьим – плавала в вечереющем небе, задрав голову, и слушала вполуха. К телескопам не прикипала, не отталкивала локтями приятелей, когда выпадали мои минуты пользоваться телескопом. Научных книг не читала, было лень, но ни одного занятия не пропустила, ведь все-таки интересно. 
               
     Через две недели на родительский день приехала мама.  Железная дорога, на которой работали родители, привезла их бесплатно, как и нас тем же путем. Целый день мы были вместе на море – какое счастье ! Мама впервые видела море, оно поразило её, как и меня. Мы решили, что в августе в мамин отпуск приедем к морю хотя бы на недельку.
     Так и вышло. В августе мы приехали в приморское село, сняли комнатку в частном доме и прожили недельку на Азовском море, плескались и загорали. Маминых отпускных нам хватило только на неделю, а потом затягивай поясок да оставайся без обновок всю осень.

     Четыре года подряд мама отправляла меня на июнь в пионерский лагерь на Азовское море, а в августе мы вместе добавляли еще недельку отпускного счастья. Полная свобода и целый день на море и даже вечером прогулки в прибое, когда волны и крабики щекочут ноги, пахнет водорослями, немыслимые краски заката над морским пространством, первые звездочки, а потом падала кромешная тьма и мы возвращались в приветливо освещенный двор, где пили по стакану парного молока на ночь и блаженно спали до первых солнечных лучей на чистой и мягкой постели. Райских дней на Азовском море мы ждали целый год, вспоминая зимними вечерами отпускные милые подробности.

Меотида, моя Меотида!
Счастье детства – Азовское море,
крики чаек и солнце, солнце!
Море смоет мои обиды,
доброй нянькою обернется.

Скифский край, степное раздолье,
вольный норов моей Меотиды.
Мягкой линией горизонта
море чертит заливы.

У других берегов жила,
как потеряная Атлантида.
Терпеливо, как мать, ждала
меня верная Меотида.

                Глава 4.  Квартирный вопрос в ясеневом городке

    Мы спокойно прожили у Катерины почти два года. Потом случилось два важных события. В марте умер сосед Василий Давыдович. В ту же весну Катерина вышла замуж.
     Новый муж Катерины Михаил, здоровенный рыжий молодец, жил в Авдеевке в большом собственном доме, поэтому Катерина объявила нам, что свой домик она продает и переезжает в Авдеевку. Такова жизнь. Радость и печаль чередуются, смешиваются, образуя вкус жизни. Мы были рады, что Катерина стала женой богатого человека, по её словам. Но срочно потребовалось искать новое жильё для нас.
    Соседи помогли. Тётя Алла, как я называла соседку, живущую через дом, предложила маме освободившуюся комнату в своем доме. Отец тёти Аллы, Василий Давыдович, умер, а сын Юра ушел в армию, в большом доме остались трое женщин – мать-старушка Викторовна, Алла Васильевна и её дочка-девятиклассница Таня. Мама подумала и согласилась. Мы перетащили свои вещи – кровать-полуторку, новый кухонный стол, который служил нам и гардеробом, и сервантом, и письменным столом, за которым я делала уроки, и два чемодана – мамин и мой маленький лагерно-пионерский. Это всё, что мы нажили за два года жизни в Ясиноватой. В крошечную комнатушку больше ничего бы и не влезло, поэтому мы стали спать с мамой вместе.
     Дом, в отличие от Катерининого, был старый и набит старинной мебелью и вещами. Из нашей спаленки выходило две двери – одна в прихожую, другая в кухню. В кухне, кроме большой печи, стоял высокий старинный буфет, длинный стол под клеенкой и в углу старый шкаф с книгами. Вот этот книжный шкаф и подружил меня с Таниным дедом – Василием Давыдовичем еще при его жизни. Таня-то со мной никогда не дружила. А познакомились мы с ней осенними вечерами возле уличного костерка, который разводили на обочине Таня и её одноклассник-сосед Серёжа.
       В Ясиноватой в ту пору было принято по вечерам сжигать опавшие листья. Почуяв, как душистый дымок пополз по сумеречной улице, я выглянула за ворота и увидела, как двое подростков сгребают листья с тротуара и сжигают их в яме у дороги. Огонь меня всегда привлекал, пропустить такое уличное событие невозможно, вот и пошла знакомиться к большим ребятам. Девочка сразу фыркнула – чего припёрлась! - а мальчик миролюбиво – хрен с ней! Огонь быстро уминал сухие листья, поэтому я сразу включилась в сбор листьев по обочинам, и ребята смирились. Потом мы сидели на земле у тлеющего костерка, не сводя глаз с умирающей золы и вдыхая несравнимый ни с чем сладковатый запах осеннего костра.
     Наша улица густо обсажена ясенями. Деревья старые, капризные, начинают желтеть рано, еще в августе роняют первые листья, а в сухой сентябрь -  сплошной листопад, сжигать – одно удовольствие. По вечерам во многих местах вспыхивали короткие костерки. К октябрю улица гола и чиста, просвечивает сквозь кроны бледно-голубое небо, а обочины присыпаны кучками золы. Ясеней в Ясиноватой много. Я и сама догадалась, почему Ясиноватая так называется – от ясеня. Дождей не было весь сентябрь. Сухие листья самых разных оттенков падали на землю. Я собирала и разглядывала доселе мне неизвестные, невиданные в наших уральских лесах листья ясеня, каштана, маслины и серебристого тополя, который Катерина называла «осокорь».
      В разговоре у костра выяснилось, что у Тани в кухне живет ручная птица галка по имени Галка. Твоя тёзка, смеялась надо мной Таня и иначе, чем Галка, меня никогда не называла. Думаю, даже и с маленькой буквы. Ручной птицей я заинтересовалась и пошла её смотреть в танину кухню. Галка прыгала на одной ноге по полу и столу, неловко взлетала на шкафы. Вторую лапу пришлось отрезать из-за болезни птиц, как объяснила мне Таня и гордо добавила, что оперировала сама. Я ахала и жалела бедную тёзку. Восхищаться таниной хирургией мне не хотелось, а вот книжный шкаф в углу кухни притянул меня, как магнитом. За стеклом я увидела знакомые маленькие синие томики Гоголя.
- Точно такие, какие я читала в пашийской библиотеке! Читала, но не дочитала, а остановилась на «Тарасе Бульбе», потому что мы уехали,- объясняла я Тане.
- Зачем тебе «Тарас Бульба», ты еще маленькая, в четвёртом классе, а Тараса в шестом проходят, вот дура!- заключила Таня.
На наш разговор вышел старик в очках и строго спросил:
- А что именно у Гоголя ты читала, девочка?
- «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Миргород», но «Тараса Бульбу» еще не дочитала,- выпалила я.
- Что же тебе понравилось более всего?
- «Страшная месть» и «Ночь перед Рождеством».
Старик хмыкнул, открыл дверцу шкафа, вынул синий томик и протянул мне:
- Когда дочитаешь «Тараса Бульбу», поговорим,-  хмыкнул еще раз и ушел куда-то вглубь дома.

      Однажды я спросила Василия Давыдовича про потерявшийся книжный магазинчик. Он заинтересованно выспросил подробности. Я рассказала и про первый наш день в Ясиноватой, и про говорящую голову, про скрипучие старые полы и запыленные книжные витрины, про то, как мы с мамой уже не раз искали, но не нашли этот магазин. Василий Давыдович странно смотрел на меня, но не перебивал. Потом довольно долго молчал.
- Ты не пугайся,- сказал он наконец,- и магазин больше не ищи. Магазин этот писчебумажный был на углу еще до войны. Его уже давно нет.
     И я испугалась. Вот когда Гоголь пошел. Заколдованное место.
Василий Давыдович согласился:
- Похоже на Гоголя. Он, возможно, вам с мамой и помогает.
     Наша дружба старика и любознательной девчушки кончилась внезапно и трагически. Василий Давыдович умер, не болея. В мартовский хмурый день похорон пахучая влажная земля укрыла его навсегда.

     А через пару месяцев мы с мамой уже жили в его доме. Жена Василия Давыдовича – Викторовна, крепкая старушка. Все её звали по отчеству, без имени, которого она стеснялась и находила его простонародным и слишком русским – Матрёна. Их семья была из крещеных евреев. Викторовна часто вспоминала, как они в молодости жили в Таганроге и она каждое утро спускалась к морю и плавала, как рыба.
 
    В шестом классе после урока физкультуры на весеннем школьном стадионе у меня случился первый сердечный приступ: я никак не могла отдышаться, глубоко вздохнуть. Было больно и страшно, потому что сердце колотилось, не утихая. Подростковая врачиха в поликлинике направила на первую в моей жизни кардиограмму и потом крепко напугала маму долгими объяснениями по поводу моих проблем с сердечным ритмом, пригрозила, что с такой кардиограммой я проживу только лет до двадцати пяти, не больше. Уроки физкультуры врач категорически запретила и направила меня на операцию по удалению аденоидов в носу.
Первый мой диагноз – подростковый ревмокардит. Цветущий сад в железнодорожной больнице Донецка, где меня прооперировал «сам Мухин», светила местной медицины, скрасил долгое пребывание в больничных стенах.
Ах, как красиво цветут яблони в Донецке!

     Каждый раз при встрече Капилевич говорил:
- Мама у тебя - красавица.- Он медленно опускал свои птичьи веки без ресниц и делал длинную паузу, вероятно, вспоминая подробности маминой красоты.
- Да, настоящая красавица,- Капилевич со свистом вздыхал. Часто вздох переходил в
сухой кашель. Я терпеливо стояла перед ним, пережидая приступ. Пятнистые руки держались за серебряный набалдашник трости и тряслись вместе с ней. Капилевич сжимал тонкие фиолетовые губы, загоняя кашель внутрь. Ноздри с седыми длинными волосками шевелились.
     Его нос казался мне отдельным существом, как у Гоголя. Он жил своей жизнью и выражал всю гамму чувств. Нос умел злиться - раздувался. Нос умел хохотать - волоски вылетали из ноздрей и тряслись от смеха. Иногда нос грустил - горбинка бледнела.  В обычном, мирном состоянии нос имел трёхцветную раскраску: вишнёвый кончик, бордовые крылья и серо-бурая с прожилками горбинка. Нос
прожил большую, полную удовольствий жизнь.
     Наконец кашель утихал, губы разжимались:
- И ты, девочка, красавица.
Вот этой фразы я и ожидала. Теперь можно уходить. Я переводила взгляд с носа, встречалась со слезящимися чёрными глазами и бормотала:

- Спасибо, мне пора, до свидания.
     Глаза и нос смеялись в ответ. Капилевичу было 83 года, мне 13 лет.

     Жизнь покатила дальше. Мама ходила в свою бухгалтерию, а я в школу. Зимой по вечерам мы гуляли с одноклассницей Наташей Еферчук возле стадиона. Он углом выходил на нашу улицу, освещался и гремел музыкой – там был каток. Мы с Наташей – девочки не спортивные, на коньках кататься не умели и только стояли у входа, любуясь веселой толпой конькобежцев.
     Весной мы с Наташей играли в бадминтон перед окнами их дома прямо на дороге.  Здесь улица заворачивала, и дома стояли только по одной стороне, а другая выходила на парк. Машин практически не было, и мы допоздна гоняли волан по серебристому воздуху  весны.    
      Я закончила седьмой класс на отлично и отлично отдохнула на Азовском море. В июньский «Буревестник» в этом году я не попала, потому что у нас в июне проходила
«отработка»– детская трудовая повинность, обязательная для учащихся 7-х классов. Мы пропалывали буряки на совхозных полях три недели. На июль мама смогла купить мне путевку в пионерский лагерь «Ласточка» от машзавода, тоже на Азовском море.
    А по возвращении – отличная новость: нам дали квартиру с частичными удобствами в соцгородке машзавода. Когда-то мама, оформляя документы по совету главбуха, написала в заявлении - «любая жилплощадь», вот и дали довольно быстро, через два года, но… с частичными удобствами.
     Ах, что такое частичные удобства, мы узнали в тот же день –  уличный общий туалет на восемь двухэтажных домиков, вода из колонки посреди двора, угольные сараи перед кухней, помойка невдалеке от окна, одним словом, из частичных удобств – только электричество.
      Но мы с мамой были счастливы – своя двухкомнатная квартира, пусть и на первом этаже холодного шлакоблочного дома, построенного в первый год освобождения пленными немцами, оттого и не успели достроить как следует. Стены в комнатах имели такой грязно-зелёный цвет, что мы испугались. Потом поковыряли стенку и поняли, что неудачную побелку можно соскрести, это не краска. И вообще, нечего бояться – если мы возьмёмся за работу, то приведем всё в порядок – опыт уже есть.
      Весь мамин отпуск ушел на ремонт вместе с отпускными, зато результат нас порадовал. Мы смыли всю грязно-зелёную побелку, прокупоросили и просушили стены, затем их просто побелили. Чуть сохранившийся светло-зелёный оттенок, всё-таки проглянувший сквозь побелку, неожиданно придал комнатам особый шарм. Мама по блату, благо что в торговле работала, купила польскую эмалевую краску – светло-коричневую на пол и бледно-голубую на панели и окна. Мы красили очень старательно и не спеша, предварительно замазав все мельчайшие щелочки и трещинки, и получилась блестящая эмалевая поверхность. Наша квартирка засияла.

     Маме разрешили кредит, и мы купили полированный платяной шкаф с большим внутренним зеркалом, небольшой телевизор «Весна» и мне в большую комнату диван. Мама оставила себе железную кровать с мягкой сеткой и поставила её в свою комнату, а я поселилась в большой проходной. Проблему с туалетом разрешили просто – узкая ванная комнатка в квартире была, но без воды и унитаза, зато туда можно поставить простой умывальник и ведро в качестве туалета, что мы и сделали. Провести воду и канализацию к домам обещали в течение двадцати послевоенных лет, но руки так и не дошли у местной власти до этих домиков. Так все и выкручивались, сливая по утрам в общий уличный туалет ночные нечистоты из вёдер.
     Топили углём большую печь на кухне, через неё и отапливалась вся квартира с высокими «немецкими» потолками в три метра. Была предусмотрена вторая печь для комнат, но жилица наверху давно забила свой дымоход, замуровала его шлакоблоками и печью не пользовалась, поэтому и мы не смогли топить вторую печь. Уговорить соседку-пьянчужку на ремонт дымохода маме не удалось, так мы и мёрзли, ожидая центрального отопления и канализации в течение следующих пяти лет.

                Глава 5. Среднее образование

 Математическая мистика

      В новой школе номер шесть по новому месту жительства начались проблемы с математикой. Меня посадили на вторую парту. Молодая учительница математики влетала в класс после звонка, едва переводя дыханье, с пятнами пота и молока на платье. Она кормила грудного ребёнка и уроки вела, торопясь и поглядывая на часы. Вокруг неё витала такая смесь тяжёлых запахов, что через несколько минут меня начинало подташнивать, а к концу урока я уже просто задыхалась. Разумеется, я отворачивалась и смотрела в окно, чтобы отвлечься, хотя тут же получала грозный окрик «что ты всё в окно пялишься, Ковшевникова?!»
     На мою просьбу пересадить меня подальше, классная руководительница – пожилая «француженка» категорически отказала, сказав, что нечего капризничать. На первом же родительском собрании она выдала маме при всех, что я – девочка сложная, капризная и на золотую медаль могу не рассчитывать, потому что учительница математики выше четвёрки мне никогда не поставит. Мама растерялась, промолчала. О золотой медали у нас никогда и речи не было, ведь окончание школы маячило где-то далеко за горизонтом, а сейчас всего-то восьмой класс.

      Первую четверть восьмого класса я закончила с тремя четвёрками – по алгебре, геометрии и по украинской мове, потому что написала контрольный диктант с одной ошибкой. И я, и мама ничуть не расстроились из-за оценок. Зато мой учитель математики из первой школы, знаменитый Иван Алексеевич Швидун пришел в ужас, когда случайно встретил маму на улице и узнал от неё о моих проблемах с математикой. Он посоветовал маме немедленно перевести меня назад в первую школу, где меня «выведут на золото.» Он стал растолковывать маме, что все три года – восьмой, девятый и десятый класс – очень важны не столько из-за знаний, сколько из-за оценок, потому что проверяются классные журналы золотых медалистов, поэтому дирекция и учителя все три года тщательно ведут отличников, поддерживая и защищая их. Он убеждал маму, что у меня отличные способности и блестящее математическое мышление, которое погубят несведущие учителя.
     Мама отвечала, что после родительского собрания мы уже обсуждали вопрос о золотой медали, и дочь к ней не стремится, а для мамы главное – здоровье дочери, вот почему ездить по утрам в первую школу на автобусе «в час пик» здоровья не прибавить, а три года трястись за оценки - тем более. Пусть учится, как получится, лишь бы с удовольствием и без проблем с учителями.
      С мамой Иван Алексеевич спорить не стал, а в своем математическом мирке сразился с молодой математичкой. Результат сказался на мне незамедлительно  - на уроках посыпались реплики, что у меня не только математического мышления нет, но и вообще мышления в ветреной головке, тем более что я изучаю облака гораздо
пристальнее, чем логарифмическую линейку.
      Вскоре я возненавидела математику. Как оказалось, навсегда. Даже слова синус-косинус пахли кислым учительским потом.

   Школьные словесники

     Отдушиной стали для меня уроки литературы – русской и украинской. Русскую литературу вела Екатерина Васильевна Данченкова, которая сразу понравилась мне  своеобразной внешностью и манерами. Высокого роста, худая, с длинным бледным лицом и пепельными волосами, тщательно уложенными в валик, одевалась она в серо-синие одежды с шарфами, веющими тонкими духами. Негромкая, с выразительным произношением, с пластичными, медленными движениями, она казалась мне дамой из восемнадцатого столетия, о котором как раз рассказывала.
     Она погружала нас в восемнадцатый век, а не в скучное литературное течение – классицизм. В руках у неё пестрели иллюстрации петербургских дворцов Росси и Кваренги, царских поместий и дворянских усадеб московских архитекторов Казакова и Баженова, знаменитые русские портреты. Вся атмосфера восемнадцатого века витала над нами на её уроках, имена и лица непроизвольно запоминались. Мы горевали вместе с ней над судьбой Ломоносова и Сумарокова, восхищались их гордостью и достоинством, позволявшим давать советы императрицам в своих одах. Мы услышали в одах не восхваление безграничной имперской власти, а мудрые наставления поэтов, сынов Отечества, говоривших от имени нации.
   
     Украинскую литературу у нас вела Вира Якивна (фамилию, простите, не помню.) Маленькая, пухленькая, пожилая, добрая, похожая на гоголевскую старосветскую помещицу Пульхерию Ивановну, к тому же родом с Полтавщины. Она закончила Полтавский педагогический институт и отличалась безукоризненным украинским произношением. Терпеливо и спокойно она искореняла местный суржик ясиноватских учеников многие годы.
     Отвечать у доски она вызывала украинок – Зою Тур, Наташу Куценко, Люду Штепу, Свету Куйбеду. Я не помню, чтобы связно отвечали на украинском языке ученицы Кулакова, Костылева, Ковшевникова, вероятно, это было выше сил добрейшей Виры Якивны – слушать наш кацапский говор. Свои пятерки мы зарабатывали творами, то есть сочинениями, за которые она нас неизменно хвалила. Мне удалось один-единственный раз получить пятерку за устный ответ: целый урок мы читали наизусть «Плач Ярославны» Шевченко. Прочитал уже весь класс, наполучали пятерки даже мальчики, и вот в самом конце дошла очередь и до меня – я прочитала с безукоризненым произношением под самый звонок и удостоилась доброй улыбки Виры Якивны. Я была счастлива! А як плаче Ярославна, словами жалю додае,
помню и сейчас.

     Сидели мы с Людой Кулаковой на предпоследней парте, окруженные с трёх сторон парами мальчишек, с которыми были просто друзьями-одноклассниками. В девятом классе почти все мальчики обзавелись подружками - «ходили» с ними, как мы тогда говорили. Наш комсорг Саша Галушко встречался по вечерам с пухленькой, симпатичной блондинкой-одноклассницей, но сидел рядом с нами. Его Свете не повезло с фамилией – Куйбеда, и она мечтала побыстрее выйти замуж за Сашу и стать Галушкой. Я предлагала узаконить смену первой буквы светкиной фамилии и писать её через дефис. Моего язычка побаивались в классе не без причины.
    Сидевший прямо за мной длинный красавчик Юрка Ковалевский частенько вздыхал, раздувая мои волосы, завязанные в хвост. Наша новая классная в первую же учебную неделю велела мне убрать волосы поскромнее и «не трясти гривой по школе», как она выразилась. Я, разумеется, послушалась и спрятала свою
единственную красоту – роскошные русые волосы. Стрижку делать не согласилась, а туго завязывала волосы без челки в «конский хвост», чтоб если «не трясти гривой», так хоть хвостом. Так я проходила два года, ни разу не распустив волосы по плечам.
   Дочка нашей классной, низенькая толстушка с реденькой стрижкой, как оказалось, училась в параллельном классе и была безответно влюблена в нашего Юрку Ковалевского. Так что мне опять не повезло с математикой, да еще и дважды: новая математичка – наша классная, а её дочка Танька толклась на переменах в нашем классе, поглядывая на Юрку, и вскоре убедилась своими глазами, что он почему-то предпочитает худющую, плоскую и длинную Ковшевникову, а не пышнотелую учительскую дочку.
    К сожалению, влюблённая Танька отказывалась понимать, что мне глубоко безразличен симпатичный, но туповатый мальчик. Прозаичной Таньке было недоступно усвоить, что мне, избалованной русской любовной поэзией, которую я взахлёб читала, требовался романтичный герой, а не будничный одноклассник. Длинный Юрка частенько вытягивал ноги под моё сиденье, но безропотно их поджимал на моё ворчанье: «Коваля, убери свои костыли, а то затяжек мне наделаешь на колготках». Ну, и какая тут возможна романтичная любовь? Юрка на меня не обижался, тем более что я частенько помогала решать его вариант на контрольной по математике.
    Математичка была опытной учительницей и придумывала нам для контроля всё новые пытки – то у доски надо мучиться индивидуально, решая громадное уравнение у всех на глазах, то на контрольной раздавала персональные варианты, чтобы не смогли списывать.
   

               Школьные историки

      Мне повезло в пятом классе с первым историком в первой школе ясеневого городка. Крепкий, лет сорока-пятидесяти (нам еще было трудно определить на неопытный глазок возраст, но старым мы его не сочли), он энергично входил в класс, с легкой улыбкой здоровался и сразу начинал рассказ. Словно продолжал уже прежнее
знакомство, и мы только что расстались с ним и древними греками. А древние греки жили неподалеку, километров сто-двести к югу, на Азовском море, и мы их наверняка встречали, надо только вспомнить.
     Вот так легко, по-домашнему вошла в нашу жизнь Древняя Греция. Учителя звали Георгий Георгиевич, а вот с фамилией я могу ошибаться – то ли Бухштаб, то ли
Бургард, то ли еще как-то по-немецки, ибо был он из немцев. Опять же не знаю, из каких немцев, - то ли осевших в России еще с петровских времён, то ли более поздних. О себе Георгий Георгиевич никогда не рассказывал, а всё больше о древних египтянах да греках. Его мягкий, тёплый голос обволакивал нас, погружал в историю
блаженно, как в тёплое Азовское море.
     Учитель прохаживался перед доской, поглаживая в руках маленькую указку, делал легкие пассы в нашу сторону круглыми движениями, и мы не могли оторвать от него глаз, словно завороженные. Он осторожно обводил на карте ниточку Нила или греческий остров в Эгейском море, и названия древнего города и моря, и острова навсегда поселялись в наших головках. Фараоны укладывались в память штабелями. Их земли непрестанно расширялись, но полноводнее не становились реки, и они шли с войнами по пустыням, покоряя их. Долина царей росла от умерших фараонов и пирамид над ними прямо на наших глазах. Георгий Георгиевич рассказывал так живо и с такими подробностями, которых не вычитаешь ни в каких учебниках. Мне
казалось, что он лично жил и в египетском Мемфисе, и на греческом острове Саламин недалеко от Афин – вон и южный загар разливается по его круглому доброму лицу.
   
   Когда Георгий Георгиевич сказал, что мы узнали о жизни древних людей благодаря трудам и раскопкам археологов, я тут же решила стать археологом. Окончательно и бесповоротно. На всю жизнь. Разве может что-то быть лучше, чем делать раскопки в далёких пустынях и находить еще не известные миру исторические сокровища?!  Стать археологом, уехать на греческие острова искать новые сокровища – вот и нашла я свою мечту, цель жизни. Я была блаженно счастлива и уверена, что найду пропавшую Атлантиду. Уже скоро-скоро, недолго осталось ждать человечеству моего открытия Атлантиды, вот только закончу школу и университет.   
   Всё лето в нашем ясеневом городке я бегала по двум городским библиотекам – в дэкажэ и в дэкаэм, чтобы выловить и дождаться своей очереди на чтение истрёпаных старых книжечек, которые нам посоветовал прочитать Георгий Георгиевич. Наконец, я с удовольствием включилась в «Приключения доисторического мальчика»  и прожила «День египетского мальчика». Забегая вперед, внимательно прочитала старый танькин учебник «История средних веков» для шестого класса. Ознакомившись с империей Карла великого, крестовыми походами и столетней войной, плавно перешла к повестям Стивенсона, Вальтера Скотта и Фенимора Купера, которые брала в библиотеках. С тёти-Катиной этажерки я потихоньку почитывала Мопассана.

    В шестом классе для меня главным уроком была история средних веков. Ни диктанты с изложениями, ни «Тарас Бульба», ни уроки географии и физики меня нисколько не занимали. Наш учитель математики Иван Алексеевич Швидун так разжевывал начала алгебры, что оставалось незаметно проглотить несъедобные формулы а-в-с, и я щелкала уравнения, как орешки, не напрягая головушку, которая вся была забита мыслями о средневековой жизни. Все остальные уроки казались мне только приложением к истории.
   
     Моё историческое блаженство резко оборвали в седьмом классе. Ударом было то, что Георгий Георгиевич покинул наш класс, а на его место пришла поблёкшая красавица с идеальным маникюром. Её красивые, дорогие и элегантные костюмы, которые она меняла на каждый урок до бесконечности, сидели прекрасно. Кроме костюмов, учительница своими красивыми руками демонстрировала многочисленные
альбомы по искусству древней Руси, которые приносила из дома толстыми тяжелыми пачками. Учительница старательно рассказывала, спокойно и доброжелательно спрашивала, хвалила, ставила хорошие оценки, но… исчезла магия истории. История превратилась в обычный урок. Я ничего не могла с собой поделать и тосковала по
Георгию Георгиевичу, как средневековая дама по отсутствующему рыцарю. Постепенно моё внимание переключилось на математику.
Иван Алексеевич сумел показать её логику и красоту, я погрузилась в очарование математики. Киевская Русь прошла стороной.

      Восьмой класс в новой школе № 6 обнадежил было меня первыми уроками истории, уж больно материал был интересный. По традиции прочитав залпом учебник истории еще в августе, я ждала приятного продолжения на уроках. Мне нужна была ожившая история с подробностями. Не тут-то было. Старая учительница не добавляла
ни слова помимо того, что было в учебнике. Грузная еврейка, тяжело отдуваясь, входила в класс, усаживалась за учительский стол и, презрительно оглядев нас из-под полуприкрытых тяжелых век, тихим голосом пересказывала содержание очередного параграфа учебника. Ни исторических карт, ни альбомов с репродукциями произведений искусства мы не увидели в течение всего восьмого класса. Слабый задыхающийся лепет дорабатывающей свой учительский стаж старухи, так до конца урока и не встававшей с места, не доходил до нас.
      Стоит ли говорить, что внимание учеников падало до нуля на третьей минуте урока. Все занимались потихоньку своими делами, не обращая ни малейшего
внимания на учительницу. Как появлялись в классном журнале наши оценки, не помню. Помню только, что каждый раз поражало меня сходство расплывшейся туши на учительском стуле с карикатурой на французского короля - очередного Луи, похожего на грушу. Худшей учительницы у меня не бывало.
     Вот почему так отрадны получились новые уроки истории в новом историческом кабинете с новым учителем в девятом классе. Среднего роста и возраста спокойный мужчина-историк два года успешно справлялся с нами. Мы с удовольствием погружались в прошлое время, рыскали по историческим картам, которых, как оказалось, полным-полно было в школе. Жизнь вошла в свою колею – главное место заняла история. Всё остальное было для меня только приложением к ней, ведь даже
моя любимая русская литература теснейшим образом связана с историей: и «Война и мир», и романы Тургенева, и стихи русских поэтов.

     Мы уходили из школы, растворялись в современной истории, как когда-то исчезали древние греки. Не писали писем учителям, даже кратких, как берестяные грамотки.
     Мы никогда не возвращались в школу.

     Выпускной в нашей школе прошел по стандарту: утром выдача золотых медалей и свидетельств о среднем образовании на торжественном собрании выпускников и родителей в актовом школьном зале. Вечером мы собрались в своих классах за праздничным общим столом, подготовленным родителями, - с цимлянским шипучим вином, которое все упорно называли шампанским, и вкусными бутербродами. Главное, что гремела модная музыка и танцы, - без всякой программы, вольно и весело, всю ночь. Традиционно пошли встречать рассвет всем классом. Вот тут мы с некоторыми девочками оказались не очень романтичными – ёжились в своих шелковых коротеньких платьицах от утренней июньской свежести, натёрли ножки в новеньких белых туфельках и … отстали от класса, который направился в центр городка на главную площадь для встречи выпускников всех школ. Сознаюсь, я не дошла, а вернулась домой уставшая и счастливая – средняя школа позади! Мы с мамой были уверены, что впереди меня ждала лучшая, высшая, школа – университет.


                Глава 6. Непоступление в Пермский университет

     В выпускном десятом классе пришлось всерьёз задуматься, куда поступать. Я мечтала быть археологом, а для этого нужно закончить исторический факультет университета. О молодом Донецком университете уже ходили нелестные слухи: взяточничество разрасталось с каждым годом. При большом конкурсе поступление без взятки было невозможно, как говорили родители моих одноклассников и мамины сослуживицы.  Поскольку денег на взятку у нас не было, мы с мамой решили, что в скромной северной Перми нет такого южного безобразия. Не хотелось верить, что наши уральские честные люди берут взятки или играют «в тёмную» с наивными абитуриентами, заранее отсеивая неугодных. Мы выбрали Пермский государственный университет.

     Август 1972 года. Первым экзаменом шло сочинение. Я написала на «отлично».
Второй экзамен – мой французский оценили в пять баллов. Третий экзамен – главный, профильный – история СССР. Два экзаменатора, строгие дяденьки в очках, выслушали, не перебивая дополнительными вопросами, мой обстоятельный ответ. Переглянувшись, вывели мне «хорошо», и я обрадовалась. На последнем экзамене, русский язык и литература, экзаменатор – инвалид с усохшей рукой, внимательно и долго слушал меня без всякого выражения на невозмутимом лице. А меня «несло», потому что попался лёгкий билет по Некрасову. Я наизусть читала огромные куски из некрасовских поэм и лирики, пересказывала критические статьи с указанием авторов, высказывала и собственные суждения. Я была в упоении, потому что попался благодарный слушатель и хорошо знакомый материал. Объяснялось это просто – память ведущей на школьном некрасовском  вечере. Репетиций тогда было так много, что я шпарила целые куски наизусть без запинки.
Экзаменатор вывел мне «отлично» и доверительно тихим голосом посоветовал:
- Идите сейчас же в приёмную комиссию и переведите ваши документы на филологический факультет. На исторический вас не примут. Убедительно вас прошу: поступайте на филологический факультет.
     Я покивала, но потом задумалась, а как же моя мечта – археология?  И я не хочу всю жизнь проверять диктанты. Я хочу делать раскопки и открытия, участвовать в археологических экспедициях. Меня ждет потерянная в веках Атлантида.
      В приёмную комиссию я не пошла, а уехала в Берёзовку ждать результатов.
      Меня не приняли на исторический факультет Пермского государственного университета. Археология потеряла будущего ученого. С комком заглушенной обиды
я поплелась за своим свидетельством о среднем образовании в приёмную комиссию. Там долго рылись в бумагах, искали в ящиках, уходили-приходили какие-то тётеньки, забрали у меня листочек с оценками вступительных экзаменов, но мой аттестат всё не отдавали. Я видела, как выдавали документы другим непоступившим, а мне велели ждать. Ждала я долго, наконец, какая-то строгая служащая сказала мне грозно и недоброжелательно: «Чего тут стоять, документы вышлем по домашнему адресу».


      Так ни с чем я и покинула неприступный Пермский университет. Слёз не было, но я задыхалась после душной приёмной комиссии и от обиды. Хотелось подышать речной свежестью. Добралась до Камы. Отдышавшись на набережной, увидела прогулочные теплоходы. Решилась! Купила билет на трёхчасовую прогулку по Каме. Погода хорошая, дождя не предвидится, близился ясный закат.

      Я устроилась на палубе у стенки каюты за двухместным столиком. Вид на Каму заворожил. Медленный ход теплохода по широкой глади, из которой исходила мощная сила глубоких вод, боренье железной огромной ладьи с первобытной великой силой реки потрясающи. Мои обиды показались такими мелкими, ничтожными, преходящими. Я успокоенно смотрела на далёкие берега, на неяркие краски заката.
     Вдруг ко мне за столик без всякого спроса подсел старый, лет сорока, мужичок на подпитии. Он молча водрузил на столик толстую бутылку цимлянского вина, две стеклянные огромные пивные кружки, в которые стал наливать шипучее вино.
- Выпьем! - утвердительно проговорил мужик командирским голосом. Я помотала головой, а потом еще для убедительности пробормотала:
- Нет, спасибо, я не пью.
- И не курю, и не ****ую! - громко и четко произнес мужик. Я привстала, чтобы уйти подальше от пьяного. Его длинная нога мигом поднялась и загородила мне выход из-за столика. Он упёрся спиной потвёрже на своём сиденье и как можно дружелюбнее сказал:
- Пей, красавица, шампанское! Ни-ни, не бойся, я только поговорю, а так не трону, на х.. ты мне сдалась. Я за компанию, больно у тебя рожа кислая, счас развеселю…
    Его крепкая нога по-прежнему загораживала выход, как каменная, а моё сиденье не отодвигалось, намертво припаянное к стенке. Перешагивать, высоко задрав ноги, тем более в коротком платье, мне было неловко и боязно, на палубе были и другие пассажиры, вдруг грохнусь еще перед ними. Я оглянулась беспомощно, но люди вокруг уже давно были поглощены друг другом и на нас не обращали никакого
внимания. Паниковать не хотелось, ничего ведь не произошло, и я осталась сидеть, но молчала. Мужик ловил мой взгляд, я отвернулась к реке. Помолчав немного, он выдал спокойным и трезвым голосом:
-  Семнадцать лет, была на юге, маникюр, чистые волосы, не намалёвана, не куришь. Поступать приехала? Какое сегодня число? Двадцать пятое. Не поступила. Куда?
Я опять промолчала на его вопросительную тираду. Пауза затягивалась. Совсем мягким голосом:
- Не вредничай, пожалуйста. Скажи хоть, куда поступала.
Я смягчилась:
- Ну, в университет.
- На какой факультет?
Я удивилась: старичок знает слово «факультет».
- На исторический.
Смешок. Большой глоток вина.
- Оценки?
- Три пятёрки и четверка по истории.
Свистнул. Большой глоток вина. И тут он выдал! Фраза была такой длины, что потребовалась остановка для вдыханья, потом продолженье с нарастанием голоса. Глаголы летели в сочетании с неожиданным подбором существительных и с такими
заковыристами суффиксами, каких я не слыхала ни до ни после – во всю мою долгую филологическую жизнь. Мат был виртуозным и вдохновенным. И почему-то совсем не пошлым и не обидным. Это был выплеск такой горькой-прегорькой обиды, какая бывает у зарёваных детей. И относилась брань не ко мне, а к несправедливости жизни в целом. Закончив фразу, мужик упал головой на столик и несколько раз поколотился о него довольно сильно. Я обалдела и вдруг неудержимо расхохоталась, искренно, легко, от всей души, с трудом пробормотав «кла-а-ас-с!» Он засмеялся так же внезапно, легко, облегченно.
      Мы отсмеялись и дружелюбно поглядели друг на друга. У меня стало так легко на душе, словно со смехом слетело то болезненное недоумение, которое постигло меня в университете. К тому же от смеха у меня всегда катятся слёзы, я их вытерла ладошкой, забыв про платочек и манеры.
- Повторить сможете?
- Не-а, это джазовая импровизация.
      Я внимательнее взглянула на старичка. Лицо интеллигентное, как говорится, но испитое. Худые руки, не рабочие.
- Вы – музыкант? - вырвалось у меня.
- Опля, кэгэбистка нашлась. Ты-то на кой ляд на исторический попёрлась? Из этих, что ли? Не похоже. Чья дочь?
- Мамина.
- А-а, без папиной протекции, значит. А маме скоко годков-то?
- Тридцать восемь.
- Обе дуры,- миролюбиво заключил джазмен.- Историком, значит, хочешь быть, наукой заниматься.
- Археологом.
- О-о, ближе к земле, молодец. Ты пойми, на исторический берут только по блату партейных сынков, им для своих тупых дитятей не наука нужна, а тёплое местечко в органах. А тут ты со своими пятёрками и археологией, сопля приезжая. Откуда приехала-то?
- С Донбасса.
- А-а, вот и возвращайся к маме в тёплые края, а к нам не суйся, замёрзнешь насмерть.
     С реки, и правда, потянуло сырым холодом. Ветер раз-другой уже охватил мою фигурку в шелковом платье и голые ноги в белых туфельках – мой наряд с выпускного в школе. Одета я была явно не для речной прогулки. Джазмен
приподнялся и, довольно ловко сняв свой пиджак, внезапно и быстро накинул его мне на плечи. На моё возражение он успокоительно протянул: «чистый пиджак, не бойся, а я для сугреву еще добавлю». Он залпом выпил полную пивную кружку игристого вина. Странное дело, чем больше он пил, тем четче произносил слова хорошо поставленным голосом.
- А теперь в подробностях про экзамены. Первый? - он выжидательно смотрел прямо в мои глаза внимательным трезвым взглядом. Неожиданно для себя я спокойно и подробно рассказала о всех экзаменах, включая совет сухорукого экзаменатора насчет филологического факультета.
- Вот-вот, ты об этом подумай хорошенько,- наставительно проговорил джазмен.
- Неохота тетрадки всю жизнь проверять,- выдала я свой аргумент.
- Ну, необязательно в школе работать, найдёшь себе местечко, а учиться на филфаке интересно.


  Я уже не сомневалась, что передо мной не простой мужичок-пьяница. Смесь простонародных слов с изысканным произношением казалась странной. Кто же он? Спросить я не успела. Джазмен поднялся, пробормотал «на минуточку» и исчез в сумерках, оставив свой пиджак на мне.
   Кама катила потемневшие воды. Сумерки упали внезапно. Берега скрылись в темноте, изредка выбегая более светлым пятном к тяжелой реке. По ближней воде мелькали блики от огней теплохода. Небо низко нависло. Холод меня пробирал, пиджак топорщился и тепла не давал. Палуба почти опустела, большинство туристов
спустилось в каюты и ресторан. Уйти и оставить пиджак без присмотра я не смела. Джазмена не было довольно долго. Уже и теплоход давно повернул в обратный путь на Пермь, и совсем потемнело, и я серьёзно забеспокоилась насчет пиджака – как и кому его оставить, если джазмен не придет вовсе?
    Он пришел. Опять толстая бутылка цимлянского «шампанского» в одной руке и веер шоколадок в другой. Водрузив откупоренную и наверняка уже отпитую бутылку на стол, он помахал шоколадками перед моим носом: «Выбирай!» С утра маковой росинки у меня во рту не было, поэтому с удовольствием выбрала «Алёнку».
Его продуманные вопросы посыпались сразу. Завоевав моё доверие, спокойно
потягивая вино, он выведал кое-что из моей коротенькой жизни, спрашивал о родителях, родном доме, обрадовался, что мы – кунгурские. Подумав несколько минут в молчании, он заключил:
- А всё у вас с мамой будет хорошо. И университет ты закончишь, и жить будешь долго и счастливо. Вот увидишь, попомнишь меня…

    Мы так и не познакомились за три часа. Не пришлось к слову спросить имена.
Теплоход уже подходил к причалу. В темноте яркие огни набережной манили уютом и теплом. Вышли вместе, рядом со мной джазмен оказался высоким и широкоплечим,
шел уверенно, не качаясь. В свете огней он показался мне очень старым и уставшим.
- Спасибо за компанию. Мне на трамвай,- сказала я.
- Тебе спасибо, девочка. Я тебя на трамвай посажу, так мне спокойней будет,-  заботливо ответил джазмен отеческим тоном.
В луче подошедшего трамвая он еще раз внимательно посмотрел мне в глаза, придержав за плечи, и сказал:
-  Счастливая ты и будешь счастливой.
 Я впрыгнула в трамвай, постеснявшись даже помахать ему на прощанье. Он стоял, зябко подняв плечи и держа руки в карманах пиджака, и правда, чистого.

    Утром у своего вагона на Москву я прощалась с Пермью и Пермью-Второй в полном одиночестве. Смотрела на облака, которые низко и быстро неслись неведомым нам путем, словно старались побыстрее расстаться с широкой пермской землёй и холодной Камой.
   Я уезжала спокойная, задумчивая после вчерашней речной прогулки. Светлые люди живут в тёмном городе. Моя несостоявшаяся университетская юность билась о низкие тучи, но не смогла проникнуть в светлую полосу, которая обязательно есть там, за облаками. В этом я не сомневалась.
О юность моя, о светлые надежды, где вы?

     Я задыхалась, пришлось спуститься с верхней полки и выйти в тамбур посреди ночи. Под Горьким горели торфяники. Дым едкими полосами вползал в вагоны. Многие не спали, тревожно вглядывались в мелькавшую темноту за окном, покашливали. Природные катастрофы объединяют людей. Шли негромкие тревожные разговоры о болотных пожарах, о деревнях без огоньков, о задохнувшемся скоте и убытках. Какими мелкими становятся личные неприятности на фоне народного бедствия! Я молча слушала и взрослела. Уже под утро стало полегче дышать, подъезжали к Москве.
     Москва Курская. Чудом, то есть довольно быстро, в маленькой очереди удалось в ранней кассе закомпостировать билет на вечерний поезд до Донецка. Целый день в столице!
   «Как хорошо, что я бедна, как церковная мышь, мне не на что рыскать по московским магазинам»,- подумала я и помчалась в Третьяковку.
    Блаженный  день в Третьяковке! Я бродила по залам, прикипая надолго к какой-нибудь картине, потом пристраивалась к случайной группе и слушала экскурсовода, потом отставала и одна любовалась, оценивая услышанное.
     Голодный день в Третьяковке! Никакого буфета не нашла, а выходить на улицу не хотелось. Нет уж, посморю еще – и новые залы меня кружили до полуобморока.
Наверно, на голодный желудок творчество голодных художников воспринимается лучше. По крайней мере, запоминается. Так, всю мою жизнь я помнила в подробностях многие полотна Третьяковки, увиденные в тот день.
     О моя бедность, спасибо тебе!

               

               Часть четвертая. Вечерний Донецк. 1972 – 1978 годы


                Глава 1. Первая работа. Донецкий университет и любовь

      По возвращении домой в ясеневый городок я узнала, что поступили в вузы только трое одноклассников: наши золотые медалистки – Люда Костылева на прикладную математику в Донецк, Лена Клипак в Московский железнодорожный институт и Рая Нижняя в Горловский автодорожный. Исполнение мечты Люды Кулаковой стать переводчиком,  мальчиков – горными инженерами, а моя  - археологом отодвинулось на неопределенное время. Сразу скажу, что за судьбами одноклассников я не следила и не знаю, как они сложились.
       Еще одна новость меня ошеломила и заставила задуматься: у нас с мамой накопился долг в 400 рублей – тут и выпускной с дорогими туфельками, и поездка в Пермь. Ничего удивительного, что долг - мы всегда жили в кредит, но на этот раз долг был частному лицу. Мама не говорила о долге до пермского путешествия, чтобы не пугать меня. Она собиралась гасить долг частями с новой, чуть большей зарплаты бухгалтера в строительной организации, куда недавно устроилась. Я решила искать работу немедленно и недели две обходила ясиноватские предприятия. Рабочего места для вчерашней школьницы не оказалось.
       Мама смогла договориться со своим новым главбухом строительной организации, что меня возьмут ученицей в бухгалтерию. Такой должности в штате нет, поэтому меня оформили рабочей склада с 25 сентября 1972 года на 60 рублей заработной платы. Мы считали, что нам повезло. Сидела я в уголке бухгалтерии за маленьким столиком тихонькой мышкой. В мою работу входила заготовка специальных бухгалтерских журналов с перечнем строительных материалов. Я в столбик переписывала разные названия, как то: кирпич силикатный белый, кирпич силикатный серый, цемент такой-то марки, гвозди разных номеров и названий, блоки, шлакоблоки и т.д., а настоящие бухгалтеры вписывали цифры прихода-расхода и делали баланс-учет. Моя работа была вспомогательной, но полезной, так как сокращала время для ведения учета. За четыре месяца я заработала 240 рублей, и наш долг сократился наполовину. К сожалению, моя ставка потребовалась для действительной работы грузчиком строительного склада, на которую я была не способна, и мне пришлось уволиться.
     Начались новые поиски работы. Неожиданно помогла мода. В то время модницы носили огромные прически с шиньонами и накладными косами, а у нас лежала моя отрезаная детская коса, которую мама берегла, как память. Да и нынешняя моя гривка была пышной. Тётя Поля посоветовала превратить наши природные ископаемые сокровища в деньги. Я тут же сделала короткую стрижку, а свои волосы бережно собрала с пола парикмахерской. Тётя Поля нашла мастера по шиньонам, а потом удачно продала шиньоны на петровском рынке. Так мы выручили еще 120 рублей.
     Работу я нашла самостоятельно, чем очень гордилась. В ясиноватскую дистанцию
лесозащиты меня приняли рабочей оранжереи с марта месяца. Правда, мне пришлось работать не с цветами, а с рассадой в парниках по локоть в грязи, но я была довольна – как-никак, а зарплата - 80 рублей в месяц. К маю мы с мамой выплатили долг и вздохнули свободно.
     И тут подвернулся случай обменять нашу двухкомнатную квартиру почти без удобств на однокомнатную со всеми удобствами, но в Донецке. Мы согласились на обмен с радостью, потому что уже решили, что поступать я буду в Донецкий университет. Обмен состоялся, и в конце мая 1973 года мы переехали в Донецк на проспект Семашко в Кировском районе.
      Район располагался далеко от центра Донецка, а тем более от моих парников в ясеневом городке, поэтому мне пришлось опять уволиться и искать новую работу уже в Донецке. Жизнь в Донецке позволяла поступать на вечерний факультет университета. К сожалению, вечернего исторического не было, а вечерний филологический состоял всего из двух групп – русской и украинской литературы – по 25 человек в каждой. Конкурс был довольно значительный – по четыре человека на место. В августе я сдала экзамены, получив по сочинению, истории и французскому отлично и опять четверку по профильному предмету – русской литературе. Экзаменационная история повторилась один в один, принеся нам жуткую
нервотрепку вплоть до дня зачисления. На экзамене мне досталась статья И.А. Гончарова «Мильон терзаний», которая и доставила мне мильон терзаний, потому что рассказать о статье я смогла лишь тезисно и не совсем уверенно. К счастью, в билете было еще два вопроса, и ответы на них позволили мне получить хорошую оценку.
      Филологический факультет занимал старое здание бывшего педагогического института на Университетской улице. Длинные пустые коридоры и классы с партами на троих напоминали школу, я была разочарована. Прошлогодние коридоры Пермского университета были заставлены старинными застекленными шкафами с разными сокровищами: скелеты неизвестных мне животных, банки с их плавающими
внутренностями, полудрагоценные камни, пусть и запыленные. Всё это хозяйство было снабжено пожелтевшими этикетками на латыни и создавало атмосферу старинного настоящего университета, к тому же вступительные экзамены мы сдавали в больших наклонных аудиториях.
       Новый Донецкий университет располагал двенадцатиэтажной новенькой башней главного корпуса и целым кварталом старых двухэтажных зданий, доставшихся от пединститута, и где размещались факультеты менее престижные – филологический, биологический и физический. После зачисления я зашла на филфак. Чувствуя себя уже студенткой, подошла к доске с расписанием занятий и разными объявлениями и всё внимательно изучила. Занятия на вечернем факультете будут проходить с шести до десяти вечера в две пары. Учебные дни – понедельник, вторник, четверг и пятница.
      Первое занятие - в понедельник в шесть вечера, первая пара – старославянский язык, вторая пара – античная литература. Звучало так заманчиво, что я вообразила, как попаду в живую историю, с которой меня познакомят седобородые старцы-преподаватели, и смирилась с филфаком сразу.

      На первое занятие я вышла из дома заранее, за час с лишним, но всё-таки не учла вечерний «час пик», когда люди уже едут с работы и транспорт переполнен. Трамваи из центра города возвращались на нашу окраину почти сплошной цепью переполненными, а вот в центр не было ни одного. Наконец появилась трамвайная мордочка. Полчаса в трамвае показались мне вечностью. Я поняла, что опаздываю на первую в жизни университетскую лекцию. Кроме трамвая, мне надо пересесть на троллейбус и проехать еще пару остановок.
     К счастью, троллейбусы шли чередой и довольно быстро. Я неслась к учебному корпусу бегом, влетела в абсолютно пустой вестибюль и, еле переведя дух, с трудом нашла на втором этаже плотно закрытые двери аудитории. Всё-таки решилась, приоткрыла и скользнула молча на первое свободное место у двери, сев в спешке на сумку соседки. Она недовольно и молча выдернула сумку из-под меня, я шепнула «простите» и подняла глаза на преподавателя.
     В аудитории стояла тишина. Молодой преподаватель строго смотрел на меня и, встретившись со мной взглядом, укоризненно покачал головой. Потом он продолжал говорить что-то организационное – в частности, представил нам старосту нашей группы. Опять все взгляды уставились на нашу парту – встала высокая девушка и улыбнулась всем, неловко оборачиваясь на все стороны. Преподаватель заговорил о вступительных экзаменах, отметив возросший конкурс и высокий общий уровень ответов. Он сказал, что вступительные сочинения его не порадовали, потому что из двухсот сочинений только три сочинения посвящены Пушкину, причем два из них посредственные, а одно замечательное. Пушкинская тема действительно была сложной и необычной - «Золотая» молодежь в романе «Евгений Онегин».
       Я напряглась, потому что писала как раз по Пушкину. И вдруг преподаватель попросил встать Ковшевникову. Я растерянно встала за партой под его недоуменным взглядом. Опоздавшая и взлохмаченная студентка со смешными хвостиками оказалась автором отличного сочинения. Преподаватель тоже заметно смешался, но, улыбнувшись мне, продолжал хвалить мое сочинение, назвав его не сочинением, а изящной художественной миниатюрой и заключив фразой, что за несколько лет работы он ничего лучшего из сочинений не читал. Моё сердце билось, как сумасшедшее, от счастья. Спасибо, Пушкин!
      Тут раздался спасительный звонок. Оказалось, через сорок пять минут, как в школе, предусмотрены маленькие перемены. Я вздохнула с облегчением. Староста Наташа Шабанова и соседка Ира Райцес, с которыми я случайно оказалась на одной парте, уже с интересом смотрели на меня и легко познакомились. Они обе были из Макеевки и выехали на занятия тоже заранее, чтобы не опоздать. Но мой дальний район Донецка оказался даже более неудобным по транспорту, чем другой город. Мы с удовольствием обсудили предстоящие нам транспортные трудности.
      И тут Наташа поразила меня новостью, которую я пропустила из-за опоздания: оказалось, что молодой преподаватель – это наш декан и он же преподает старославянский язык. Вот тебе и старец с бородой, которого я возомнила!

 
      Старец с кудрявой бородкой, как на музейных статуях, которого я вообразила в качестве преподавателя античности, тоже не появился на лекции по античной литературе. Преподавать античную литературу пришла маленькая, худенькая женщина с литературной фамилией Шевченко. Я была разочарована и внешностью и тихим голосом. Очарование пришло позже и нарастало с каждой лекцией всё более и более. Неантичная Шевченко легко превратилась в Сапфо. Древнегреческая литература оживала на её бледных губах без помады. Матовое лицо на лекциях слегка оживлялось, но сохраняло в целом скульптурную неподвижность. Тихий голос уже не раздражал, а завораживал. В аудитории стояла благоговейная тишина. Лекции оказались настолько замечательными, что, даже вернувшись домой после одиннадцати вечера, я до часу ночи читала с увлечением древнегреческие тексты. Мой любимый Сергей Радциг  был прочитан от корки до корки еще в конце августа. Мамин подарок – университетские учебники – долгие годы сопровождал меня, а учебник по истории древнегреческой литературы С.И.Радцига я люблю и ценю во всю мою жизнь.
    
     Французский язык манил меня в Париж с одиннадцати лет. Знания мои ограничивались школьной программой, на репетиторов денег не было. Надеялась, что занятия в университете расширят мой убогонький французский. К сожалению, надежды не оправдались. Одна пара раз в неделю. Правда, группа «французиков» была всего в шесть человек, из них два – наши мальчики с почти нулевым уровнем французского. На занятия мы ходили в главный корпус на девятый этаж в лингафонный кабинет, учились по учебнику Витрешко.
    Первые два месяца французская мадам мучила нас фонетикой, и дальше открытого-закрытого э мы не сдвинулись. Стены лингафонного кабинета молчали, а аппаратуру нам не включали. Зачем стараться для вечерников непрофильного факультета? Им французский в жизни не потребуется, не правда ли?
    Через пару месяцев пришла новая «француженка» - Любовь Ивановна Кофанова, только что вернувшаяся из Африки, из крошечного государства Сомали, где два года работала с африканцами. Надо сказать, что в бывших французских колониях до сих пор хорошо учат французскому, там есть даже гимназии с обучением на французском языке. Впрочем, про Сомали она нам ничего не рассказывала, зато я впервые видела человека, полгода прожившего в Париже. Очарование Парижа перешло на «нашу Любашу», как мы стали называть маленькую изящную и модную даму бальзаковского возраста. Её внешность удачно вписывалась во французский стереотип.
     Кроме грамматики для неязыковых вузов, мы учили наизусть французские стихи, до которых наша Любаша была большая охотница и даже сама их переводила русскими стихами. В общем, она нас очаровала, и мы ходили на все занятия без пропусков в течение двух лет. Кто же мог подумать, что через тридцать лет французский язык станет мне жизненно необходим и я почувствую на себе как плюсы, так и минусы нашего обучения. Хорошо, что в памяти остались хоть какие-то базовые понятия, плохо, что не было разговорной практики. С грехом пополам, но я уже много лет общаюсь по-французски, живя в крошечном французском городке, и меня понимают.
   
      Еще одним светлым пятном в моей памяти остался преподаватель латинского языка Николай Реверский. По сведениям одногруппницы Натальи Талышевой, а мы ей доверяли как секретарше ректората, которой многое было известно из университетской жизни, Реверский был поляк и учился в Варшаве, поэтому латынь для него почти как родной язык. Реверский  мне запомнился в клубах папиросного дыма. Они обволакивали его худую фигуру так плотно, что сливались с вечно серым пиджаком.
     Реверский практиковал сдачу латинских текстов наизусть в коридоре на переменах или после лекции, когда он мог затягиваться беспрерывно. Лица студенток пропадали в густом дыме, он их не запоминал, а вот наши голоса или даже скорее всего произношение Реверский запоминал. Обмануть его было невозможно : я убедилась в этом сама. К концу первого семестра Реверский задал нам выучить наизусть пять латинских текстов. Сдавать их можно по частям на переменах. Мы подходили к нему на перемене с готовым выученным текстом и произносили его, глотая табачный дым. Реверский доставал из кармана черную записную книжечку, ставил против фамилии студентки крестик и отпускал с богом до новой пытки.
     Я воспринимала такой контроль пыткой, во-первых, потому что не выносила табачный дым, я никогда не курила, да и в нашем семейном окружении курильщиков не было, поэтому я просто задыхалась рядом с Реверским;
во-вторых, заучивать наизусть тексты не любила и даже мои любимые стихи запоминала только тогда, когда годами возвращалась к ним. А тут изволь учить прозаический текст про Катилину. Ритм мерной латыни оставлял меня равнодушной в то время, каюсь. Ну, с грехом пополам вызубрила и сдала три самых маленьких из пяти текстов. Три сдачи в течение трех месяцев мне показались чрезмерными, я решила схитрить и в декабре подошла с невинными глазками к дымному Реверскому, чтобы прочитать еще раз второй текст, наивно полагая, что преподаватель наверняка забыл мой прежний ответ, а безликий крестик в черной книжечке ему не поможет вспомнить.
    Я протараторила текст. Реверский медленно затянулся, выдохнул дым мне в лицо и, не доставая черную книжечку, проговорил: «Очень хорошо, но этот текст я уже слышал от вас, переходите к следующему». Я покраснела, пробормотала извинение и ретировалась с поражением под кривую хитрую улыбку спокойного Реверского. Пришлось доучивать оставшиеся два текста. К счастью, при сдаче Реверский не напомнил мне попытку обмана. Думаю, он привык к таким невинным студенческим штучкам.
     Как ни странно, постепенно я полюбила латынь и ходила на лекции и зачеты к Реверскому с удовольствием, правда, старалась держаться подальше от дымных облаков и никогда с ним не разговаривала на переменах. Некоторые наши курящие студентки с удовольствием с ним болтали в сером дыму сумеречного коридора, находя Реверского блестящим собеседником. Охотно верю. Реверский был незаурядной личностью. Чего не могу сказать об остальных преподавателях, которые абсолютно исчезли из памяти, растворились, как папиросный дым Реверского.

               
           Глава 2.  Памяти Наташи Шабановой

       Наша староста Наташа Шабанова - девушка необыкновенного роста – 185 сантиметров. Хорошо для баскетболистки, но её тонкие руки были такими слабыми, что мысль о спорте сразу отпадала. Красивые волнистые тёмные волосы спускались на узкие плечи и усиливали ощущение хрупкости девятнадцатилетней девушки. Тонкое лицо с выразительными серыми глазами без малейшей косметики напоминало лица европейских средневековых портретов. Внимательный серьёзный взгляд не был навязчив, она деликатно отводила его, оглядывая соседок мельком. В отличие от неё Ира Райцес впивалась в окружающих большими черными непроницаемыми глазами, разглядывала всего человека с головы до ног не спеша и без стеснения, но какие выводы она делала в своей красивой головке, было невозможно понять по её невозмутимому лицу еврейской красавицы. Ира почудилась мне японской гейшей, учтивой, но навеки закрытой. Говорила Ира мало, односложно. Вероятно, без нас, возвращаясь вечерним автобусом в свою Макеевку, она и делилась с Наташей своими наблюдениями, но со мной и другими никогда за два года соседства.
       Возможно, Наташе Шабановой общение было предписано как старосте, но, не отличаясь болтливой девичьей общительностью, она тем не менее перезнакомилась и переговорила со всеми одногруппниками довольно быстро. Наташа задавала точные вопросы, требовавшие однозначные прямые ответы, но её деликатный и мягкий тон смягчал их. Общение со сдержанной Наташей установилось лёгкое. Я непроизвольно наблюдала, как староста на переменках переходила от одной группы девушек к другой, рационально используя каждую свободную минутку. Группки образовывались стихийно, вероятно, по общим направлениям транспорта, потому что мы жили в разных концах нашего огромного по площади города.
Так на остановке образовалась и наша группочка, мы ехали вместе сначала на троллейбусе, потом на трамвае вчетвером: Лида Остапенко, Галя Мохий, Лариса Родина и я.
      Вместе с нами училась яркая, шикарно одетая красавица, работавшая секретаршей в ректорате, - Наташа Талышева. Именно от неё распространились сведения о нашей старосте. Мы узнали, что Наташа Шабанова с золотой медалью закончила макеевскую школу и поступила в Ленинградский университет на математический факультет. Училась блестяще, отлично сдала первую сессию. Наташа жила в университетском общежитии, где её обокрали до нитки. Вынесли всё – вещи, деньги и даже учебники. Это-то и заставило умную Наташу заподозрить в краже свою одногруппницу - соседку по комнате, завистливую и жестокую девицу с ангельской внешностью, но милиция, предпринявшая безуспешный розыск, не придала значения её подозрениям и ничего не нашла. Наташа была глубоко потрясена происшедшим, к тому же тёплые вещи пропали в середине холодной зимы, денег на покупку новых не было – родители Наташи, простые инженеры, не могли помочь. Оскорбленная происшедшим до глубины души, Наташа оставила учебу в Ленинграде и вернулась домой в Макеевку. Шок от подлости и предательства отвратил Наташу от прекрасного города, новых друзей и математики. Утешение она нашла в русской литературе, поэтому и поступила на филологический.
    На первых же лекциях по античной литературе нам дали огромный список произведений, которые мы должны обязательно прочитать. В моей домашней библиотечке античных авторов не было, и я двинулась в библиотеку – в читальный зал филфака. Довольно просторный и светлый зал был полон юными читательницами. Отстояв очередь у библиотечного прилавка и получив наконец античного автора, я прижала к груди заветную книжицу Апулея и оглядела зал в поисках свободного местечка. В самом центре возвышалась знакомая высокая фигура нашей старосты. О, счастье, рядом был свободный стул. Вероятно, это случилось потому, что зачитавшаяся Наташа сдвинула гору книжек в сторону и получилось, как будто место рядом занято. Я смело направилась к нашей старосте и плюхнулась рядом, прошептав привет. Наташа оторвалась от чтения, улыбнулась мне, но сразу уткнулась в книгу. Погрузилась и я в светлые воды «Метаморфоз» .
    Читаю я медленно, с наслаждением проговаривая про себя авторские фразы, а в диалогах участвую, как в театре, - с паузами. Читали мы уже довольно долго, как до меня дошло, что Наташа быстро переворачивает страницы. Я незаметно скосила глазки: действительно, наташина рука то и дело пролистывала страницу, но Наташа читала - это видно по её внимательному взгляду, скользившему по тексту. Наташа читала потрясающе быстро! Я была так изумлена, что сама перестала читать и только молча наблюдала за чтением Наташи, разумеется, искоса, не мешая ей. Вот она дочитала текст, вернулась к оглавлению, просмотрела мельком предисловие и отложила книгу в правую стопку. Тут же взяла новую книгу из левой стопки и открыла её. Я оглядела наш стол: справа перед Наташей лежали четыре уже прочитанных книги, а слева еще три. Передо мной – одинокий Золотой осел Апулея, раскрытый на сорок третьей странице, где я и застряла, предавшись наблюдениям. Я огляделась по сторонам – слава богу, я была не одинока : на столах большинства девчонок было по одной-две книжке, но зато пестрели косметички, мелькали зеркальца, записные книжки, печенье. Наша Наташа была уникальной читательницей, поняла я и, вздохнув, продолжила читать Апулея. Но недолго, потому что натолкнулась на вырваные страницы. В книге виднелись следы безжалостно вырванных листов, их не хватало так основательно, что не было возможности да и никакого интереса продолжать моё чтение. Я показала пробелы Наташе, она взяла мою книжку и сразу заглянула на форзац, показав мне надпись библиотекаря: нет стр. 52-76 и штамп библиотеки.
Наташа оказалась опытной посетительницей читального зала, а я-то сидела в нем в первый раз в жизни. Её не удивила изувеченная книга, а я была поражена варварством милых студенток-первокурсниц с ангельскими личиками, сидевших вокруг. О боже, ну как они, будущие преподаватели, могут безжалостно рвать книги?! Я поплелась в очередь к библиотекарю, чтобы поменять одного «Золотого осла» на другого, возмущенно поглядывая на молоденьких ослиц вокруг.
      Библиотекарша, тоже ничуть не удивившись, молча принесла мне другой экземпляр порядком истрёпанного Апулея, я проверила: нужные мне страницы были на месте, но на форзаце опять виднелась надпись – нет стр. 125-142, подтвержденная штампом. Я вздохнула, но взяла книгу: вряд ли сегодня я дочитаю до 125-й страницы. Действительно, прочитала я только пару десятков страниц, как Наташа засобиралась уходить – она собрала всю груду книг и пошла их сдавать. Я тоже решила, что с меня на сегодня довольно, и присоединилась к ней.
      Мы вместе вышли из читального зала, я сразу сказала Наташе, что поразилась её скорости чтения и стала расспрашивать, как ей это удается. Наташа ответила, что есть специальная техника быстрого чтения и она ей овладела уже давно, еще школьницей. Из её объяснений я поняла, что Наташа охватывает глазами всю страницу сразу, то
есть читает зрением, не произнося текст про себя, как я. Тут я буквально остолбенела  - а как же голос – авторский и мой, который я слышу, как же диалоги-спектакли – ведь пропадает всё удовольствие от чтения без этого?! Я пыталась это объяснить Наташе, но она ответила, что есть выбор – либо читать быстро, либо сидеть над текстом и получать удовольствие. Но, поскольку быстрое чтение дает такое количество информации, то она, информация, превращается тоже в наслаждение,- убеждала Наташа меня. К тому же при том объеме обязательной художественной и научной литературы, который нам предстоит одолеть, практичнее научиться скорому чтению, пока не поздно.
    Я задумалась: ну, научусь я читать быстро научную литературу, а можно ли художественную, например, стихи, читать медленно? Наташин ответ мне не понравился. Она сказала, вряд ли. Тогда я сделала свой выбор – буду читать, как я всегда читала, - медленно, с удовольствием. Наташа засмеялась и сказала, что тогда я не смогу прочитать не только всё, что надо для хорошей учебы, но и всё, что я хотела бы прочитать для удовольствия,– просто времени не хватит в жизни. Она взглянула на свои часики, сказала, что ей надо бежать, и умчалась по Университетской улице вверх. Я медленно, а хожу я обычно медленно, как и читаю, поплелась вниз по улице, раздумывая о чтении и жизни.
       Да, Наташа Шабанова – необыкновенная личность. Пожалуй, самая интересная в нашей группе да и из всех моих немногих знакомых. Наташа не только быстро читала, она феноменально запоминала прочитанное, а излагала еще лучше. Логику и стиль речи, идеальное произношение Наташи, спокойную уверенность тона и точное изложение мы отметили довольно быстро на занятиях и в общении. Её ответы на экзаменах в первую же зимнюю сессию поразили не только нас, студентов, но и наших преподавателей. Наташа одна из нашего курса сдала все экзамены на отлично. Наш уровень ответов был на порядок ниже. Для опытного взгляда преподавателей сразу видны наше девчачье неуверенное блеянье, заминающаяся речь, пробелы в чтении, а то и попытки использовать шпаргалки, словом, типичное студенческое сообщество. И наши мальчики-воины не блеснули победами на экзаменах, а были послабее девчонок. Одна Наташа Шабанова ярко выделялась на нашем фоне в течение двух лет, что я училась рядом с ней.
     Мы благополучно закончили второй курс. Наташе Шабановой деканат предложил очное обучение, и Наташа с радостью согласилась. Это избавляло её от постоянных забот о трудоустройстве, так как в деканат мы перед каждой сессией были обязаны сдавать справки с места работы. Таково было положение о вечернем университетском образовании: днем мы обязаны трудиться и подтверждать свой трудовой стаж справками с печатью. Наташе в Макеевке удалось устроиться только в книжный магазин, да и то на выносной лоток. Она продавала книжки на улице, под открытым небом. Её начальница гоняла бедную девушку немилосердно в любую погоду, к тому же вычитала из скудной наташиной зарплаты недостачу, если книжки пропадали с лотка, а они пропадали. Наташа однажды пожаловалась нам с Ирой Райцес, что воришки были настолько ловкие, что даже не заподозришь какую-нибудь безобидную старушку, подслеповато перелистывающую книгу, - глядь, а книги нет, и старушка пропала мистическим образом. Платить приходилось Наташе.
      В продолжение всего обучения на филологическом факультете Наташа Шабанова была самой способной студенткой и сразу поступила в аспирантуру. Вероятно, так же блестяще она и защитилась и осталась работать на кафедре преподавателем. Точно я не знаю, потому что о судьбе Наташи Шабановой мне скупо рассказала по телефону после тридцатилетней разлуки одна моя сокурсница – Галя Мохий.
Наташа Шабанова умерла в двадцать семь лет от опухоли мозга.
Это известие поразило меня: как судьба не пощадила такую уникальную личность?! Какая несправедливость жизни! Я-то была уверена, что где-то живет необыкновенная, поразительно умная женщина, пишет научные статьи и книги о литературе.
Вспышкой в сознании стояла передо мной Наташа Шабанова такой, какой я её запомнила в двадцать лет: высокая, хрупкая, с тонким лицом и лёгкой улыбкой. Как на старинном портрете хорошего художника.
    Прощай, наша умница, прости, что мы, бестолковые, всё еще живы, а ты…

                Глава 3. Серёжа и  моя трудовая жизнь

       С Серёжей мы познакомились в вечернем трамвае. Мы с девчонками вчетвером стояли на задней площадке и весело болтали что-то про древнегреческую любовь. Как рассказывал мне Серёжа позднее, наш разговор о древних греках и остроумные реплики, случайно им услышанные в полупустом трамвае, его поразили. Он стал наблюдать за четверкой смешливых девчонок. Вот одна красавица, попрощавшись до завтрашнего вечера, вышла на своей остановке. Остальная троица болтала о лекциях, значит, студентки. Самые смешные реплики подавала блондинка с детским личиком, типичная инженю. Серёжа возвращался с занятий из театральной студии Амитова, наслушался театральных терминов и мыслил по-театральному. Вот еще две девушки вышли на своих остановках. Инженю, бегло глянув в вагон, отвернулась к окну. Серёжа уже проехал собственную остановку. Почти пустой трамвай, но подойти и заговорить он не решался.
     Заметив, как инженю подошла к задней двери, Серёжа выпрыгнул через среднюю, метнулся к задней и успел галантно подать руку девушке. Она доверчиво и спокойно вложила пальчики в его ладонь, спустилась на землю, улыбнулась и, поблагодарив, направилась в тёмный двор, окруженный пятиэтажками.
- Я возвращаюсь с занятий в театральной студии Амитова, а вы почему так поздно? - фраза была уже давно отработана и трюк продуман психологически точно. Представившись незнакомке, он сразу вызывал доверие и нешуточный интерес: какая девушка устоит от искушения словом театр. Все клевали мгновенно. Тем более наивные блондинки, которых Серёжа предпочитал. Осечки не произошло. Блондинка
приостановилась и ляпнула:
- Так вы тоже по вечерам учитесь?-  Сергей быстро перешел в атаку:
- Да, а вы где занимаетесь?
- В университете, на вечернем, на филфаке,– уже доверчиво сообщила инженю.
     Всё, информация получена, контакт установлен и сейчас главное  - не переиграть. Вежливость, только вежливость и ничего более. Они дошли до подъезда блондинки и вежливо попрощались. Разумеется, ни слова больше о дальнейших встречах сказано не было. Этюд прошел удачно. Сергей, довольный, побежал к трамвайной остановке. Ему надо вернуться на несколько остановок назад, успев поймать редкий вечерний
трамвай.
   «Про театральную студию - это интересно, но он как-то её назвал, а я не запомнила. Надо завтра спросить у девчонок»,- вот и всё, что я подумала в тот вечер.
   Оказалось, в Донецке многие знают про знаменитую театральную студию Амитова. Я – не дончанка, живу в городе первый год и мне простительно не знать.

    И вот уже сегодня, через сорок пять лет после описываемой мной встречи с Серёжей, я, по своей профессиональной привычке библиографа всё уточнять, полезла в интернет, чтобы узнать имя Амитова, и натолкнулась на интервью «Радио Свобода», которое дает Павел Амитов, сын Моисея Амитова, бывшего в 1973 году руководителем театральной студии и народного театра при дворце культуры имени Ленина в Донецке. Сын утверждает, что его отец был не только директором, но и главным режиссером Донецкого драматического театра имени Артёма. Подтверждения в интернете этому факту я не нашла, есть лишь информация, что Михаил (Моисей) Амитов (1912-1980) был главным режиссером Хабаровского театра драмы в 1959-1962 году, а в Донецке и Мариуполе ставил спектакли. Его сын Павел также замечает, что, выйдя на пенсию, М. Амитов создает театральную студию при ДК Ленина. Но пенсионный возраст у советских мужчин начинался с шестидесяти лет, то есть с 1972 года для Моисея Амитова, но к осени 1973 года студия Амитова была уже знаменита несколько лет. В общем, по моему мнению, какая-то нестыковка есть в замечаниях его сына Павла, которого «Радио Свобода» настойчиво натягивает на диссидента. Осторожный Павел Моисеевич хитро лавирует, но и не отказывается от лестного для него наименования.
     Но более всего меня раздражила упорно подчеркиваемая Павлом Моисеевичем Амитовым мысль, что Донбасс не имеет русских культурных корней. Вот тут позвольте не согласиться. Донецк, дореволюционная Юзовка, имел любительские театральные кружки, ставились спектакли силами местных чиновников-любителей, как и во многих городках Российской империи. С ростом города выросли и театры. А что, в других европейских странах было иначе?
    Ну, хорошо, расскажу только то, что на моем личном жизненном пути. Еще в старших классах школы нас возили на специально заказанном для школы автобусе из Ясиноватой в Донецк на «обязательные» спектакли – оперу Чайковского «Евгениий Онегин» в оперный театр и в музыкально-драматический театр имени Артёма на  пьесу «Наталка-Полтавка». Вот вам и русские, и украинские спектакли. Театральные залы были полны школьниками. А через пару лет, уже работая вожатой, я лично возила целые классы средней школы № 77 , что в поселке Абакумова, дальнем районе
Донецка, в театры на все спектакли, которые шли в то время, не говоря уж о том, что оперу  «Евгений Онегин» мне пришлось прослушать раз шесть-восемь, не менее.
     В летнее время в Донецке гастролировали лучшие театры Москвы и Ленинграда. Привозили по три-четыре спектакля, располагались столичные театры на целый месяц. И был аншлаг всё лето. Я как вожатая работала с распространителями билетов – еврейскими старушками, так они говорили, что московские артисты и через месяц уезжать из Донецка не хотят, так им нравится наша горячая и благодарная публика и южная жизнь в солнечно-розовом городе.
    Помню, как мы с мамой смотрели спектакли Малого театра, а я даже плакала на «Пучине» Островского с Эдуардом Марцевичем в главной роли.  Тогда я впервые видела пьесы Островского, классически и гениально поставленные Малым театром – Домом Островского, как его называют театралы. Околдовал нас потрясающий Юрий Соломин. Его тёплый глуховатый голос ловил, затаившись до последнего ряда на балконе, весь донецкий оперный театр с прекрасной акустикой. Играли московские актеры превосходно! Так разве это не русские культурные корни? Не русское традиционное воспитание? Кто же сидел в полных театральных залах? Откуда приезжали лучшие театры? А Павел Моисеевич Амитов говорит, что не было и нет в
Донецке русских культурных корней. Как не стыдно старику передёргивать в угоду новым хозяевам! Я утверждаю, что были и есть в Донецке русские культурные корни!

      Вернусь лучше в прошлое – в донецкую юность.
      Второй этюд Сергей тоже разыграл отлично, не хуже профессионального артиста. Недели через две в свете уличных фонарей он на наших глазах перешел дорогу на Университетской от ресторанчика «Золотая рыбка», призывно горевшего зелёными огоньками, и вышел прямо к троллейбусной остановке, оказавшись рядом с нашей четверкой, ждавшей троллейбус. Приветливо улыбнувшись всем, он как старый
знакомый обратился ко мне:
- Давно ждём?
- Только вышли с  лекции.
- Так, может, пройдемся до следующей остановки, а то холодно стоять.
- Можно и пройтись. 
Я помахала девочкам, и мы тронулись не спеша вниз по Университетской.
- Что отмечали в ресторане? - поинтересовалась я. Серёжа довольно усмехнулся:
значит, заметила, откуда шел.
- Да так, посидели с ребятами. Ты была в «Золотой рыбке»?
- Нет, никогда.
- Никогда не поздно, какие твои годы...- он так естественно перешел на ты.
    Я посмотрела на Сергея вблизи более внимательно. Как ни старался он выглядеть солидно и взросло, но юные щеки с детским пушком не скрыть. Да, он крупный, спортивный, широкоплечий, но всё-таки мальчик, я это видела ясно. Не старше меня.
- Что за лекции сегодня?
- Античка. В смысле античная литература, - я тоже старалась казаться ушлой студенткой, а не салагой-первокурсницей.
     И я завелась, пересказывая только что услышанную лекцию про Эсхила. Этим и
привлекла. Серёжа слушал с жадным вниманием. Его живо интересовало всё, что связано с театром, тем более история театра, начавшаяся с древнегреческих великих трагедий. Вряд ли в театральной студии он слушал лекции по Эсхилу и Софоклу. Он по-юношески жадно поглощал любую информацию. И встреча со мной ему просто полезна. Я это поняла гораздо позже, а пока его интерес ко мне отнесла за счет моей девичьей привлекательности. Правда, к себе я относилась без восторга, а наоборот, иронично, и полагала, что вся моя красота заключается в новом модном пальто из светлого кримплена да в чистых волосах, которые отрастали быстро и уже достигли после стрижки длины до плеч.
     Позже Сергей признался, что никогда не был в «Золотой рыбке» и свой выход на наших глазах разыграл как постановочный этюд. Надо признать, что у него проявились хорошие актерские способности. Я не знаю, какую жизнь он прожил. Надеюсь, что счастливую, независимо от того, стал ли он актером или работал по своей специальности преподавателя горного дела, потому что закончил Дипт – Донецкий индустриально-педагогический техникум. В интернете на сайте «Вся Украина» я узнала совсем недавно, в прошлом году, что Серёжа по-прежнему живет в Донецке по адресу деда, у него есть сын. Значит, всё хорошо.

     Мы встречались по вечерам то на Университетской, а то прямо в трамвае, который Серёжа поджидал на своей остановке, если не успевал доехать в центр. Он тоже был занят по горло: учился в техникуме, занимался в театральной студии и ходил на
спортивную секцию по боксу. В основном мы болтали и целовались, стоя на тёмной задней площадке трамвая или в моем подъезде, а в перерывах между поцелуями я пересказывала некоторые лекции по античке. На мои вопросы Сергей отвечал скупо, но в его речи мелькали интонации мальчишеского хвастовства: «репетировали до полуночи, отыграли выход массовки, закулисье, режиссура, постановочный этюд».

      Дворец культуры Ленина  представлял из себя большое здание без определенного стиля. Большой зал с приподнятым задом напоминал цирк, но сцену было видно хорошо даже мне, сидевшей довольно далеко. Спектакль народного театра назывался
«Революционный этюд». Не помню, был ли какой-то сюжет, или он состоял из хаоса сцен с беготней и размахиваньем красными флагами, перемешанными чтением стихов, громко и хрипло доносившемся из динамиков по бокам сцены. Я усиленно вглядывалась в массовку, стараясь разглядеть Серёжу, но под картузами, флагами, в бесформенных пиджаках с поднятыми воротниками лиц было не разглядеть. Массовка все время бегала по большой сцене, изображая народную революционную стихию. И даже в конце спектакля, когда артисты выходили на поклоны под аплодисменты, я не смогла разглядеть Серёжу. Был ли мальчик, осталось загадкой. Когда я пыталась расспросить Серёжу, в каких сценах он участвовал, то он уклончиво
ответил: «ну, как все, бегал, кричал». Впрочем, такой ответ избавил меня от похвал плохому спектаклю и от подозрений, что Серёжа в нем не участвовал.
    А потом Серёжа пропал. Проходили дни и вечера, он не появлялся. Моё недоумение сменилось тревогой. Решила сходить в техникум и узнать, не случилось ли чего с ним плохого, жив ли? Точного домашнего адреса я не знала. Серёжа жил в дедовом доме без родителей, но со строгим дедом, где-то в переулках нашего района, как он мне сказал.
     В индустриально-педагогическом техникуме я Сережу не увидела, но узнала, что учащиеся находятся на практике, в шахтах, все живы-здоровы. Ну, и слава богу, и моя тревога исчезла почти бесследно.
   Зимнюю первую сессию я плохо помню, она не произвела на меня никакого впечатления. Сдавали зачеты, экзамены, все всё сдали.  Даже вечерникам были положены студенческие каникулы во второй половине января, которым я обрадовалась, как школьница.

     Изменения в моей жизни произошли как раз в это время. Дело в том, что в Донецке было трудно найти женскую работу. Мужчины заняты на шахтах, заводах, транспорте.
Рабочих мест для женщин не хватало. Руководство города-миллионника решало эту
проблему по мере своих сил: были построены кукольная фабрика и трикотажный комбинат, где работали в основном женщины. Но туда принимали, обучали и старались держать профессиональные постоянные кадры работниц. В торговле и общественном питании ситуация была такая же – предпочитали кадровых работниц. А что делать нам, вчерашним школьницам? С моим детским личиком и смешными хвостиками я безнадежно искала хоть какую-то работу.
В нашем деканате прямо говорили, что предпочтительнее нам зарабатывать педагогический стаж, поэтому все стремились устроиться вожатыми или воспитательницами.
   Вожатскими кадрами занимается райком комсомола, сказали мне в нашем Кировском роно, а вакантных мест воспитательниц нет. Пошла в районный и городской комсомол. На меня посмотрели критично и сказали, чтоб приходила годика через три с нв, то есть после третьего курса, когда студенты считаются людьми с незаконченным высшим образованием.
    О боже, эти три курса еще надо как-то и на что-то прожить!
    В конце сентября в поисках работы я зашла на почту, где мне объяснили, что все места заняты, но ждут расширения кадров, поэтому мне надо срочно бежать в отдел кадров почтамта. Побежала и получила место в нашем районе на самой окраине за высоким мостом. Маленькое почтовое отделение обслуживало жителей частного сектора, поэтому мой участок тянулся на три длиннющие рутченковские улицы, которые надо вышагивать с тяжеленной сумкой на плече.
- Справишься, детка?- участливо спросила пожилая заведующая почтой.
- Должна,- ответила я, стараясь казаться мужественной и взрослой.
Меня обучили, как предварительно из кучи свежих разных газет и журналов раскладывать почту по адресам на почтовом столе – на слэнге почтальонов это называлось «раздёргивать по ходунку». Хором дали устные инструкции насчет выдачи пенсионных денег старушкам, вручили пенсионную ведомость, пятьсот рублей в мелких купюрах, нагруженную газетами коричневую сумку на толстом ремне и отправили на мой участок.
     Я справилась, но вернулась в почтовое отделение на пару часов позднее кадровых почтальонок. Они встретили меня смехом и дружескими подначками насчет дворовых собак, усатых старичков и вредных старушек. Мои ноги и плечи гудели от тяжести, но главный ужас – черные руки от типографской газетной краски. А мне еще предстояли вечерние лекции, нужно бежать мыться и переодеваться. Соскрести типографскую краску нелегко, пропал мой маникюр!
     С первой почтальонской зарплаты в восемьдесят рублей я купила себе модное кримпленовое пальто за шестьдесят рублей, чем очень гордилась.
    «Не очень» я себя чувствовала в дни выдачи пенсий, потому что нельзя было нарушать почтальонскую традицию, как мне строго наказала заведующая и почтальонки-сотрудницы. Традиция состояла в том, что приходилось брать мелочь от старушек. Например, принесла почтальонка крошечную пенсию – сорок семь рублей тридцать девять копеек, так эти тридцать девять копеек старушка по традиции оставляет почтальонке за услуги. По наивности в первые дни я стала вежливо отказываться и не брала, но каким-то образом об этом узнали на почте и заведующая пригласила меня на разговор. Она сказала: «Ты – хорошая девочка, стеснительная и добрая, но в этом случае не права. Подумай, что после тебя придет работать другая бедолага-почтальонка, для которой два-три рубля не лишние деньги, а ты отвадишь подавать мелочь. Так было годами и не надо ничего нарушать». Мне пришлось подчиниться. Хорошо, что пенсионные дни длились всего лишь первую неделю месяца. «Поданную» мне мелочь я использовала на маникюр и с чистой совестью оставляла маникюрше лишние двадцать копеек – тоже традиция.
     На почте я проработала три месяца, пообвыкла, натренировалась в ходьбе, уставала, но справлялась и на лекции не опаздывала. И тут грянула новость – вечорка, вторая вечерняя почта, изменение графика доставки! И всё из-за того, что в Донецке с июля 1973 года стала выходить новая газета -  «Вечерний Донецк» - вечорка, ставшая мгновенно настолько популярной, что на неё подписались все мои старички и старушки окраинных улиц. Так было по всему городу, и городской почтамт среагировал.
«Чёрт возьми, проклятая вечорка», - вместе с почтальонками ругалась и я. Разносить вечорку по вечерам при моём вечернем обучении было невозможно, и мне пришлось уволиться – не состоялась моя карьера письмоносицы-дуси. Зато рос и рос мой жизненный опыт. А газету «Вечерний Донецк» мы с мамой тоже стали выписывать и читали с удовольствием.

     Своей печалью от потери работы я поделилась с Наташей Шабановой, и она посоветовала обратиться в специальный отдел по трудоустройству, о котором мы с мамой и не подозревали. Оказывается, при исполкомах есть такой отдел, в котором помогают найти работу. Чтобы выглядеть посолиднее, я сделала в парикмахерской высокую, замысловато уложенную, модную прическу и свежий неяркий маникюр, а под своё длинное модное пальто пододела две кофты не только от того, что было уже холодно в тонком пальто, а чтобы казаться потолще и посолидней. А зимнее пальто у меня старое, еще с десятого класса, немодное, черное, я его стеснялась носить и до декабря надевала свой светлый кримплен.
      У нужного кабинета в исполкоме не было никакой очереди. Вероятно, я одна во всем районе страдала от безработицы. Меня приняла приветливая пожилая женщина и участливо обо всем расспросила. Она никуда не спешила и спрашивала подробно про прежнюю мою работу, про учебу, про семью, так что мне пришлось искренно рассказать почти всю мою коротенькую жизнь. В конце разговора она сказала, чтобы я зашла через два дня.
      В следующую встречу, улыбнувшись мне, как старой знакомой, она задала только один вопрос: не буду ли я против, если моя новая должность будет записана в трудовую книжку как курьер? Я тут же согласилась. Улыбаясь, она назвала меня умницей-скромницей и объяснила, что курьером мне работать не придется, а в мои обязанности будет входить работа с письмами граждан, но по штату такой должности нет, вот поэтому возможна только такая запись в трудовой книжке. Я согласно кивала, совсем не представляя, что мне предстоит. Еще она пообещала, что не забудет обо мне и посмотрит, что можно сделать в будущем. Я опять покивала и вежливо поблагодарила.
     Дама вместе со мной вышла из кабинета и повела меня по длинным чиновничьим коридорам и этажам большого здания. Оказалось, что работать я буду прямо в этом же исполкоме в общем отделе и мы идем знакомиться с большим начальством. Дама передала меня с рук на руки заведующей общим отделом, с которой мы тоже довольно долго разговаривали. Потом эта заведующая опять повела меня по длинным запутаным коридорам к еще большему начальству, и мы вошли в огромный кабинет председателя исполкома. Николай Иванович (фамилию не помню)  только пожал руку, поулыбался минутку и, кивнув заведующей, простился с нами. Мы вышли, и заведующая сказала, что я принята.
     Моё рабочее место находилось в маленькой задней комнатке, сообщающейся с кабинетом заведующей через открытый проём. На большом письменном столе лежали пачки писем от граждан к местной власти. В мою задачу входила первичная обработка: я должна прочитать письмо и на небольшом листочке изложить в двух-трех, не более, предложениях суть просьбы или жалобы, наметив, в какой отдел исполкома передать письмо для дальнейшей работы. Листочек нужно пришпилить к письму и в конце дня разнести письма по соответствующим отделам исполкома. Я принялась за работу: читала и кратко излагала. После нескольких проверок моей работы в течение недели, меня похвалили за логику и стиль. Ошибок не было ни в грамматике, ни в определении нужных отделов исполкома. Начальство осталось мной довольно.
    А мне с каждым днем становилось всё грустнее и грустнее. Я не просто читала письма, а сочувствовала. Иногда слёзы наворачивались от безысходных мытарств, которые описывали люди в надежде найти помощь от власти. Они наивно сообщали о своих несчастьях на шести, а то и десяти страницах, которые втискивали в конверты. Ни одного письма с благодарностями не приходило, а только десяток писем каждое утро с жалобами и слёзными просьбами – о жилье, о дележе наследства, о незаконном увольнении, о ссорах с соседями, о волоките, о плохом транспорте, о неосвещении переулков, о плохих дорогах, о хамстве в жэке и т.д. и т.п. Все неприятности и беды дончан, живущих в нашем Кировском районе, посыпались на мою бедную головку. Я и не представляла, сколько несчастий вокруг у людей.
      На дворе стояли мрачные зимние дни, я сидела и читала мрачные письма, и с каждым днем становилась печальней моя жизнь. Я искренно сожалела о веселых простых почтальонках, о моих запачканых и замерзших пальчиках, о том утреннем часе, когда раздёргивая по ходунку почту, милые почтальонки успевали обсудить новинки в толстых журналах, причем красноречиво и убедительно. На почте была еще одна «замечательная» традиция: новые журналы почтальонки читали первыми, а уж потом доставляли их подписчикам. Надо сказать, что мои сослуживицы оказались не простыми почтовыми лошадками, а достаточно образованными и начитанными молодыми женщинами. Каждое утро я слушала их обсуждение журнальных новинок с интересом и удовольствием. Потом мы разбегались по своим участкам, возвращались усталыми, голодными и холодными в почтовое отделение, общались уже на бытовом уровне, а я сразу неслась домой отчищать руки ацетоном и горячей водой, чтобы успеть на вечерние лекции.
     Сейчас сижу в тепле и чистоте, рядом с большим и дружеским ко мне начальством, а на душе так мрачно и безнадежно. Я не верила, что кто-то может помочь бедным людям. Моя наивность таяла с каждым часом, с каждым прочитанным письмом.
     И тут мне повезло. Дама из отдела трудоустройства действительно меня не забыла и сообщила, что подвернулась нужная мне работа пионерской вожатой. Прямо посреди учебного года только что забрали в армию одного вожатого, и место стало вакантным, а она уже переговорила с моим начальством, и меня с сожалением, но отпускают, потому что понимают, насколько важна для моей учебы педагогическая работа. Мы искренно даже обнялись с ней от такой радостной новости. 
- А как же райком комсомола, вдруг не согласится с моей кандидатурой?  А директор школы согласен?  - забеспокоилась я.
-  Если Николай Иванович сказал, это - закон для всех, не беспокойся, - ответила дама из отдела трудоустройства.
     Действительно, уже на следующей день, 1 февраля 1974 года я была принята на должность старшей пионерской вожатой в среднюю школу № 77 города Донецка, проработав в мрачной должности чтицы (курьера) в Кировском исполкоме всего два зимних грустных месяца.

     Шумные школьники в красных галстуках показались мне такими весёлыми и милыми, а учителя добрыми и приветливыми на радостях, что мне больше не придется читать о людских страданиях. Я и сама беспрерывно улыбалась и сразу прослыла в школе улыбчивой и доброжелательной вожатой. И не белоручкой. Моя педагогическая деятельность началась с макулатуры.
    В подвале школы накопились кучи собранной школьниками макулатуры, а вывезти её у вожатого руки не доходили, хотя это входило в его обязанности, - пожаловались мне на бывшего вожатого в первый же день. Я села на телефон и звонила до тех пор по всем инстанциям, пока не добилась, что машина за макулатурой приедет завтра с утра. Осталось организовать класс для погрузки. Поговорив в учительской, выяснила и договорилась, что урок физкультуры семиклассников можно заменить погрузкой, и не поленилась зайти в класс, чтобы предупредить школьников, что нас ждет завтра пыльная погрузка и одежда должна быть соответствующей.
     На следующей день организовала командным голосом цепочку погрузки, сама встала в неё и также со всеми вместе, под шуточки и смех подростков, грузила пыльные пачки. Потом поехала с машиной на специальный пункт приема макулатуры, взвесила машину и взяла квитанцию о сдаче трёх тонн макулатуры. Вернувшись, спустилась в подвал и сама вымела мусор. Потом нарисовала яркий плакат с благодарностью семиклассникам за погрузку и вывесила его на видном месте у раздевалки. Мой рабочий день закончился, я сочла его прекрасным и повеселела еще больше.               
     Мой непосредственный начальник – организатор внеклассной работы в школе Петр Захарович, ПЗ, как его все звали, стал посвящать меня в подробности школьной жизни и моих должностных обязанностей. Кроме пионерской работы, в мои обязанности входила также работа с комсомольцами старших классов и работа с октябрятами младших классов, то есть со всей школой. Вообще-то положено две ставки, но только для школ с количеством в тридцать классов, а в нашей школе – двадцать семь классов, так что ставка вожатой всего одна и поэтому приходится работать с большой перегрузкой, но кроме сочувствия он ничем не может мне помочь. Вот, например, завтра вечером, пока у меня нет вечерних занятий в университете, я должна везти девятиклассников в драмтеатр. С автобусом – шефской помощью от шахты - он уже договорился, поэтому сам с нами не поедет, раз автобус не рейсовый. Мне нужно будет познакомиться с распространителем билетов в театре, заплатить ей собранные деньги за билеты и, главное, довезти всех тридцать школьников вечером после спектакля до школы живыми-здоровыми и в полном составе.
      Поскольку предполагалась такая значительная переработка, я попросила разрешения опоздать с утра и явилась в школу после парикмахерской с красивой пышной прической и маникюром. Мой несолидный возраст спрятался за прической и толстым серым платьем маминого шитья, опушенным кусочком меха, то есть вид у меня был нарядно-театральный, что оценили девятиклассники и слушали меня беспрекословно. Я, как могла, скрывала за улыбчивым спокойствием свой страх и беспокойство и даже не заметила сам спектакль.
     Но, к счастью, всё прошло, как по маслу, - и в дороге, и в театре, - и наши школьники, целы-невредимы и веселы, послушно вернулись домой. Уже заполночь я попала к себе домой, прождав полчаса на остановке свой рейсовый ночной автобус в полной темноте, холоде и одиночестве. Тоже веселая, хоть и полуживая от усталости и пережитого волнения, я рассказала маме о прошедшем трудовом дне. Мама беспокоилась и вздыхала, что моя педагогическая работа оказалась такой тревожной, ведь по сути я одна отвечала за безопасность тридцати школьников в вечерней поездке. Мне, по юношеской беззаботности, все трудности показались не такими уж сложными.
     Главное, всё правильно и логично организовать, считала я. Вот, например, та же макулатура. Как я узнала, каждой пионерской дружине нужно отчитываться перед райкомом комсомола два раза за учебный год о сдаче макулатуры в специальный приемный пункт.
Осенью и весной объявлялись месячники по сбору макулатуры. Следующий месячник был приурочен к ленинским апрельским дням. Я нарисовала и вывесила красочное объявление. И добавила к нему большой ватманский лист, с указанием классов и пустыми клеточками на четыре недели. Потом прошла по всем пионерским классам и рассказала, что в конце каждой недели из объявленного месячника я буду заполнять данные о весе в специальной клеточке, поэтому всю макулатуру буду принимать и взвешивать лично и не надо её сбрасывать без меня в подвал в общую кучу, а для каждого класса в подвале выделено определенное место.
- В общем, чтоб был железный порядок и справедливость,- я старалась говорить командным голосом для убедительности.
     И тут началось! Дети откликнулись сразу. Уже весь следующий день мне пришлось простоять у входной двери школы, взвешивая принесенные пачки весами-безменом и аккуратно записывая вес и класс в специальный блокнот. Потом мы относили макулатуру в подвал и складывали на отведенные места. В конце недели точные цифры появились на плакате, и активность пионеров возросла еще больше. Соревнование между классами разгорелось само собой, тем более что всё было честно и наглядно. Убедительные кучи росли, порядок был полный. Мне приходилось довольно тяжело весь апрель, уставала страшно, но выдержала. Мы собрали и вывезли рекордные четыре тонны, отчитались перед райкомом комсомола полученной квитанцией и получили благодарность, которую я оформила в виде поздравительного плаката с указанием не только класса-победителя, но и перечнем имен наиболее активных пионеров.
     Вот такая четкая организация, - с наглядностью, честностью и порядком – и принесла заслуженный результат. И даже на совещании директоров школ, а, как оказалось, директора тоже ходят на планерки и совещания в роно-гороно, нашу школу отметили за четыре тонны макулатуры. Директор школы на учительской планерке похвалил вожатую, и все учителя нашей школы благосклонно поддержали. Трудовое воспитание, а мы считали сбор макулатуры частью трудового воспитания, пользовалось уважением среди педагогов.
    И потом, в течение следующих трех лет, что я работала вожатой, по традиции все макулатурные месячники проходили по такому же порядку. Главное - наглядность, убедительность, контроль и личное участие вожатой.

     Вожатская жизнь кипела в то время в Донецке. Руководил ею горком комсомола и еще больше - Донецкий дом пионеров, куда все двести сорок пионерских вожатых города ежемесячно собирались на целый учебный день. Традиция этого вожатского дня установилась давно и была очень полезной для нас.
    Мы приезжали в пионерских формах, то есть темные юбки и белые блузки с красными галстуками, к девяти часам утра в Дом пионеров. Выстраивались в девять отрядов по районам города и шли строем на линейку, которая строго соблюдала все положенные пионерские ритуалы – горны и барабаны, сдача рапортов, повестка дня, сообщения, перекличка девизов.
     Потом мы занимали места в большом актовом зале и слушали лекции : психология подростков, гигиена школьников, история пионерии, обзор новинок художественной литературы, лекции о музыке популярной и классической, о современной моде и многое другое. Мы записывали слова новых детских песен и хором их исполняли, разучивали и сочиняли речевки. И даже разучивали подвижные игры в широком вестибюле и веселились от души. Каждый раз программа дня включала множество интересных и полезных тем. Лекции читали превосходно и безукоризненно, приглашали специалистов из университета.
      Мне особенно был интересен живой рассказ о своей вожатской работе старых вожатых, которые щедро делились опытом. Некоторые работали вожатыми по десять-пятнадцать лет, уже имея высшее образование, были прекрасными рассказчицами и не старались прилизывать трудности, отличались живой и образной речью. Правда, меня всегда несколько коробило сочетание пожившего и разукрашенного косметикой лица с красным пионерским галстуком, но большинство вожатых было в приемлемом возрасте двадцати двух – двадцати пяти лет, а таких юных, как я, девятнадцатилетних, практически не было, единицы. Но опытные вожатые были интересными и талантливыми личностями, мастерами своего дела, энтузиастками, что и подкупало.

     Каждый сентябрь весь вожатский состав города выезжал в пионерский лесной лагерь под Донецком на выездной семинар-практикум. Там мы отрабатывали лагерную жизнь по всем правилам и распорядку пионерского лагеря и в дополнение сочиняли сценарии разных праздников и тематических вечеров, устраивали творческие конкурсы. Терминов «ролевые игры  и тренинги» в то время еще не существовало, но суть-то была, и очень полезная. Если стояла хорошая погода, уже поздним вечером мы посиживали у костерка и тихонько пели, многие играли на гитарах.
     А в конце мая, проведя традиционный День пионерии 19 мая в своих дружинах, весь городской вожатский батальон по районным отрядам вышагивал по главной улице Артёма праздничным парадным маршем во главе с целым пионерским отрядом лучших горнистов-барабанщиков, под марши духового оркестра. Мы производили шум и фурор на весь центр города: останавливалось движение, люди на тротуарах улыбались и приветливо махали нам, мы шли с цветами, наряженные в традиционный темный низ-белый верх с красными галстуками, пели детские песни, нас снимало местное телевидение, и мы успевали кокетливо поулыбаться в шустрые камеры. Вот бы откопать где-нибудь в глубоких архивных фондах телерепортажи о нашем шествии, увидеть снова столько симпатичных и весёлых молодых лиц ! Ведь это тоже живая история города Донецка. Но вряд ли кто-то сохранил эти телевизионные съёмки, увы.
      И только в моих воспоминаниях я вижу и помню всё. Вот, например, водянки, вскочившие на нежных ножках от новых туфелек, глупо надетых на такой длинный день. Пришлось даже в складчину добираться домой на такси, потому что мозоли лопнули и саднили неимоверно. Шагу уже не ступить, не только что доплестись до трамвая. И всё-таки мы так смеялись в такси, что водитель не выдержал и стал смеяться над нами, повторяя «ну, девчонки, ну, ржачку устроили».
     Помню вкусные бутерброды с балыком в праздничном буфете для вожатых. Рыженькие тонкие ломтики, а слова какие! Классика: осетрина, севрюга, горбуша! Такая дорогая рыбка не часто попадала в наши ротики.
    Помню яркие тюльпаны в руках, которые нам порядком надоели, и мы стали их просто дарить всем прохожим подряд.
    Помню, как наконец мы собирались в городском дворце пионеров на торжественный сбор, где лучшим пионерским вожатым заслуженно вручали почетные грамоты за нелегкий, в общем-то, педагогический труд.

    Память девичья коротка, как уверяют. Образ Серёжи тускнел и исчезал в моей девичьей памяти, но его не заменил никто другой по той простой причине, что никого и не было. Никто не обращал на меня никакого внимания. В миллионном городе, заполненном молодыми мужчинами, не нашлось никого, кому бы я была интересна и нужна.
     Театральный сезон продолжался. В нашей школе решили вывезти десятиклассников на спектакль «Проходной балл». Выпускники активно откликнулись, больно уж тема им подходила. Чтобы всем хватило мест, шахте Абакумова пришлось выделить большой шефский автобус. Взрослых было трое: поехала одна из классных руководительниц, Петр Захарович и я. Это было не лишне, потому что в воздухе запахло весной и наши выпускники возбудились.
     После тусклых дней февраля на город внезапно обрушилось солнце. Уже второй день сияло оно в чистом высоком небе, нагревая воздух до первого весеннего тепла. Воробьи от радости поднимали немолчный гвалт в школьном парке. Им навстречу галдящие школьники пытались распахнуть все окна в классе, срывая зимние утеплители. Кучка курящих старшеклассников, прятавшихся за школой у заднего входа в подвал, выросла, обнаглела и выпирала в парк, так что их стало видно из окна, и встревоженные директор и завуч вышли их гонять. Как вспугнутые воробьи, мальчишки вспорхнули и разлетелись вокруг школы.
В учительской на переменах учительницы ворчали, что теперь сладу не будет и в головки школьниц уже не вбить остатки знаний, не усвоенных в спокойные зимние дни. Я радостно наблюдала школьные проблемы уже по другую сторону барьера, внешне почти не отличаясь от старшеклассников в сером трикотажном платьице с круглым воротничком, в пионерском галстуке и с аккуратным « конским хвостом ».   
     Но для театра я опять сделала высокую, сложную и модную прическу у парикмахера и надела свое «театральное» платье. Ах, это памятное платье! Его перешила мама из моего осеннего драпового пальто, из которого я выросла. Пальтишко из тонкого сукна светло-серого цвета с выстроченными выпуклыми швами по бокам мама распорола, убрала подклад и воротник, соединила полы таким же швом, как боковая выстрочка, сделала вытачки, которые подчеркнули мою хрупкую фигурку, аккуратно обработала все швы и... получилось великолепное элегантное платье ! Мы были счастливы с мамой, когда я завертелась в нем перед зеркалом. К тому же оно было тёплым, его можно было надевать под холодное кримпленовое пальто, которое я упорно носила до самых холодов. А когда я надевала к платью небольшой круглый меховой воротничок, оно превращалось в вечернее театральное платье.
     В театре мне нужно было рассчитаться за билеты, поэтому в зал я попала позже, уже шел первый акт. Знакомая распространительница билетов провела меня в темную ложу и посадила рядом с какой-то старушкой. Больше в ложе никого не было. Спектакль меня не заинтересовал, я больше смотрела на зрителей, благо что из ложи был превосходно виден весь зал, полный молодыми лицами.
     В антракте я побежала к нашим в партер, надо отрапортовать о билетах и согласовать с ПЗ новые предложения о следующих спектаклях. Петр Захарович, улыбаясь, встретил меня комплиментом: «Вы прекрасно смотритесь в директорской ложе». А я и не знала, что так называется то место, куда меня посадила Роза Абрамовна, пыталась я оправдаться.
     После спектакля мы стояли с ПЗ у раздевалки, продолжая обсуждать наши театральные планы и дожидаясь своей очереди с жетончиками в руках. Вдруг кто-то из-за моей спины взял у меня из рук мой жетон, приобняв за плечи, и знакомый голос произнес громко и приветливо « всем добрый вечер» прямо над ухом. ПЗ разулыбался в ответ на широкую улыбку Серёжи, который как ни в чем не бывало чмокнул меня в щечку и, оттерев из очереди, проговорил:
«сам возьму». Я оторопело отступила, всё еще молча разглядывая Серёжу со стороны. Он изменился очень сильно. Стал выше ростом, шире в плечах, изменил прическу. Теперь очень короткая стрижка вырисовывала его крупную круглую голову.  Ровная маленькая челочка открывала красивый лоб полностью и сразу мне напомнила Сашу Маслюкова, знаменитого ведущего КВН. Тем более Серёжа так же широко и обаятельно улыбался, что-то говоря ПЗ,  и тот, улыбаясь, кивал головой, явно соглашался.
    Серёжа ловко помог мне надеть пальто, спокойно оделся сам у большого стенного зеркала. Мы встретились глазами в зеркале  -  мои удивленно вытаращенные, его чуть прищуренные от скрываемой улыбки. Я отвернулась и молча пошла к выходу вместе со школьниками. Нам надо всех усадить в автобус, ждущий нас за театром. Десятиклассники шумно расселись. Мы с учителями зашли последними и провели перекличку, стоя у открытой двери автобуса. Все были на местах, никто не отстал.
- Ну, можете быть свободны,- обращаясь ко мне, улыбнулся ПЗ,- а то вас уже заждался ваш молодой человек, – ПЗ кивнул за окно.
Я обернулась. О боже, действительно, Серёжа стоял в нескольких шагах от автобуса, элегантный в своем модном пальто, чуть покачиваясь на носках в черных, блестящих даже в темноте, лаковых туфлях.
- А как же…- начала я.
- Идите-идите,- подтолкнул меня ПЗ,- всё хорошо, доброго вам вечера.
    Я вышла из автобуса под шуточки и смех школяров, прилипших к окнам, дверь закрылась за мной, автобус медленно тронулся, а мне навстречу шел Серёжа со своей обезоруживающей улыбкой.
- Что за...- успела сказать я, как Серёжа властно притянул меня и закрыл рот долгим поцелуем. А я-то приготовила такую «убийственную» фразу! «Что за постановочный этюд?!» - хотела я его спросить ехидным голосом, но Серёжа опять меня переиграл. Задохнувшись, мы остановились, и снова впились. На следующей передышке Серёжа
неожиданно подхватил меня на руки и, откинув голову, засмеялся: «Пёрышко, ты просто пёрышко…» Он так неожиданно закружил меня, что мне пришлось от страха обнять его за крепкую шею. Что-то ликующее кипело внутри него, молодая сила прорывалась сгустком потрясающей энергетики, глаза блестели, голос томно переливался.
     И Серёжа понес меня на руках в сторону главной улицы. Когда мы обогнули театр и очутились перед ним на освещенной площади с еще неразошедшимися несколькими зрителями, я попыталась освободиться и встать на ноги, но Серёжа только крепче прижал к себе и засмеялся:
- Нет, до самого конца улицы Артёма!
    Тут я испугалась не на шутку и взбрыкнула: люди смотрят, отпусти! Серёжа мотал головой и нёс меня дальше, смеясь. И тут из-за угла вышла троица молоденьких милиционеров и пошла к нам навстречу, издали приглядываясь, как я пытаюсь вырваться. Они убыстряли шаги, а Серёжа смело нёс меня прямо на них. 
- В чем дело, что случилось?- тревожным голосом спросил один из милиционеров. Серёжа улыбнулся как можно обаятельней и потряс меня перед ними:
- Вот любимую девушку ношу на руках…
- А-а,- облегченно проговорил милиционер.- Помощь нужна?
- Не-а, - в один голос протянули мы с Серёжей и засмеялись. И, не останавливаясь, Серёжа важно пронес меня мимо ухмыльнувшихся молоденьких милиционеров.
 - Вот видишь, и не рыпайся, а то в милицию отнесу, - смеялся Серёжа, уверенным шагом маршируя по Артёма со мной на руках. Он опять обыграл меня. И был ли это постановочный этюд?

      Вас носили на руках по вечернему городу? А меня в первый раз. Фонари проплывали  мимо, свежесть овевала лица, редкие встречные, чуть замедлив шаги, приглядывались, не случилось ли чего у меня с ногами ? Но Серёжа каждый раз успевал улыбнуться и бодро шествовал дальше. Я уже напряглась, мне стало просто жалко бедного рыцаря, не сдающегося из упрямства. Во втором квартале я уже грозным голосом начала его убеждать, что пора остановиться и что мне совсем неуютно у него на руках, а для убедительности стала болтать ногами. Наконец, Серёжа умаялся и остановился, соглашаясь, - ну, как хочешь, а то я могу…  Он не закончил и опять, взглянув на мои губы, жадно прильнул к ним. Так мы пошли и дальше: несколько шагов, крепко обнявшись, – поцелуи – несколько шагов...
     Такое передвижение мне нравилось гораздо больше, чем у него на руках.
- Как тебе спектакль? - умудрилась я спросить между поцелуями.
- Ничего не видел, смотрел только на тебя, ты была великолепна в тёмной ложе, в красивом платье с высокой прической, такая мамзель… Так ты вожатой работаешь ?
- Да, второй месяц, - гордо начала я, но… оказывается, можно в поцелуе ощутить, как улыбаются его губы...
     Выяснять, где пропадал Серёжа всю зиму, мне уже не хотелось. Весенний вечер, поцелуи – что еще надо для счастья в девятнадцать лет?

     На следующий вечер мы спускались, как обычно после лекций, вчетвером к троллейбусной остановке на Университетской, и Лариса Родина первая заметила издали Серёжу:
- Вон твой бешеный вытаял по весне, зыркает своими зелёными глазищами… - ехидно засмеялась она. Серёжа, возможно, и расслышал, но артистично и галантно поздоровался с девчонками, даже ножкой шаркнул и улыбался во всю ширь.
     Всю весну мы встречались с ним, как и раньше, по вечерам. Девчонки так и стали звать Серёжу с легкой руки Лариски - бешеный. Из-за искристых глаз и накала, как объяснила Лариска.
- От него искры летят, как от бешеного,- уверяла она нас,- а ты сюсюкаешь с ним, Серёжа да Серёжа, и совсем ему это имя не подходит,- критиковала она меня.
- А какое подходит?
- Ромуальд какой-нибудь!- и мы заливались хором,- смесь Ромео с Маслюковым!

    Чаще всего Серёжа встречал нас на Университетской, обаятельно улыбался девчонкам, а дальше мы еще одну или две остановки шли с ним в обнимку не спеша. Потом ехали на темной задней площадке трамвая и целовались, тихонько переговариваясь. Домой я попадала заполночь, мама иногда стояла на балконе и видела, что до самого дома у меня есть надежный и крепкий провожатый. Серёжа мужал на глазах. Мышцы его крепли, лицо приобретало мужественность, он держался уже не мягко, а уверенно. Да, он был уверен в своей силе и обаянии, это было видно невооруженным глазом.

     Весна в вечернем Донецке. Ах, какая красивая весна стояла в тот год в Донецке! С каждой неделей светлели вечера. Дождей совсем не было, или я их не заметила? Помню, как менялось небо – из бледно-голубого переходило в бирюзовые полосы с розовато-желтой опушкой на западе. Потом небо словно снижалось и начинало
меркнуть бледно-сиреневым.
Потом оттенок менялся на серый, но такой неоднородный, со светлыми провалами и более тёмными вдали наплывами. Задрав голову к небу, я стояла на остановке в ожидании трамвая, ехала и всё еще не сводила глаз с неба, меняющегося на глазах. Потом добавлялись блики зажженных фонарей, отблески фар в наступающих сумерках. Краски и запахи сумерек… я жила ощущениями, как ночной зверёк, точно мысли пропали навсегда из головы, а остались только инстинкты и органы чувств – зрение и обоняние.
    Цветы мне упорно толковали что-то: предостерегали хрупкие и ломкие нарциссы, шептали об опасности анютины глазки на свежих клумбах, укоризненно покачивали головками ландыши в руках встречных у рынка. Я оборачивалась на них, смотрела вслед и вдруг понимала, что Серёжа мне никогда не дарил цветы за всю весну.
   А май подходил к концу, зачетная сессия вот - вот  перейдет в экзаменационную. Лекции закончились, я оформила в школе положенный учебный отпуск и уезжала на весь день в читальные залы то университета, то областной библиотеки в поисках античных текстов.  Серёжа больше не появлялся, наверно, тоже поглощен своими экзаменами в техникуме.
     Ну, вот июньская сессия за первый курс позади, всё сдала и перешла на второй. Отпуска мне еще не положено, поэтому июль и август буду работать в пришкольном лагере с малышами первых-третьих классов.
     Летние рабочие дни мелькали один за другим, я играла с детьми, радостно
носилась  с ними в школьном саду, но на душе сгущались тени: Серёжа исчез, так и не появился. Успокаивала себя, что, возможно, его нет в городе, возможно, где-то на практике.   

      Я перестала писать стихи.      
      Я резко повзрослела и поняла, что Серёжа слишком молод для серьёзных отношений, слишком непостоянен, неустойчив, слишком воздушен для меня, как одуванчик, всё летит и летит куда-то, дай бог, чтоб ввысь.
     Скоро начинается новый учебный год в школе, в университете. В общем, жизнь прекрасна, la vie est belle, как говорят французы. А Сережа… пусть будет как будет.
Нет так нет, никто не умер, сказала я себе в очередной раз.

      Новый учебный год – я работаю в школе пионерской вожатой и учусь на втором курсе вечернего филфака.
     Я  думала о Серёже  часто, и он снова появился передо мной в октябре поздним вечером – вышел из-за кустов у нашего подъезда так неожиданно, что я испуганно шарахнулась от тёмной фигуры. Он тихим голосом нежно заворковал: «тише-тише, не бойся, это я» и протянул ко мне руки в перчатках. Я остановилась на секунду, которой
ему хватило, чтобы властно обхватить меня и мгновенно поцеловать, крепко прижимая мой затылок. Не отрываясь, он перебирал мои волосы, наматывая длинные пряди на свою руку, и я уже не могла пошевелить головой и только смотрела во все глаза на его расширившиеся ноздри и чувствовала влажный большой рот. Опять эта жадная страстная встреча через полгода разлуки, опять властный и долгий поцелуй. Один за другим, практически не отрываясь, до изнеможения, до стона. Серёжа торопливо снял перчатки и горячей рукой держал мой затылок. Я задыхалась, сердце
бешено колотилось. И почему-то вспомнила, как называли девчонки бешеным Серёжу, и улыбнулась в поцелуе. Серёжа мгновенно почувствовал, что моё напряжение прошло, он победил, сопротивления не будет.
     Мы стояли и смотрели друг на друга во все глаза. Он изменился, стал еще шире в
плечах, весь покрупнел и потяжелел. Вот опять широко улыбнулся и сбоку мелькнула в темноте золотая вспышка во рту. -Что с зубом? - А-а, на боксе потерял, пришлось вот… - он беспечально улыбался.
     Осень и зиму мы опять встречались почти регулярно. Правда, в глубине души я всё время ожидала неминуемой разлуки. И вот, уже весной...Такой тревожной и тяжелой из-за маминой болезни весной.
               
      Апрель и май 1975 года выдались черными для меня: мама лежала в гематологическом отделении больницы с плохим диагнозом лейкемии и плохим
прогнозом. Её лечащий врач, молодой кандидат наук, напугал меня до смерти, сказав, что положение очень серьёзно и, если я не хочу смерти матери, то нам надо уезжать из Донецка куда-нибудь в благоприятный климат и чистый район, лучше в село. Что нас ждало в ближайшем будущем? Тяжелые мысли не выходили из головы, но работать вожатой в школе, носить маме в больницу банки морковного сока, ходить на лекции и
сдавать сессию жизнь заставила.   

     Удар за ударом сыпались на меня в ту весну. Серёжа не появлялся весь апрель, он больше не ждал меня на остановке по вечерам. Сначала я не обращала на это внимание, поглощенная тяжелыми мыслями и собственными проблемами и
предполагая, что Серёжа занят выпускными экзаменами в своем техникуме. Мы пересеклись случайно в трамвае в последний день апреля. Серёжа спешил, успел только сказать, что получил повестку в армию, но экзамены в техникуме успешно сдает. Он выпрыгнул из трамвая на своей остановке и даже не поехал со мной дальше, как обычно, чтобы проводить до моего дома, но время было еще раннее, часов восемь
светлого апрельского вечера, я ехала из больницы от мамы и не обратила на это внимание, а даже подумала, что мне сейчас явно не до Серёжи. 


      Только в двадцатых числах мая, когда мама вернулась из больницы домой, когда я провела последние пионерские мероприятия в школе, я наконец вздохнула спокойно и
вспомнила о Серёже. Телефонов у нас не было. Зайти домой к Серёже, жившему со строгим дедом, я не решалась. Ладно, подожду.

      Я шла по белой широкой площади в центре Донецка солнечным майским днем.
Людей на  площади было мало, вот издали видно, как фотографы ловят прохожих,
снимают их на ходу. У меня таких случайных снимков набралось много, я охотно каждый раз поддавалась и заказывала совсем неинтересные снимки, коллекционируя их как знаки внимания.
     Я видела издали, как фотограф щелкал какую-то обнявшуюся парочку, и
готовилась, что он примется за меня, как только подойду поближе. Вот смеющаяся парочка пошла мне навстречу – это был Серёжа и хрупкая блондинка с распущенными по плечам волосами, совсем, как у меня. От неожиданности я
остановилась, не сводя с них глаз. Вдруг Серёжа издали взглянул на меня, его смех оборвался. Я видела, как сильно и круто он повернул за талию тоненькую фигурку девушки и повел её в сторону, подталкивая и всё убыстряя шаги. Напрасно он спешил. Я стояла столбом и молча смотрела ему вслед. Больше Серёжу я никогда не видела в моей жизни. Ни объяснений, ни прощаний не было. Моя первая любовь растворилась молча.
     Я молчала, но если бы вы знали, какой ценой мне давалось моё бесслёзное молчание. Чёрная полоса жизни всё сгущалась и сгущалась надо мной, я физически чувствовала черноту вокруг. Краски исчезли. Практически не спала, читала по ночам в кухне. Мама думала, что я так серьёзна от предстоящей тяжелой сессии. О Серёже я ничего ей не рассказала. Мы говорили с мамой о переезде, но куда и как, еще сами не знали.
   
     В первые дни июня я получила на работе деньги за оплаченную сессию и двухмесячный педагогический отпуск. Сумма получилась значительная для нас с мамой. И неожиданно мне захотелось вздохнуть полной грудью у моря. Если не увижу моря сейчас, я умру-задохнусь.
     К тому же многие зачеты я уже получила автоматом, как мы говорили. До первого экзамена оставалось десять дней.  Мама видела, что я устала и хожу, как неживая, и согласилась отпустить меня на недельку к морю одну.
     Я купила новый купальник, яркое дешевое платье и отбыла на Азовское море,
прихватив с собой библиотечный учебник по старославянскому языку. Прошлась по Жданову, задохнулась от жары и городского смога и уехала в приморское село.
Высокий берег, морская даль и тишина – вот всё, что нужно моей душе.
Я поселилась в тихом уютном домике наверху села, подальше от пляжа. Правда, у хозяйки уже жили москвички, мать с дочерью - подростком, они поселились на всё лето. Они каждое лето жили у неё, были уже своими, и хозяйка надеется, что я не помешаю им отдыхать. Я пообещала быть скромной и незаметной, заплатила десятку за неделю, оставила хозяйке свой паспорт и спустилась к морю.
      Море! Инстинкт не подвел меня и вывел в нужное место. Море – моё спасение. Не
пляжное, а вот этот пустынный вечереющий берег на краю села у неудобной крутой тропинки. Вон вдалеке виднелись купальщики, но их далекий гомон не заглушал ритм тихих волн. Я брела по прибою все дальше от села, дышала сгущающейся сиреневой свежестью, слушала плеск волн, стряхивала розовых мелких крабиков, ростом в сантиметр, которые щекотно наползали мне на ступни, стоило остановиться на минутку.
     Море, мерно и длинно волны твои, ударяя о берег, шепчут в мягком песочном прибое. Словно больному ребёнку шепчет усталая мать. Спи, пусть душа улетит в поднебесье напиться покоя, пусть здоровый твой сон снимет усталость и боль. Утром,
проснувшись весёлой, спокойно к солнцу пойдешь длинной и светлой дорогой в долгую-долгую жизнь. Волны шепчут и шепчут в прибое, как усталая мать. Свет закатный померк под плащем беззвездного неба. И свечение моря глаз не дает отвести от тончайших оттенков серо-черного мира глубин. Море шепчет гекзаметром строки, - начинает звучать в моей голове морской ритм, но я упрямо встряхиваю своим золотистым «конским хвостом», как кобылка, встаю на дыбы перед соблазном поэзии и, повторяя «никаких стихов - никакой любви, никаких стихов – никакой любви, никаких стихов – никакой любви» бесчисленное количество раз, как заклинание, поворачиваю обратно на далёкие огоньки приморского села.

      Вернулась уже в полной темноте, которая быстро падает на юге даже в июне. Перед сном я надеялась перекусить вафлями, которые  предусмотрительно привезла из Донецка.  В освещенном дворике у дощатого стола сидели три женщины и потягивали из граненых стаканов молоко. Хозяйка предложила и мне присоединиться к парному молочку. Я с удовольствием согласилась и в ответ пыталась угостить своими вафлями, но все отказались, улыбаясь. Я, помня о своем обещании, сразу ушла спать, чтобы не помешать тихим вечерним разговорам у стола. И парное молоко, и дорога, и встреча с морем усыпили меня мгновенно.
       С утра я честно взяла учебник по старославянскому с собой на пляж и первый час усиленно учила. Пляж громко сказано, устроилась я вдалеке от сельского пляжа, на нечищенной земле с песочными наплывами. Мне не хотелось ни с кем общаться. Море, я и старославянский язык.

                Глава 4.  Поездка по тургеневским местам

    В школах нас, вожатых, считали педагогами, а не идеологическимим работниками, как райкомовцев. Мы работали не с бумажками, а с живыми детьми. Ко мне в нашей
школе относились прекрасно все учителя без исключения за те три с половиной учебных года, что я проработала в средней школе № 77. Поддерживали, помогали, хвалили, видя, как я без устали ношусь по классам на переменах, чтобы успеть организовать нужные мероприятия, как общаюсь с детьми и учителями. Нет, я не была лучшей вожатой и грамот не получала. Ничего особенно творческого в свой труд не вносила, не придумывала ничего нового, а только исполняла всё, чему учили в городском Доме пионеров да в райкоме комсомола. Одним словом, просто честно исполняла свои трудовые обязанности. И в поддержку наш директор школы Василий Андреевич Городников выхлопотал для меня место в бесплатной поездке по
тургеневским местам.
     Городской отдел народного образования закупил у Донецкой железной дороги целый туристический поезд, чтобы вывезти учителей литературы по тургеневским местам Орловской области. Поезда не хватало для всех желающих словесников Донецка! Тогда по школам пустили разнарядку. Не знаю, какими критериями руководствовалось гороно, но нашей школе дали только одно место. Оно, разумеется, было отдано ведущему словеснику.
     И вот второе место для меня, вожатой, выхлопотал наш директор. Я была на седьмом небе от счастья! К тому же такой же счастливой участи удостоилась и моя
подруга-сокурсница Галя Мохий, пионервожатая из школы № 88. Нам повезло, как мы узнали позже, по сговору двух друзей-директоров школ нашего района. Вот ведь как, и директора дружат!
     Стояла осень 1977 года. Уже год, как было открыто отреставрированное поместье Спасское-Лутовиново, и его популярность не уступала Ясной Поляне. Докатилась она и до нашего Донецка, от которого до Орла ночь пути по железной дороге. Наша поездка была организована великолепно. Мы собрались на вечернем перроне, уже зная, что наш вагон – десятый. Перрон был полон пожилыми дамами, радостно приветствующими друг друга.
     К десяти вечера все разместились по своим купе, поезд тронулся и начались организационные объявления по радио. К нашему утреннему прибытию в Орел будут поданы специальные автобусы с номерами вагонов, то есть наш вагон  - десятый, следовательно, автобус – номер десять, и наша группа, следовательно, десятая, которую встретит в автобусе и будет сопровождать гид номер десять. Купейных вагонов было двенадцать-пятнадцать, точно не помню. Представьте, какой десант донецких преподавателей литературы высадился на Орловщине! Возможно, не меньше четырехсот учителей.
    А потом по вагонному радио был интересный рассказ о родословной Ивана Сергеевича Тургенева и кто-то задушевно пел старинные русские романсы. Лились любимые мелодии – тургеневский романс «Утро туманное, утро седое»,  «Калитка - Лишь только вечер затеплится синий», «Однозвучно гремит колокольчик», «На заре ты её не буди», и мы знакомились с попутчицами, а остановить словесниц просто невозможно. Беседа лилась рекой до полуночи, неспешная, изящная, с особенной дорожной атмосферой – возбужденно-грустной от старинных романсов.

      Как только из утренней серости показались за окном вагона хилые тёмные перелески, перемежающиеся более светлыми пятнами полей; как только берёзки мелькнули белыми кривыми подростковыми ножками, выбежав поближе к полотну железной дороги; как только вдали слабо зажелтело первое окошко в какой-то деревне и притянуло взгляд, уплывая вправо, так сон мой пропал, а сердце забилось радостнее – уже русская земля, моя Россия!
     Я стояла над спящими в темном купе, вглядывалась в окно и мне хотелось как можно дольше побыть в этом раннем сумраке одной, без разговоров и утренних ритуалов. Но вот первая дама зашевелилась, проснувшись, и в начавшейся утренне-дорожной жизни только изредка, непристально удавалось взглянуть на мелькающие равнины и перелески.
Осталось посмаковать старинные русские названия станций и полустанков: Тросна, Кромы.
     Каково же было наше с Галей удивление, когда утром в Орле к нам подошел наш университетский однокашник Сергей Ахваткин! Оказалось, это он вчера пел по радио романсы и читал текст, потому что подрабатывает в туристическом агентстве.
     Нам очень нравился этот высокий красивый блондин, прекрасно воспитанный, с безукоризненным литературным произношением. В нем чувствовалась порода и хорошее семейное воспитание – у Сергея Ахваткина в семье было несколько поколений учителей-словесников. К тому же, он – не рохля, а сильный и спортивный, отслужил армию. Недаром наш Декан называл троих мальчиков нашей группы – воинами, они все прошли через армию. Но их было всего трое, а нас, девчонок, двадцать две!
      А теперь мы с Галей узнали, как замечательно поет Сергей старинные романсы под собственный аккомпанемент на баяне и гитаре. К сожалению, нам очаровать Сергея не удалось даже комплиментами. Он скромно поулыбался и ушел к своему автобусу по припорошенному первым тонким снежком перрону Орла, оставив в наших головках « утро туманное, утро седое » и « тихого голоса звуки любимые ».
     Разве такой воздух в дымном Донецке? Разве вы не чувствуете, как властно холодная струя чистого воздуха проникает в грудь? Разве вы не стремитесь жадно захватить открытым ртом еще больше блаженства от воздушного куска? Разве не упиваетесь, не пьянеете, чуть покачиваясь, от собственного движения в воздушном потоке, несущем вас, как будто воздушный змей захватил и тащит за ниточку с собой вверх, и вы поднимаете голову к серому овалу неба и поражаетесь его глубине и бесконечности, переменчивости серых оттенков.
    Звуки, запахи, движение, привокзальная суета подхватили нас волной и послали в предстоящий счастливый день.         
    Началась автобусная экскурсия. Кого-то повезли к бюсту Тургенева над рекой Орлик в поэтичном сквере Орла, кого-то в литературно-мемориальный музей Н.Лескова, а нас повели к старому особнячку, называемому домом Лизы Калитиной, самой поэтичной тургеневской героини из « Дворянского гнезда ». Условный домик показался нам тусклым и неубедительным, мы разочарованно загрустили. Зато обед в центре Орла в небольшом ресторанчике оказался на удивление хорошим. И теперь нас легко очаровали уютные улочки старого Орла, как и еще более провинциальный Мценск, через который мы прибыли в Спасское-Лутовиново.
     Надо обладать талантом Ивана Тургенева, чтобы описать этот русский пейзаж и старинный парк, а у меня, возможно, получится передать только восторг, охвативший меня с первых минут в тургеневском поместье. Длинные аллеи уходили вдаль и терялись в тусклом свете поздней осени. Мелкая снежная крупа сыпалась на песчаные, уже хорошо подмороженные дорожки. Графика парка ясно просматривалась. Вот перекресток длинных аллей, вот боковые параллели – парк был ухожен, как положено богатому барскому саду.
    Мы шли по аллеям молча, медленно и внимательно всматривались, вслушивались в тихую осеннюю жизнь старого сада. А я еще и внюхивалась, потому что очень чувствительна к запахам, а подмороженная свежесть с легкой садовой горчинкой проникала в мои бронхи и лёгкие, как лечебный бальзам.
    Аллея – мягкое слово. Аллея уводит вдаль. Аллея – слово-шлейф. Шлейф невидимой феи. Еще мягче – сочетание «липовая аллея». Смотри, как неохотно отдают старые липы свои осенние плоды-семена. Легонькие, похожие на человечков с темными головками, они хорошо видны на пороше, но еще много их осталось на ветвях лип. Бежевые, полупрозрачные плащики липовых деток так ненадежны, едва защищают от холода, что-то будет с ними зимой. Липовая аллея круглеет овальными пышнотелыми липовыми дамами, беспомощно поглядывающими на свалившихся в мягкую порошу деток.
    Липа всегда мне кажется дамой, матроной, матерью.
   «А во французском языке липа мужского рода, он - тюиль,  - неожиданно делюсь я с подружкой своими легкомысленными познаньями в барском языке, -  не липа, а лип.»
И мы начинаем по-девчоночьи неудержимо хохотать, отстав от группы, и подозрительно оглядывать стволы лип, словно ища подтверждения роду.
О, как мы были легкомысленны, юны и смешливы, как счастливы...
     Помещичий особняк выглядел по-барски – всё, что положено, -  колонны, фронтоны, балконы, железная крыша зелёного цвета, широкое деревянное крыльцо. Мы робко вошли в дом, словно ожидая увидеть суровую хозяйку поместья – Варвару Петровну Тургеневу, урожденную Лутовинову, матушку знаменитого писателя. А нас встретила милая улыбчивая экскурсовод. Такая утонченная, изысканная дама, что мы поразились – в эдакой-то глуши!
    Её рассказ звучал вдохновенно, наши словесницы медленно таяли, как свечи, от умиления. Мы решили, что специально для приезда литературного поезда из Донецка на нас бросили лучшие экскурсионные силы – не менее кандидата филологических наук, настолько блистательно были ввернуты французские цитаты из писем Тургенева, настолько гладко катилась её речь. Дополнительно я очаровалась видом широкого дивана болотного цвета, который сам Тургенев называл «диван-самосон». Атмосфера барского дома была очаровательна, слов нет, но главное для меня всё-таки – сад. Ах, этот осенний старый сад, как долго я буду вспоминать его аллеи...
     Вечером, снова слушая романс «Утро туманное, утро седое» на стихи Тургенева в исполнении Сергея Ахваткина, я уже знала про себя, что они отныне сольются, и сколько бы лет ни прошло, будет стоять перед глазами длинная аллея в Спасском-Лутовиново, пороша, белёсый свет неба и простые слова:
Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомнишь родное, далёкое,
Слушая говор колёс непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое.

    К концу дня я совсем притихла. У меня было предчувствие, что тургеневские места сыграют важную роль в моей жизни. Как и когда, я пока не знаю, но это было светлое, бестревожное предчувствие. Моя чувствительность не обманула:  я крепко  повязана с творчеством Тургенева и местами, где он жил или когда-то бывал – в России, во Франции и в Германии. Так получилось в моей жизни, что, начиная с этой памятной поездки в Спасское-Лутовиново, я словно по следу, как охотничья собака, несусь за Тургеневым.

   В связи с нашими планами уехать в Россию я перевелась на заочное обучение в Калининский университет. Калинин – это советское имя бывшей Твери. Мысленно я всегда называла этот город по – старому – Тверь.
   Тверь околдовала меня, ведь я воочию встретилась в ней с Пушкиным. В старом парке на набережной узкой Волги мы не раз с ним говорили о поэзии. Пусть Пушкин был просто памятником, но таким выразительным – стоит, опершись о парапет набережной, сложив руки на груди, скрестив ноги в модных туфлях и поглядывая на проходящих мимо дам. Никуда не спешит. Приятный собеседник.
    В Калининском университете я написала дипломную работу
 «Художественное воздействие «объективной манеры» письма И.С. Тургенева»  и защитила её  на отлично. Научным руководителем была профессор Мария Михайловна Кедрова – замечательный человек и творческая личность. Общение с ней и оказалось высшей школой. Она мне помогла глубоко понять значение творчества И.С.Тургенева, ставшего для меня мостом между западно-европейской и русской литературой.

    В  «Литературных и житейских воспоминаниях» И.С. Тургенев писал:
« … преданность моя началам, выработанным западной жизнию, не помешала мне живо чувствовать и ревниво оберегать чистоту русской речи… нас хоть в семи водах мой, - нашей, русской сути из нас не вывести».
   О, как прав в этом мудрый Иван Сергеевич, я убедилась сама на моем жизненном опыте: сколько бы ни жила во Франции, чувствую себя только русской.
   Но дальнейший рассказ о моей учебе и жизни здесь не уместен, так как начались новые страницы в книге жизни – страницы молодости. А с юностью я простилась в Донецке, сказав вслед за Пушкиным, «простимся дружно, о юность легкая моя!»
 






            Часть пятая. Волга молодая. 1978-1984 годы

            Глава 1. Кострома-девица

     Мы открыли Кострому совсем случайно. Весной 1978 года в обменном бюро Донецка мы с мамой нашли подходящий вариант на равноценный обмен квартиры – однокомнатная в 18 квадратов, общая площадь 30, в новом кирпичном доме на третьем этаже, солнечная сторона, в тихом месте старинного областного города в средней полосе России с умеренным климатом. Мы пригласили к себе в Донецк партнершу по обмену из Костромы. Сорокалетняя разведенная дама немедленно приехала и осталась в восторге от Донецка. Особенно ей понравились многочисленные мужчины с обведенными угольной пылью веками, отчего глаза их показались ей страстными. Также без устали она восхищалась выбором колбас в гастрономе напротив нашего дома и пыталась напугать нас их отсутствием в голодной
Костроме. В первый же вечер, аппетитно уплетая ломтики нежной «Столичной», костромичка вовсю поливала ненавистную ей Кострому. Как оказалось, дама была родом из Воронежа, имела украинские корни, но неудачное замужество с майором занесло её по месту службы мужа в Кострому, которую она возненавидела. Её откровения насчет голодной России нас не испугали, а, наоборот, успокоили, потому что стало ясно: обмен состоится, дама не откажется от переезда в Донецк. И я уже спокойно уехала на июньскую сессию в Калинин, а бывшая жена майора приглядела мой освободившийся зеленый диван-книжку и осталась у нас погостить пару недель. Она замучила маму болтливыми откровениями да на недельку съездила позагорать в близкий Жданов на Азовское море. Отдохнувшая и радостная офицерша уехала с твердым обещанием завершить обмен, а я, сдав тяжелейшую сессию в десять экзаменов за пятый курс, вернулась из Калинина,  «такого же галодного, как и Кастрама»,» по словам воронежской «костромички».
     В бедных калининских гастрономах в наличии были молоко, сметана, яйца, рыба, рис и другие крупы, но не было колбас и сливочного масла. На рынке продавали душистое разливное подсолнечное масло, кур и мясо. С голоду в голодной России никто не умирал, успокоила я маму, да она и не особо волновалась по этому поводу, ведь запросы у нас всегда были скромными. Весь июль и половину августа 1978 года мы оформляли документы через обменное бюро, ждали ордер на квартиру, а мама еще отрабатывала срок перед увольнением – всё это по дикой тридцатиградусной жаре в донецком смоге. Мама чувствовала себя с каждым днем всё хуже, от постоянной
головной боли таяла на глазах. Да и мой бараний вес не превышал сорока пяти килограммов, хотя молодая энергия держала меня в тонусе и хорошем настроении несмотря ни на что. Было решено меняться немедленно, времени у нас на предварительный осмотр квартиры в Костроме не оставалось, мы с мамой решили рискнуть – махнуть не глядя. Получили обменные ордера, заказали железнодорожный контейнер для вещей, погрузили, тепло простились с соседями, подругами и сослуживцами, встретили приехавшую «костромичку», обменялись ключами... и

радостно отправились налегке с небольшой поклажей в Кострому, еще ни разу в ней не побывав.

      Поезд из Москвы пришел в Кострому ранним утром в шестом часу. Пасмурное небо августа, свежий ветерок, широкая привокзальная площадь, окаймлённая безликими зданиями. Вышли на нашу Никитскую улицу, такую же безликую, серую от кирпичных пятиэтажек. Нашли дом №124 и квартиру, ключи подошли, обещанные
удобства в наличии – обмана не было. Мы облегченно вздохнули. Вот и наше новое жилище.
     Мы приняли душ, позавтракали на подоконнике в пустой квартирке, полюбовались видом с балкона на зелёный двор со старыми берёзами и отправились осматривать Кострому. Решили пройтись нашей Никитской улицей до центра. Это было ошибкой – ничего старинного и привлекательного на Никитской мы не увидели и расстроенные вышли наконец к старому центру. Вот тут мы обрадовались. Гармоничный ансамбль старинных зданий и вида на Волгу нас умилил до глубины души.

       И первое, что нас поразило – Гостиный двор с его многочисленными рядами и великолепный вид на Волгу с Молочной горы. Когда-то бойкое и широкое место на спуске к переправе через Волгу облюбовали окрестные крестьянки – торговали здесь
молочным товаром. Сливки, сметана, творожок – всё натуральное, жирно-вкусное, неразбавленное – ах, слюнки потекли, как представлю их в наше диетически-несъедобное времечко. Молоко цельное, целебное, пусть от непородистых, но любимых и выхоленных коровушек, которые паслись на заливных волжских лугах...
   
     Про торговые ряды известно из Писцовой книги семнадцатого века. А ярмарки в
Костроме проводились два раза в год. Одна из них называлась Девятой, потому что была на девятой неделе после Пасхи, значит, чаще всего проводилась в июне.

     Кострома – город торговый. Еще в семнадцатом веке в Костроме насчитывалось 714 лавок, объединенных в 21 торговый ряд, да 148 лавок стояли вразброс по городу. А лавки-то деревянные, а город-то деревянный – вот всё и сгорело в страшном пожаре 1773 года. Выход один – строиться заново в камне.
   Недавно прочитала в интернете великолепную книгу Виктора Николаевича Бочкова «Старая Кострома. Рассказы об улицах, домах и людях» - плод многолетнего труда
историка-архивиста. Так и стоит перед глазами автор – среднего роста, седеющий, в тяжелых очках, с тихой кошачьей пластикой – прошмыгнёт беззвучно в тёмный закуток к библиографам, прижав к груди полученную из рук библиотекарши какую-то
старую книгу, да и сидит по целым вечерам в библиотеке. Говорил всегда тихо, с безукоризненным литературным произношением, без костромских интонаций и уж тем более без волжского говорка с оканьем. Ничего удивительного, по матери В.Н.Бочков из дворян Кузьминых-Караваевых и Дондуковых-Корсаковых, недаром скромный Виктор Николаевич занимался дворянской генеалогией.   
    Краткую историческую справочку по Костроме привожу здесь из записок
 В.Н.Бочкова:



«Датой основания Костромы как города считается 1152 год, когда ростово-суздальский князь Юрий Долгорукий возвел на холме правого берега реки Сулы, у ее впадения в Волгу, земляные и деревянные укрепления кремля. В 1245 году Кострома становится стольным городом удельного (в 1272—1277 гг. — великого) княжества, что способствует ее ускоренному росту. В 1260—1270-х годах князь Василий Ярославич укрепляет и заселяет окраины Костромы: были основаны монастыри Спасский на Запрудне и Ипатьевский у брода через реку Кострому, застраивается
 район Нижней Дебри.
... Сульский овраг был засыпан, а вся улица (первая в Костроме!) вымощена булыжником». 

       О, как я люблю старые булыжные мостовые! Когда в молодости я носила туфли на шпильках, то нередко ворчала на булыжник. Зато всегда глазу приятно! В основном сохранились булыжные дороги на холмистых улицах старых городков - что в России, что в Европе. Ходишь по таким местам обычно медленнее обычного, разглядываешь
не спеша окрестные дома, порой остановишься да и задумаешься – сколько же помнят
эти камни! На асфальте таких мыслей не возникает, не правда ли?

Вернемся к замечательной книге В.Н.Бочкова «Старая Кострома»:
«Дальнейшее развитие города потребовало расширения площади кремля и переноса его на новое место. В 1416 году кремль был вновь основан на возвышенном берегу Волги, юго-западнее прежнего. Возле, в направлении Дебри, начал застраиваться так называемый Вознесенский посад, однако основной посад по-прежнему развивался
вблизи старого кремля, и для его защиты от вражеских набегов тогда же, в начале XV
века, воздвигается Богоявленский монастырь. Таким образом, в XV столетии выявилось деление Костромы на две части, которыми управляют два великокняжеских наместника. Впоследствии такое деление становится традиционным: Константиновская и Александровская части. Ленинский и Свердловский районы...»

    Здесь хочу добавить, что книга писалась В.Н.Бочковым в восьмидесятые годы при
советской власти, а сейчас, к счастью, Кострома избавилась от идеологических
наименований и перешла к народным – районы города, как в быту, называют центральным, фабричным и заволжским. Районной власти нет, а всем городом управляет городская администрация с двумя головами, как по пословице - одна голова хорошо…, а другая – сити-менеджер. Это не я так назвала, а сами костромские управленцы. Англицизмы в приложении к Костроме звучат дико, варварски. Как сами костромичи это не замечают, вот что дивно! Провинция старается не отставать от столичной моды, отсюда и ляпы.
 


        Мы не спеша прошлись вдоль рядов, побродили по круглой центральной площади, которую костромичи остроумно называют Сковородкой, потом медленно прошли квартал за кварталом по главной улице, вглядываясь в старинные особнячки – скромные, провинциальные, но такие милые и близкие нам по духу. К сожалению, поселились мы не в историческом центре, а в сравнительно новой части города, которая застраивалась в 50-70-е годы, и только переход с главной Советской улицы на Никитскую через великолепную берёзовую рощу немного примирил нас с
месторасположением нашего дома. Берёзовая роща была довольно большая, чистая, с песчаными дорожками, заглушала все шумы улиц и дышала свежестью. Старые высокие берёзы пели свои тихие песни, щебетали птички, пробивалось неяркое солнышко сквозь густые ветви, мы мягко ступали по настоящей земле, а не по асфальту. А уж надышались свежестью всласть.
     Никитскую улицу еще называли офицерской, потому что на ней располагались дома ракетной части. Вот и в нашей стандартной кирпичной пятиэтажке жили в основном семьи военнослужащих. Мы к этой среде не принадлежали, и поэтому от
соседей по дому встретили полупрезрительное безразличие. В трехкомнатной квартирке напротив жила еврейская семья маленького худенького подполковника. Его некрасивые, сутулые, малорослые жена и дочка студенческого возраста осмотрели нас сквозь увеличительные очки при встрече на лестничной площадке, на наше вежливое приветствие нехотя пробормотали что-то неразборчивое и заспешили вниз по лестнице. Такие встречи и «контакты» были в течение всех следующих пяти лет – ни одного слова ни со мной, ни с мамой, кроме полупроглоченного «здрасьте». Чем-то мы им явно не понравились.
      Соседи рядом в двухкомнатной квартирке оказались молодой капитанской семьей с маленькой дочкой. Десять дней в их квартирке стояла полная тишина – капитан служил «в трубе», следующие десять дней из-за стены доносились семейные скандалы. Иногда молодая капитанша стучала к нам в двери и в слезах жаловалась на буйного мужа, путая русские и украинские слова, – она была родом из западной Украины. Мама успокаивала её и отпаивала чаем. Её Игар, как она называла своего мужа, в одиночестве затихал, к нам не ломился, и скандал стихал до следующей вспышки. Вскоре у них появился еще и сыночек, но ничего не изменилось в их быте.
     Другие соседи мне не запомнились вовсе, да и они нас не заметили. Видимо, их связывали только служебные отношения, а дружеского общения соседей мы не увидели – возможно, человеческому общению мешала субординация военной среды. Не мне судить, не знаю. Ну, мы никому никогда не навязывали общения, поэтому тихо-мирно жили в офицерском доме, а позже подружились с коллегами по работе.

     Поскольку мы отдали паспорта на прописку, а без прописки в советское время работу найти было невозможно, у нас в запасе оставалось несколько свободных от поиска работы дней, которые мы посвятили прогулкам по Костроме. Отдыхали мы на скамейках в парке и на набережной, расспрашивали разговорчивых старушек и много
узнали о костромской жизни. Мы с удовольствием слушали волжский говор старушек и, следуя их указаниям, спешили помолиться возле Фёдоровской иконы Божьей Матери в красочной церкви на Дебре, нашли знаменитый Ипатьевский монастырь, полюбовались на музей деревянного зодчества, добрались до Берендеевки, съездили в Заволжье, побродили по Черноречью, и самое лучшее - надышались Волгой на прекрасно-длинной набережной. Это были первые, поверхностные, без исторических подробностей, впечатления от Костромы, зато самые непосредственные и сильные. Кострома нас очаровала!

     Мама нашла работу бухгалтером, а я подалась в областную библиотеку, надеясь обойтись малой кровью на последнем курсе заочного обучения. Мне нужно было отработать несколько месяцев, затем предстояло уйти в полугодовой учебный отпуск для написания и защиты диплома, а на таких условиях меня не приняли бы на работу ни в одну школу. Областная библиотека находилась недалеко, можно дойти до неё пешком. В дирекции библиотеки я честно рассказала о моем положении, предупредила о предстоящем учебном отпуске, показала все документы, включая зачетку, и меня приняли на временную работу библиотекарем. Правда, уже через три месяца перевели на постоянную работу, хотя я-то воспринимала работу в библиотеке как временную и не предполагала в ней оставаться на всю жизнь.
     Трёхэтажное здание костромской областной библиотеки имени Н.К.Крупской на Советской улице ничем не привлекало взгляд, кроме больших окон по фасаду. На мой взгляд, архитектуры никакой. Скромный вход с правого боку, скромный вестибюль, налево - абонемент, направо – читальный зал периодики, скромная лестница на второй и третий этажи. Всё просто, скромно, функционально.
      И вот теперь в Костроме я работаю в читальном зале со студентами и сама выдаю им книжки. Освоить азы библиотечной профессии мне повезло не только на практике, но и в теории. Умная дирекция в лице двух старых дев организовала учебный курс для новеньких библиотекарей, и уже с сентября нам рассказывали на специальных занятиях о пути книги по специализированным отделам библиотеки – через отдел комплектования и обработки в книгохранение, о функциях и структуре библиотеки, об истории библиотечного дела в Костроме и России. Рассказы профессиональных библиотекарей на многое раскрыли мне глаза,  я стала с  уважением относиться к этой профессии и поняла, почему ей многие посвящали всю свою жизнь. Директрису и её заместителя все звали в библиотеке по фамилиям – Кондратьева и Тельковская – почему-то был такой обычай у костромских библиотекарей, поэтому имён их я и не запомнила. Тельковская жила в соседнем с библиотекой частном, одноэтажном и старом доме, спокойно стоявшим в то время на главной улице. Вероятно, коренная костромичка, она отличалась тихой повадкой – нежным голоском, плавными движениями, остатками былой красоты на интеллигентном, приветливом лице с доброй улыбкой и абсолютным спокойствием в любых ситуациях. Как и почему у неё не сложилась личная жизнь, было удивительно, но осталось для меня тайной.

     Зато не удивляло стародевичество директрисы Кондратьевой – резкой, властной. В прошлом она работала в обкоме комсомола и не оставляла без внимания библиотечную комсомольскую организацию в тридцать вялых комсомолок. Позже и мне перепадало её властное, но, в основном, доброжелательное внимание – уже через месяц под её руководством наши хитренькие комсомолки навязали нам с юной Галей Карцевой комсомольские должности и обязанности. В апрельские дни мы проводили ленинский зачет на комсомольском собрании, писали небольшой отчет для райкома комсомола, собирали ежемесячные крошечные взносы с нашей крошечной заработной платы и были обязаны безоговорочно участвовать в первомайской и ноябрьской демонстрациях. Вот и вся комсомольская деятельность.
     Еще наша молодежная команда выезжала на летние работы в ближайшие совхозы – в основном, на ворошение сена и ручную уборку рапса, свёклы и морковки. Но это не было комсомольской деятельностью, а касалось всех молодых и среднего возраста женщин, могущих трудиться физически на благо нашего сельского хозяйства. Какие-то планы и количество рабочих дней на сельхозповинность спускались сверху от местной власти и были не в компетенции дирекции библиотеки. Сопротивление было бесполезно, отговорки во внимание не принимались, в восемь утра мы садились в библиотечный автобус-пазик и на целый день уезжали в поля. Меня утешала только потрясающая красота окрестных мест  - глаз не оторвать от костромского раздолья. От физической перегрузки, а мы, тоненькие девчонки, поднимали тюки с сеном весом в двадцать пять килограммов, многие болели.

     На следующее лето, в последний перед отпуском рабочий день в начале августа 1979 года, вернувшись домой с полевых работ, я с трудом приняла душ и свалилась без сил. Утром меня увезла скорая помощь – температура и боль в правом боку – аппендицит. Меня срочно прооперировали, и август пришлось провести в больничной постели, а сентябрьский отпуск – в ближайшем доме отдыха на левом берегу Волги. Таким образом, возвращение к педагогике опять не удалось, хотя я уже получила университетский диплом преподавателя с высшим образованием. И даже в октябре, когда я вернулась в библиотеку, мне было больно наклоняться за книгами на нижние полки, я непроизвольно постанывала и тихонько скулила. Моя библиотечная зарплата в сто рублей тоже радости не доставляла, и я задумала её увеличить путем подработки экскурсоводом.

    С октября 1979 года я записалась на курсы и стала посещать лекции по краеведению, основам архитектуры, экономике туристического дела. Лекции читали люди солидные, специалисты – преподаватели из местных вузов. А мне более всего понравились  содержательные лекции по истории Костромы, которые читала библиограф областной библиотеки Нина Фёдоровна Басова. Туристическое бюро серьёзно подходило к выбору и подготовке экскурсоводов, потому что Кострома входила в Золотое кольцо исторических городов и занимала важное место в сфере туризма. Затем мы, будущие экскурсоводы, должны были представить на основе услышанного собственные тексты экскурсий, пройти зачеты и экзамены, и только успешно всё сдавшие получали дипломы экскурсовода и право работать с туристами.
    Зимой в январский мороз, возвращаясь домой после десяти вечера, а областная библиотека работала в те годы с девяти утра до десяти вечера, и троллейбусы не ходили из-за мороза, мы с коллегой Ниной Ивановной Смирновой прошли две остановки пешком и обморозились при температуре минус тридцать восемь градусов. Две недели я ходила с опухшими, ярко красными щеками и носом на работу, а потом слегла с тяжелейшим бронхитом. Здоровье, несмотря на мои молодые и активные
двадцать пять лет, было слабое, чего уж тут скрывать. Сил на курсы мне явно не хватало после рабочего дня на ногах. Вечерние смены на работе и вечерние занятия на курсах после бронхита давались с трудом, я не выдержала и оставила курсы. Так и не сбылась моя мечта стать экскурсоводом и быть поближе к истории.
   
     В конце мая 1980 года меня вызвали в дирекцию и объявили, что профсоюз работников культуры поможет мне приобрести дорогостоящую туристическую путевку путешествия по Волге первым классом. Я была просто поражена таким неожиданным предложением и щедростью. Стоила путевка три моих зарплаты, поэтому я даже не мечтала о ней. Но мне предлагалось оплатить только треть, а остальное заплатит профсоюз. Я чуть не подпрыгнула от радости прямо в директорском кабинете. Моих отпускных как раз хватит. Путешествие начнется в последние дни мая и будет длиться три недели, за которые теплоход пройдет всю Волгу от верховьев до низовья. Я радостной бабочкой вспорхнула добывать исторические сведения о волжских городах, которые мне предстояло увидеть впервые.
    Сразу же я обратилась за помощью к нашим замечательным, воспитанным  и умным библиографам. В то время в библиографическом отделе работала прелестная красавица бальзаковского возраста, удивительно тонкая и простая в общении  Наталия Васильевна Игнатьева, жена знаменитого директора Художественного музея Костромы, открывшего миру русского художника Ефима Честнякова. Виктор Яковлевич Игнатьев иногда вечерами заходил в библиотеку за своей красавицей-женой, и мы любовались издали красивой парой. Из библиотечных невинных сплетен я вскоре узнала, что в художественном музее висит прекрасный портрет Наталии Игнатьевой и, разумеется, нашла его и рассмотрела. Синие, как васильки, глаза русской московской красавицы наполняли мягкий взгляд неповторимым сияньем и теплотой. Портрет великолепно передавал тихую, скромную натуру Наталии, её тонкость и уязвимость.
В художественном музее полюбовалась я и на полотна костромского художника из крестьян Ефима Честнякова. О его судьбе мне бегло рассказали коллеги и посоветовали прочитать роман Вячеслава Шапошникова «Ефимов кордон». К сожалению, книга была на абонементе выдана навеки, и пока я не приобрела через пять лет свою – новое переиздание, вышедшее в Ярославле в 1983 году, -  роман не прочитала. Зато в 1981 году мне удалось купить превосходную детскую книгу «Чудесное яблоко» Льва Кузьмина, вышедшую в московском издательстве «Детская литература» с отличными репродукциями картин Ефима Честнякова. Эту книгу я увезла с собой во Францию и сейчас рассматриваю картинки самобытного художника с превеликим детским наслаждением. А поэтический роман костромского прозаика, поэта и священника Вячеслава Шапошникова «Ефимов кордон» теперь можно прочитать на русском языке во всем мире, он выложен в интернете.
     По советам милых библиографов я успела за несколько дней, оставшихся до путешествия по Волге, ознакомиться с некоторыми, но самыми лучшими, книгами и статьями о волжских исторических местах и ступила на борт туристического теплохода «Дмитрий Пожарский» во всеоружии.

                Глава  2. Путешествие по Волге

    Путешествие начиналось от причала в Костроме тихим майским вечером.
Мы познакомились с молодой соседкой Ниной и разместились в двухместной каюте первого класса в носовой части теплохода. Вышли на набережную прощаться с провожающими. Мама была взолнована и рада за меня, ведь мне предстояло нырнуть в живую, как река, историю. Она боялась только одного – как бы я не нырнула в Волгу по-настоящему в теплые дни на южном низовье. Я клятвенно обещала не увлекаться пляжными стоянками и клятву сдержала – в самый жаркий день бродила по центру Астрахани, а не купалась в Волге.  А пока в прохладном сиянии северного белого вечера мы смотрели с борта, как исчезает за поворотом реки костромское предместье со сказочным силуэтом Ипатьевского монастыря.
     Сначала путь лежал на север - в Верхневолжье, к тверской земле, откуда Волга брала исток. Первая экскурсионная стоянка – завтра утром в Ярославле. Ресторанный ужин на теплоходе нам понравился, а потом на общем собрании в кинозале нас ознакомили с планом путешествия:  плыть мы будем по ночам, днём нас ждут городские экскурсии и свободное время, а вечерами – танцы и кино на палубе, также в нашем распоряжении музыкальный салон с роялем и небольшая библиотека.
      Мягкое покачивание и легкое поскрипывание теплохода не помешало нашему крепкому молодому сну. Ранним утром после завтрака мы весело выпорхнули на ярославскую набережную… и я остолбенела от увиденного.
Весь широкий берег был намертво залит толстым слоем асфальта – ни травинки, ни былинки. Низкие прямоугольные здания современного речного вокзала ужасали еще больше своим холодным, каким-то прямоугольным, присутствием. Моё лицо выражало такое недоумение и разочарование, что Нина расхохоталась: «Не бойся, твоя любимая старина еще осталась в Ярославле, а здешняя набережная хуже нашей, костромской, в сто раз – это всем видно, кроме архитектурного начальства». И, критикуя современное ярославское руководство в стремлении переделать старинный город на новый лад, во время экскурсии мы то и дело натыкались на вопиющие, провальные по архитектурным решениям, современные застройки, уродующие город. Взгляд отдыхал на отдельно стоящих шедеврах старого зодчества, но ансамбля уже не было, он был бездумно разрушен, а ведь Ярославль никогда не подвергался вражеским бомбардировкам – сами всё сознательно порушили. Ни упоминание Валентины Терешковой - первой женщины, побывавшей в космосе и прославившей свою родную Ярославщину, и так похожей внешне на мою маму, ни рассказ о славном революционном прошлом и о трудовых достижениях современных ярославцев, ни общее фотографирование у памятника поэту Николаю Некрасову меня не примирили с Ярославлем. Было обидно за княжеский город.

     С группой в несколько человек экскурсовод привела нас по набережной к высокому зданию в стиле русского классицизма, рассказала, что в нем останавливались все русские цари во время поездок по России, а сейчас это художественный музей, но в него мы не пойдем, а пройдем в центр на Советскую площадь смотреть жемчужину ярославского зодчества - церковь Ильи Пророка.
      К жемчужине мы вышли из бокового переулка и сначала увидели широко открывшуюся перед нами площадь, гораздо шире нашей костромской Сковородки. И здания, обрамлявшие её, были выше и солиднее костромских – тут и классицизм, и сталинской ампир. Но, удивительное дело, тяжелый камень девятнадцатого века не смог подавить чудом уцелевшую церковь семнадцатого века. И подлинно жемчужным неярким светом сияла её красота. Церковь строилась на средства ярославских купцов – двух братьев и стояла в семнадцатом веке на их подворье, окруженная домами посада. Это только через сто лет площадь вокруг неё освободили от построек, и засияла церковь на всю округу, и назвали площадь перед ней Ильинской.
   
      Обедать мне пришлось в одиночестве за нашим столиком – Нина убежала еще с утра к своим ярославским родственникам, а пара молодоженов Оля и Юра – ювелиры из Красного, сидевшие вместе с нами за столом в ресторане, почему-то еще не вернулись с экскурсии, наверное, отобедают в городе. В конце обеда к моему столу подошел сам капитан и, вежливо поздоровавшись, пожелал со мной поговорить. Он вежливо проводил меня в библиотеку и совершенно серьёзно предложил мне поработать общественным библиотекарем во время путешествия, так как, по счастью, как он сказал, я оказалась профессиональным библиотекарем, поэтому смогу привести библиотеку в порядок, то есть упорядочить расстановку книг и правильно обслуживать читателей, и что он, капитан, лично просит меня об этой услуге и надеется на моё согласие. Библиотека должна быть открыта с пяти до семи вечера, так что мои утренние экскурсии не пострадают да и вечерние развлечения тоже. На мои робкие возражения тихим голоском и умоляющие взгляды крупный серьёзный мужчина слабо улыбнулся и вложил мне в руку ключ от библиотеки со словами «вот и хорошо, что вы согласны и мы договорились» и быстро ушел, пока я не опомнилась от такого доверия и счастья.
    Первый блин комом – подвела я итог первому экскурсионному дню, рассказав всё Нине, когда она вернулась в каюту перед ужином, - и экскурсия не понравилась, и библиотечным ключом наградили. Нина заливисто хохотала и повторяла: «тебя, рохлю, за версту видно, вот поэтому без меня тебя и объегорили». Нина была меня старше всего на три года, но эта бойкая разведённая бабёнка с первого взгляда производила впечатление жадной до удовольствий жизни и активной женщины и в свои двадцать восемь лет имела семилетнюю дочь, двухкомнатную квартиру в Черноречьи, спальном районе областного города, и должность главного технолога в костромском хлебном предприятии. Еще в первый вечер она весело выложила о себе эти подробности и назвала меня нищей библиотечной рохлей, что я и подтвердила сегодня. Мы весело посмеялись обе. Я не обижалась на правду – что есть, то есть, видимо, судьба такая. Нина не согласилась со мной и велела мне делать судьбу своими руками, причем срочно, сегодня же вечером на танцах. В первом же танце она кружилась с худеньким молоденьким блондином, а меня пригласил старичок лет под семьдесят и уже не отходил от меня, весь вечер рассказывая в подробностях свой боевой и трудовой путь. Из уважения к ветерану я внимала, вежливо поддакивая. Видимо, от судьбы не уйдешь – и блин комом продолжался. Зато как дружно мы похохотали в каюте после танцев, обсуждая своих кавалеров. Нина была недовольна блондином из Рыбинска и нашла в нем только одно достоинство – у него был отличный фотоаппарат и завтра в Угличе он нас обещал нащелкать. У нас с ней своих фотоаппаратов не было – у меня по бедности, у Нины по нежеланию тратить время на такую безделицу как фотография.

     Майское утро в Угличе встретило нас легким туманом, и мы не сразу разглядели угличскую прелесть. Из прочитанного я знала, что городок будет постарше всех – и Костромы, и Ярославля, и Москвы – современные археологи подтвердили присутствие скандинавской знати в этих местах, а датой начала выбран 937 год, когда Ян Пескович (из Пскова, родственник великой киевской княгини Ольги) основал здесь поселение, сохранившее название в топонимике – Яново поле. А старое название городка – Углече поле, потому что Волга в этом месте круто, углом, разворачивается на запад.
      Углич – город маленький, всего-то тридцать тысяч жителей, но богатый – в нем сохранились двадцать три церкви и три монастыря. Экскурсовод сыпала именами и датами. Юрий Долгорукий дотянулся из своего Суздаля до углечских земель, татаро-монголы дотопали до этих мест, «начаста жечи»,
а местные русские князья упрямо отстраивали Углече поле, да московский Иван Калита прибрал в свою калиту сладкие земли, и отныне всегда стоящие за Москву углечане вместе с московским князем Дмитрием еще не Донским ушли воевать на поле Куликово, принеся славу русскому князю, ставшему Донским, а себе свободу от татарского огня, и младшие братья московских князей начаша строить каменные церквы да палаты без устали.
      Утренний туман расползался,  и то одна церковка появлялась, как по мановению княжеской волшебной руки, то другая выплывала из белесого света, а  мы толпились на маленькой площади, охая от восхищения и поворачиваясь с боку на бок, чтобы жадно схватить взглядом местную красоту, как красну девицу. От Углича навсегда в памяти у меня застряли розовые краски церквей – и до сих пор не знаю, были ли то отсветы утреннего солнца, или розовые стены на самом деле были побелены с добавлением красной краски, или чрез тонкие слои белой осыпающейся извёстки просвечивала красная кирпичная кладка, но только розовые воспоминания неизгладимы, и мальчики кровавые в глазах ни при чем. Печальная история об убиенном мальчике-царевиче лишь на мгновение затмила наши улыбки, которые мы бросали в объектив фотоаппарата. Поклонник Нины, бледный блондин с водянистыми глазками, кружил и кружил перед нами, почему-то приседая и делая снимки постоянно снизу. В общем, и экскурсия, и фотосъёмки, и Углич, и весь день принесли нам столько молодого удовольствия, что я уже без раздражения в пять часов открыла библиотеку и доброжелательной улыбкой встречала всех потянувшихся в неё теплоходных старичков.

    Белым вечером мы с любопытством стояли на палубе и наблюдали, как наш теплоход подходил к угличскому шлюзу, погружался-поднимался и плавно выходил из элегантного инженерного сооружения, восхищая меня до глубины души. Я примолкла – первый шлюз в моей жизни меня поразил!
Никакие танцы мне были не нужны, музыка зазывно гремела на средней палубе, но весь вечер до темноты я бродила в стороне от шума со стареньким инженером-читателем и выслушивала его, в общем-то скудные, сведения о гидравлике, насосах, шлюзах, о проекте соединения рек, придуманным царем Петром Первым, о строительстве канала имени Москвы, который вскоре мы увидим своими глазами.

      Ночью мы плыли над водяной могилой Мологской земли – разрушенного до основания средневекового города Молога и его окрестных деревень. Об убитом в советские тридцатые годы городе Мологе я читала еще как о живом в дореволюционном русском энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона. Там описывались славные времена и перечислялись достойные имена русской истории. И вот в тридцатые годы двадцатого века город срыли до основания, людей выселили и освободили мологские земли под рукотворное Рыбинское море – водохранилище. Недавно прочитала в интернете, что потомки мологских выселенцев до сих пор плачут по утерянному краю, образовали общество и приезжают на водяную могилу поклониться предкам.

      Проснулись мы посреди ночи от качки. Теплоход громко скрипел, скрежетал чем-то железным, падал в темные ямы, заваливался то на один бок, то на другой. Мы держались за край кроватей и тревожно обсуждали качку, но выходить из своей каюты боялись. Выяснилось, что мы с Ниной – существа сухопутные, плавать не умеем, отчаянные трусихи и в случае чего камнем падем на дно первыми. А теплоход упрямо шел по неспокойному Рыбинскому морю в полной темноте. Мы только теперь поняли по скрипу, что наш «Дмитрий Пожарский» был стареньким, беспомощным и ненадежным, и нагоняли страху друг на дружку ожидаемым и, казалось, неминуемым кораблекрушением.
    Я дрожащим голоском рассказывала Нине про погибшие мологские земли и затопленные могилы, над которыми мы сейчас плыли, и пугала её всплывающими по ночам утопленниками. Наконец в тихом коридоре раздались голоса и тяжелое хождение, не похожее на легких утопленников, беззвучных мертвецов и привидения. Кто-то говорил о поносе. Мы осмелели и выглянули в узкий коридор. По нему люди, подверженные морской болезни, гуськом потянулись в известные места. Все охали да ахали, боялись качку, и мы с Ниной, сразу успокоившись, что не одни мы трусим, даже обрадовались, что понос нас не достал, и уже веселее комментировали происходящее. На миру и смерть красна. Мы уже подсмеивались, что попали на корабль времен как раз Дмитрия Пожарского, князя семнадцатого века, что спасать нас не бросились наши поклонники ни старые, ни молодые, и доблестная команда не прибежала нас успокаивать, привычно полагая, что спасение утопающих - дело рук самих утопающих. К рассвету мы и вовсе почувствовали себя опытными морскими волками, разглядывая в окно показавшиеся наконец очертания земли. Ветер и волны стихали, и первые лучи солнца озарили наши позеленевшие лица. Наш княжеский корабль достойно выдержал качку и не затонул, а упрямо вез нас к Москве. Успокоенные, мы заснули и проснулись уже в полном покое майского безмятежного утра напротив Северного речного вокзала Москвы.

     Чуть в стороне от нашей стоянки виднелись величественные аркады и изящные букеты фонарей над ними, стройная часовая башня с высоким шпилем в стиле московских высоток, широкая парадная лестница привольно растянулась на много метров – столичный шик и размах явно виден в архитектуре речного вокзала. Мы в предвкушении московского дня нетерпеливо завтракали втроем, потому что бедная Олечка оказалась жертвой качки и провела ночь на унитазе, как сообщил нам её муж-молодожен Юра, поэтому ни завтракать, ни гулять в Москве они не смогут.
     Мы с Ниной наметили, отказавшись от обзорной автобусной экскурсии по городу, сразу идти грабить столицу – то есть купить кое-что в «Детском мире». И мы нырнули в метро, а потом погрузились в этажи и прилавки крупного универмага. Очереди везде были неимоверные, в десятки людей, поэтому опытная Нина сразу разделила функции: я спокойно стояла в очереди у кассы, она металась среди прилавков, выискивая то детскую одежду, то детскую обувь для семилетней дочки. Потом я выбирала в отделе игрушек подарок моему горьковскому племяннику – четырехлетнему Игорьку Голышеву, а Нина стояла в кассовой очереди. Я купила для Игорька красную пожарную машину с серебристой лесенкой и колокольчиком. Еще Нина уговорила меня купить красную коротенькую курточку 44 размера – модную и яркую, а мой тёмно-бордовый «бабский плащ», как она выразилась,приказала снять немедленно. Под нининым настоянием я переоделась в новую курточку, и мы, нагруженные пакетами, и нимало этим не смутившись, как настоящие провинциалки, пошли разгуливать по центру Москвы.

       Как описать, кроме как словом неописуемые, те краски неба, что стоят в  бездонном небе майским погожим вечером над Москвой. Как выразить небесный покой, который льётся с небес и проникает во все твоё существо, если стоишь на палубе и, вдыхая также неописуемый запах реки, соединяешь в себе все ощущения. К сожалению, счастливые минуты райского блаженства в одиночестве над рекой проходят быстро. Я не на собственной яхте, а на многолюдном теплоходе, и вот уже кто-то встает рядом со мной и начинает неуклюже восхищаться видом канала имени Москвы, по которому медленно и ровно идет наше судно.
    Теплоходное радио рассказывало историю канала Москва – Волга:
«Еще в 1722 году Петр Первый повелел разработать «прожект соединенья рек», но осуществить задуманное не успел. С 1779 года Москву пытаются напоить из чистых Мытищинских источников. Строят водопровод, по которому вода самотеком попадала из Мытищ в Москву. Но этого оказалось недостаточно. Появляется идея брать воду из Москвы-реки и очищать ее. В 1902 году в поселке Рублево на Москве-реке строится Рублевская водопроводная станция, старое название  - Рублевская водокачка. К 1930 году потребности Москвы в воде настолько возросли, что Москва была уже готова целиком выпить Москву-реку.
    В 1932 году начинается строительство канала между Волгой и Москвой-рекой.
Канал строился не только для обеспечения Москвы водой, но еще и для обеспечения судоходства. Длина канала 128 километров. Построено 11 судоходных шлюзов, 7 гидроэлектростанций, 10 плотин и много других гидротехнических сооружений. Канал обеспечил 60% потребности в водоснабжении пятнадцатимиллионного столичного региона. Канал Москва-Волга был успешно построен за рекордные пять лет,  и 15 июля 1937 года началось по нему судоходное движение. Специально для канала в Сормово была построена теплоходная флотилия. Благодаря каналу Москва стала портом пяти морей».

    Вот и всё, что сообщали туристам советских теплоходов в то время. Ничто не нарушало нашего законного отдыха, мы спокойно наслаждались подмосковными вечерами, танцевали на палубе, смотрели кино или любовались медленно проплывающими красивыми берегами.
   И только в 1997 году появился на одном берегу канала большой деревянный Поклонный крест – в память о тех, кто строил канал Москва-Волга и своей жизнью заплатил за трудовые рекорды. И одно за другим стали распространяться ужасающие сведения о строительстве КиМа – Канала имени Москвы, старое название Канал Москва – Волга. В 1947 году, в честь 800-летия Москвы и десятилетнего юбилея канала генсек пожелал присвоить каналу имя Москвы.
     Канал строили заключенные концентрационного, по-советски – исправительно-трудового, лагеря – ДмитЛАГ.
«Начальником строительства канала Волга – Москва-река на основании постановления СНК СССР от 28 мая 1932 года и приказа ОГПУ №536 от 9 июня 1932 года был назначен бывший начальник ГУЛАГ ОГПУ Лазарь Иосифович Коган (1889-1939 гг.). Бывший анархист, помощник председателя высшего органа махновского движения – Районного Гуляй-польского военно–революционного совета, в 1918 году перешедший на сторону победивших большевиков. Доказал свою верность на посту начальника Особого отдела IX армии, потом заместителя начальника войск ОГПУ. Один из организаторов ГУЛАГа, получивший орден Ленина за строительство Беломорканала».
В 1939 году был расстрелян, но не за смерть тысяч заключенных, а за контрабанду алмазами, которые добывали заключенные ГУЛАГА. Год протрясся в тюрьме НКВД, писал покаянные письма, но был уже отработанным материалом.
    Совсем недавно я прочитала в интернете воспоминания князя Сергея Михайловича Голицына, чудом уцелевшего в советские времена и успевшего в последние десять лет своей жизни написать их. Он так и назвал свои воспоминания - «Записки уцелевшего». В них князь Голицын вспоминает и своё участие в строительстве канала в качестве вольнонаемного техника, а не заключенного, почему и уцелел.
Сейчас говорят, что при строительстве канала Москва-Волга погибло более 22 тысяч человек.
Канал имени Москвы стоит на костях. Как и Беломорканал. Как и другие советские стройки века.

А.Солженицын в книге «Архипелаг ГУЛАГ» тоже пишет о строительстве канала  Москва-Волга, вспоминая поименно руководителей строительства:
«Так впору бы им выложить на откосах канала шесть фамилий – главных подручных Сталина и Ягоды, главных надсмотрщиков Беломора, шестерых наемных убийц, записав за каждым тысяч по сорок жизней: Семён Фирин – Матвей Берман – Нафталий Френкель – Лазарь Коган – Яков Раппопорт – Сергей Жук.» (Архипелаг ГУЛАГ.- Том 2. Часть 3. Глава 3)

     На следующее утро была Тверь, в то время звали её мужским именем - Калинин. Нина еще с вечера взяла судьбу в свои руки и, отказавшись от экскурсии по Твери, залегла с судьбой в нашей каюте. Нининой судьбой оказался молодой татарин крепкого телосложения, выбравшийся наконец-то с нижней палубы на вечерние танцы, где Нина его сразу приметила. Бледный рыбинец, похожий на рыбинскую стерлядь, был тут же отставлен. Я страшно расстроилась – пропали наши угличские фотографии! Обиженный рыбинец вряд ли вышлет их, твердила я Нине, но она счастливо смеялась – ей исторические снимки были без надобности. Так потом и случилось – обещанные фотографии розового Углича мы не увидели никогда.
   
   Как Кострома связана у меня с протяжным О, так Тверь созвучна звонкому Ц: Тверца, Путевой дворец, императрица, дом офицеров, гостиницы, художник Венецианов, калининцы, старинные городки тверской земли – Бежецк, Торопец, Старица, Пушкинское кольцо Верхневолжья.
               
     Свежее первоиюньское утро бодро звало в дорогу  - к Пушкину! На совсем неромантичном трамвае. И снова нешумные, легкие, по-июньски нежные липы и клёны, и цветущие бледные сирени в городском саду на набережной Волги настроили меня на долгожданную встречу.
    Здравствуйте, Александр Сергеевич!  Как поживаете?  Пушкин слегка наклонил голову и любезно улыбнулся медными губами. Он по-прежнему стоял на своем месте, удобно скрестив ноги в щегольских туфлях и опираясь на решетку парапета. Его хитрые глаза неутомимо следовали за хорошенькими студентками. А июнь – самая любезная его сердцу пора, когда юные красавицы стайками порхали у ног поэта. Серьёзные разговоры с поэтом Пушкиным я вела заочно, а здесь, на волжской набережной, только кокетливо улыбалась в ответ на его пристальный, завлекающий взгляд. Прощайте, мсьё Пушкин! И рукотворный, и нерукотворный ваш памятник так мне дорог, нет слов...

      После Твери наш теплоход развернулся и пошел вниз по матушке Волге. Следующей большой стоянкой был Нижний Новгород, испытавший горькую судьбу переименования и ставший Горьким.
      И вот в солнечное свежее утро начала июня 1980 года наш «Дмитрий Пожарский» выпустил туристов после завтрака на горьковскую набережную. Еще издали я узнала родных, стоящих на причале вчетвером. Радостно обнялись с Катюшей, с Геной, познакомились с Валечкой и Игорьком. Четырехлетний пухлощекий мальчик не сводил восхищенных глаз с теплоходов у причала. Он впервые был на волжской пристани и впервые так близко видел эти громадные чудовища – теплоходы. Голышевы, смеясь, рассказали, что уже полчаса, как Игорь замер то ли от удивления, то ли от страха, то ли от восхищения теплоходами и даже не болтает, как обычно, а ждет возможности попасть на теплоход, если разрешат. Игорёк, краем уха слушая взрослых и безотрывно рассматривая теплоходы, наконец перевел серьёзный вопрошающий взгляд на меня. «Разрешат, конечно, идемте скорей, – ответила я и увидела, каким счастьем просияли глазёнки мальчика.- Я проведу вас всех в нашу каюту и всё покажу на теплоходе, что  только можно.»
      И мы целый час исследовали внутренности нашего теплоходного красавца. Игорь в молчаливом восхищении поглаживал то блестящие хромовые поручни, то гладенькую деревянную обшивку кают, посидел за нашим столиком в каюте, даже прилег на секундочку на кровать, выглянул в окошко на Волгу, походил по длинному узкому коридору. Мы прошли в вверенный мне читальный салон с его прекрасным круговым обзором, полюбовались изо всех окон на горьковский причал, вышли на открытую палубу, заглянули в опустевший ресторан, где официанты убирали зал после завтрака, обогнули весь теплоход по проходам средней палубы, посмотрели вблизи на настоящих матросов, занятых своей работой, увидели капитана в настоящей форме и, наконец, по трапу спустились на набережную очень довольные увиденным. Все дружно одобряли моё волжское путешествие на таком прекрасном теплоходе. Я уже не называла нашего «Дмитрия Пожарского» скрипучим старичком, потому что узнала, что теплоход помоложе меня будет – сделан в Германии в 1957 году, качества отличного и надежного, а скрипел в качку – так это и хорошо, так и положено.
     Голышевы пригласили меня к себе на обед, и мы добрались к ним по светлому, шумному городу. Обед был превосходный – и красная великолепная икра, и вкуснейшие пельмени тонкой ручной работы – Голышевы постарались. Главной особенностью Игорька было серьёзное, сосредоточенное внимание. Я сказала об этом, и все рассмеялись: «Да! Он недавно четко всем объявил, что будет младшим научным сотрудником!» Тут и я удивленно засмеялась, почему именно младшим? То, что этот серьёзный человечек будет научным сотрудником было уже ясно, но почему «младшим». Все смеялись и объясняли, что никто Игоря этим словам не учил, откуда они взялись, узнать не удалось, но уже не первый месяц он упорно твердит, что, когда вырастет, будет младшим научным сотрудником, и смехом его не собьёшь, как ни старались.  Я коварно спросила Игорька: «А капитан на корабле тебе понравился? - Игорь просиял: «Очень!» - «Так, может, капитаном будешь, когда вырастешь?» Игорь посерьёзнел и хмуро посмотрел мне прямо в глаза. Помолчал и твёрдо выдал: «Нет, я же сказал – младшим научным сотрудником». Мальчик был явно недоволен моим коварством, пришлось мне выкручиваться: «Ну, так никто же не спорит, все рады, что ты будешь младшим научным сотрудником. Это хорошее дело». Мир был восстановлен, и мы радостно отправились смотреть город. Голышевы обещали сами показать кремль, Оку и все лучшие достопримечательности Нижнего Новгорода.
     В историческом центре поразил мощью средневековый кремль. Музейным в то время он не был, а сидела в нем местная советская власть. Нижегородский кремль – совершенная по замыслу и исполнению, величественная, грозная, неприступная каменная крепость. Узкие бойницы в высоченных стенах, прямые углы стен, никаких закруглений и мягких линий, а даже купол в прямых углах создавали еще более грозное впечатление. Названия некоторых башен только его усиливали: Пороховая, Часовая, Тайницкая, Коромыслова да Кладовая. И вид на Оку от кремля просто сказочно-богатырский – да, велика Русь! А вот местные невысокие горы назывались ласково – Дятловы горы. На Стрелке темнел обезглавленный  Невский собор.
     Мы уплывали вниз по Волге, не сводя глаз с величественной панорамы огромного города, зажигавшего первые вечерние огни.
 
    Река разливалась в неярком свете восхода. Низкий левый берег принял на себя первые солнечные лучи. Изменились оттенки зеленого – посветлели  далёкие луга, перелески и прибрежные кустарники. На небе краски смешивались прямо на глазах и в такой богатой гамме, что и глаз не оторвать, и описать невозможно. Не проспите рассвет над средней Волгой, такого живого чуда не увидеть больше никогда и нигде.
    Резкий речной воздух холодной струей втекал на палубу. И ветром нельзя было назвать его шевеленье, но все-таки свежие струи набирали скорость вместе с теплоходом и проникали до позвонков. Больше часа я не выдержала и вернулась в каюту. Рассвет на пустой палубе я встречала в одиночестве. Нина безмятежно спала молодым крепким сном. Проспала чудо.

   Чебоксары встретили нас сильным пыльным ветром. Тонкий волжский песок засыпал прямые улицы с квадратами пятиэтажек, сухой ветер безостановочно нёс песочную пыль в наши лица.
Мы щурились на памятник Чапаеву и пытались услышать что-то новое о нем, но тщетно, разве что разглядели два левых сапога. Памятник в то время стоял довольно низко и можно было его внимательно рассматривать не без удовольствия от лихой чапаевской удали, удачно переданной авторами монумента. Мои новые друзья-молодожены тянули меня в чебоксарские магазины, и мы потратили много времени, чтобы найти ювелирный магазин, потому что Юра и Оля были ювелирами, работали на знаменитой ювелирной фабрике в селе Красном-на-Волге под Костромой и, отправляясь в свадебное путешествие, поставили себе целью посетить все ювелирные магазины по всем приволжским городам и отметить, есть ли там изделия красносельских умельцев.
Путешествие по скромному центру, продуваемому южным суховеем, погнало нас назад к причалу. Казалось, ветер шептал по-чувашски: шупашкар-шупашкар. Шупашкар – скрипели пропыленные птицы на пыльных редких деревьях. Солнце припекало порядком. Наконец мы спустились с холмисто-овражных улиц к набережной. Речная обширная гладь серебрилась на солнце и дышала свежестью. Особенно приятно смотреть на город Шупашкар
-Чебоксары издали, панорамно, из красивого залива.

      Мы шли на Казань.
      Тысячу лет назад Казань была северной пограничной крепостью государства Волжская Булгария. В 1438 году стала столицей Казанского ханства в составе Золотой Орды. Воинственные кочевники, оседая, развивали производство оружия и кожаных изделий, жили набегами и данью. Соседние русские княжества платили. Через сто лет Московское царство окрепло, и в 1551 московский царь Иван Четвертый пошел с войском на Казанское ханство. В 1552 году русское войско взяло Казань, разрушило город, а татар выселили на озеро Кабан. Город был совсем небольшим, около шести тысяч жителей. Для строительства белокаменного кремля вселили семь тысяч русских людей по указу царя Ивана Грозного. Еще в 1907 году население Казани на 80 процентов было русским согласно статистике.
     Казань резко выросла в тридцатые годы ХХ века за счет притока сельских жителей, в основном, татар. Историческая память свербит у всех народов. Вот и татары воспользовались первым же случаем, чтобы заявить о своей независимости – объявили суверенное государство в нашей империи – Республика Татарстан в составе Российской Федерации. Газовые деньги потекли рекой на благоустройство Татарстана. Особенно с восточной роскошью по поводу празднования тысячелетия Казани. Казанский метрополитен, грандиозный мост, океанариум, шикарные отели и другие подарки не исправили положения – Казань осталась криминальной столицей, коей пребывала с семидесятых годов, когда грузинская мафия навела здесь свои порядки.
    В то июньское ясное утро в Казани восьмидесятого года я впервые почувствовала дыхание Азии. Неведомое мне мусульманство предстало воочию. Вот и первый минарет, который я увидела. Экскурсоводом была татарка - красивая, среднего возраста и роста, неулыбчивая. Мы топтались под её присмотром на пятачке около тонко побеленного облезлой известкой старого русского кремля и рассматривали красно-кирпичную башню с женским татарским именем, которое мило звучит и сразу забывается. Падала башня и татарская княжна с неё – такой запомнилась эта легенда. А я всё ждала, но не дождалась рассказа о знаменитом русском басе - певце  Фёдоре Ивановиче Шаляпине, уроженце Казани.
    Хмурая красавица подвела нас поближе к памятнику Мусе Джалилю и, перемежая рассказ о его жизни и трагической смерти, читала наизусть стихи татарского поэта в переводе на русский язык, чем меня, разумеется, привлекла необыкновенно, и я сразу простила её неприветливые взгляды. Чтение стихов наизусть редко встречается в отрепетированных текстах экскурсоводов, разве изредка какое-нибудь четверостишие. Печальные стихи замученного в немецкой тюрьме поэта мы слушали возле его громадного памятника на родной земле, в то время единственного памятника поэту. А сейчас, в первое десятилетие нового века, памятники Мусе Джалилю появились уже в десяти городах России, даже не связанных с его жизнью и творчеством, но где, вероятно, сильны татарские общины. К чему бы это?
    А в центре Казани красуется многоэтажный отель Шаляпин-Палас.
    Нина была с нами на экскурсии, молодожен Юра снимал нас своим простеньким фотоаппаратом, но ничего не обещал, ибо впервые держал его в руках. Как выяснилось позднее, его первый опыт можно считать удачным – фотографии получились хотя и мутноватыми, но всё-таки получились!
Позже Юра и Оля привезли их ко мне в Кострому в библиотеку и подарили, и теперь я смотрю свой старый альбом и вспоминаю ярко и предметно наше путешествие по Волге.  Вот на фотографии и казанская татарка – экскурсовод в своей модной кофточке-газете и облегающих брючках. Нина ревниво следила за ней и злилась, потому что явно проигрывала татарке по внешности, к тому же Миша-татарин убежал с утра к казанской родне, и день пропал для нининой любви.

    Ульяновск, он же бывший Симбирск, после широкой Казани показался нам небольшим и уютным городом. Он был бы мне еще милее, если бы услышала от экскурсовода хоть несколько слов о том, что Симбирск в сентябре 1833 года посетил А.С.Пушкин в поисках материалов о Пугачеве, что в Симбирске родился один из великих русских писателей Иван Александрович Гончаров
и первый историограф российский Николай Михайлович Карамзин – создатель двенадцатитомной «Истории государства Российского», писатель и поэт.
    Но нет – с первых и до последних минут пребывания на богатой историей симбирской земле звучали имена только Ленина и Ульяновых. Нам показали ленинско-ульяновский мемориал во всех подробностях: и скромный домик Ульяновых, и огромный Ленинский мемориал в огромных залах, заставленных громоздкими стендами.
    Теперь я понимаю озабоченность местных историков и краеведов тем, что история города была ущербна и значительно искажена, сосредоточена только на одной семье основателя советского государства, и город много потерял в своей исторической роли в судьбе русской культуры и России в целом. Вернуть городу историческое имя – это значит оборотить жителей и гостей города к настоящей истории отечества – полной и значительной. Задача сложная, но выполнимая. Сама история вмешивается и помогает, ведь симбирские земли всегда были в центре русской истории.
Тут и Степан Разин в 1670-е годы, а через сто лет Емельян Пугачев: в Симбирске в 1774 году его лично допрашивал знаменитый русский полководец Александр Суворов.
     В июне 1980 года, причаливая к Ульяновску, мы еще не могли знать, что через три года такой же туристический теплоход врежется в сваи моста, и в Волге погибнет более 170 туристов. А имя у теплохода  было «Александр Суворов». История коварна и может мстить, вот она и отомстила.
    Приволжскому городу не везет на городскую власть. Ульяновское начальство отличалось и отличается странными порывами: то во всех частях города выросли, как грибы, более десятка мечетей; то свой город готовы отдать под базу НАТО – и это в самом центре России и Волги!
Ну, есть ум у этих горе-патриотов?

     Не успели мы отчалить от ульяновской пристани, как призывно и широко зазвучала песня «Ах, Самара-городок, беспокойная я, беспокойная я, успокой ты меня...» . По теплоходному радио этот напев повторялся и повторялся и до Самары, и в Самаре-городке, и при отплытии на следующий вечер, и в конце концов остался в моей бедной головушке так надолго, что, блуждая по горячему рыбному рынку в Астрахани, я то и дело напевала «беспокойная я, успокой ты меня». Самара – прекрасное женское тюркское имя. А город в то время носил некрасивое имя Куйбышев, и ехидные соседи-саратовцы иначе его и не называли, как смягчая первую букву.
     В затухающем закате я всё высматривала с палубы знаменитые Жигулёвские горы, но то, что мне показывали, скорее напоминало облесенные холмы, чем горы. И всё равно сердце радовалось при виде  гористых берегов, а душа летала над ними и любовалась просторами. А как точно и летуче звучат по-русски наши невеликие горы: Воробьевы – в Москве, Дятловы – в Нижнем Новгороде, Сокольи – в Самаре. Птичьи имена гор – потому что душа летает, как птица, над ними, и вид с них – как с птичьего полёта. А в последнее время все интернетовские статьи заражены неловкими поделками татарских борзописцев и еврейских модераторов, пытающихся навязать всем русским наименованиям тюркские корни. Ложно-научная деятельность их с далеким прицелом всё равно промахнется.

      Идем к причалу Самары. А вот и знаменитый пивоваренный завод в красный кирпич с белой опушкой. Не разочаровал – солидно и аппетитно смотрелся издали с Волги. Жигулёвское пиво остается долгое время, больше ста лет, отличной маркой. Самая длинная на Волге набережная была и самой солидной – с гранитными берегами. Я с уважением поглаживала серый уральский гранит высоких лестниц и попросила молодоженов сфотографировать нас на набережной под цветущими каштанами на фоне родного камня-гранита.
      Город приобрел столичную облицовку в послевоенное сталинское время. Вероятно, в знак благодарности за приют во время Великой Отечественной войны центрального партийного аппарата, советского министерства иностранных дел, многих эвакуированных заводов и московских театров.
Властная Москва в тяжелую годину переехала на Среднюю Волгу и оставила свой след в развитии города. Тяжелая промышленность и интеллектуальные ресурсы остались в городе навеки, став кузницей военной мощи нашей страны. В 1980 году, когда мы знакомились с городом, чувствовался его мощный промышленный потенциал, дыхание и ритм движения миллиона его жителей.      
       Мне запомнилось здание драматического театра, построенное в русском стиле, который я искренно люблю. Ненавижу, когда русский стиль называют то ложно-русским, то псевдорусским, то неорусским. Нет, это русский стиль! Без всяких оговорок и унизительных определений, даваемых псевдоспециалистами и ложнопатриотами. Ярко выраженный многими архитекторами во множестве прекрасных зданий в больших и малых городах России – настоящий русский архитектурный стиль, имеющий четкие особенности. О том, как складывался русский стиль конца 19 века, я прочитала у Владимира Васильевича Стасова. В.В.Стасов – сын архитектора, получил хорошее образование, три года прожил в Италии, поездил по Европе, всё видел своими глазами, знал шесть языков и стал великолепным историком искусства, глубоким, авторитетным, написавшим множество прекрасных статей по русскому искусству. Вот некоторые выдержки из его размышлений об архитектуре:
 «Новый период русской архитектуры представляет среди новых европейских архитектурных школ несколько особенностей. Первая из них та, что наша школа ведет разом две архитектуры: каменную и деревянную. Этого в Европе нигде нет. Везде дело идет только об одной архитектуре -- каменной. Нигде в Европе уже давно лесов нет, поэтому нечего рассуждать о деревянных постройках.»  Это Владимир Васильевич Стасов написал в 1883 году. Еще впереди у России будут великолепные творения зодчих в русском стиле конца 19 и особенно начала 20 века. Затем Первая мировая война и революция оборвали развитие русского стиля в архитектуре нашего отечества. Надеюсь, что не навсегда.
     Разумеется, мне уже не придется видеть новые постройки русских архитекторов в русском стиле, настолько не верится в современных учителей будущих архитекторов. Именно они и повторяют унизительные термины о ложнорусском стиле в своих лекциях и книгах, не давая даже отсылок к тем источникам знания, которые указывал В.В.Стасов. Надеюсь, что сейчас вместе с общим подъемом в России национального осознания русских интересов придут и новые русские архитекторы со своими новыми творениями на просторы нашей родины.
    История русской архитектуры не завершена, она непременно продолжится новыми талантливыми личностями. Да, сейчас засилье архитектурных ателье сомнительной репутации и направленности, идет чистое подражание худшим западным образцам по заказам людей, далёких от любви к России и её культуре. Но надежда на русский стиль живет. Я, например, вижу, как интересует запад всё именно русское национальное, самобытное, искусство.
Не ради блестящих башен и безвкусных торговых центров едут туристы в Россию, и даже не ради провинциального классицизма или каменно-резного барочного стиля, образцов которого у них самих полно. Но западные туристы смолкают перед самобытной мощью наших кремлей, перед ярко выраженным русским стилем еще сохранившихся зданий. Уловить национальные особенности наметанному взгляду искушенных туристов не так уж трудно.
      Тихой июньской ночью наш теплоход «Дмитрий Пожарский» ушел из Самары. Плоская куйбышевская Самара, несмотря на самую большую площадь и самую длинную набережную, не произвела на меня сильное впечатление – мне не хватало Жигулёвских гор, вида с высокого берега реки. Равнинные места меня не вдохновляют.               
       К Саратову мы пришли в раннее июньское утро по широкому и безмятежно спокойному водохранилищу. После скромных Жигулей Волга окончательно потеряла свои берега и широкой массой самозабвенно растекалась по неоглядному пространству. Самара и Саратов –  города-соседи, хотя между ними более четырехсот километров по водному пути, города-соперники. Это мне было известно с той весны 1978 года, когда меня послали от Калининского университета на межвузовскую студенческую конференцию в Саратовский университет.
      На филфаке СГУ собрались с докладами студенты из многих городов не только Поволжья, но и Сибири. Из Иркутского и Томского университетов приехали такие красивые и умные девчонки, что только ахнуть можно. Особенно мне запомнилась иркутская красавица с длинной и пушистой косой ниже пояса. А саратовские филологические мальчики вместо того, чтобы восхищаться неземной красотой сибирячек, дразнили куйбышевских студентов, подначивали и критиковали их доклады, выступления, используя неверную первую букву в названии Куйбышевского университета. Впрочем, что можно ждать от узкоплечих еврейских мальчишек-филологов, кроме ехидства, замаскированного под юмор. Зато мы с сибирячками использовали весенние саратовские вечера с пользой – все три вечера провели в Саратовском театре юного зрителя, наслаждались вдохновенной игрой первоклассных актеров и великолепными постановками. Меня особенно поразил спектакль «Мальчики» по Ф.Достоевскому. Саратовский тюз был знаменит на всю страну не напрасно.
      Саратовский университет организовал межвузовскую  студенческую конференцию просто блестяще. Для приезжих студентов сначала провели экскурсию по главному корпусу университета с рассказом об его истории. Университет основан в 1909 году как императорский Николаевский, а с 1923 года стал носить имя писателя-революционера Н.Г.Чернышевского. Мы посетили специально построенное для университетской библиотеки красивое и удобное библиотечное здание. На филологическом факультете посмотрели кабинет знаменитого саратовца  Н.К.Пиксанова – ученого, закончившего  Юрьевский университет еще до революции. В годы войн - гражданской и Великой Отечественной - Н.К.Пиксанов возвращался в родной край и работал в Саратовском университете, но основная его деятельность проходила в Ленинграде, где он и умер в 90 лет. Нам шепотом по секрету рассказали, что помимо ученых исследований творчества А.С.Грибоедова, Пиксанов занимался историей масонской литературы, был страстным библиофилом и оставил в наследство Пушкинскому Дому свою богатейшую библиотеку.
     Затем после пленарного заседания конференции в первый же день я побежала смотреть картины в Саратовском художественном музее имени А.Н.Радищева. Имя писателя у художественного музея  - не случайное недоразумение, а дано по воле основателя музея – художника Алексея Петровича Боголюбова, внука известного писателя А.Н.Радищева. В память деда художник преподнес Саратову свою отличную коллекцию картин с условием открытия доступного народу художественного музея. Город Саратов построил специальное здание для музея в 1885 году, а царь Александр Третий дополнил боголюбовскую коллекцию сотней картин из царских сокровищ. Так музей в Саратове стал первым общедоступным художественным музеем в России.
   Из музейного собрания мне запомнилась нежная дама в белом широком платье со склонённым перед нею кавалером в голубом камзоле восемнадцатого века на картине моего любимого Борисова-Мусатова. Экспозиция картин в Саратовском художественном музее меня приковала до вечера, настолько великолепна и богата на имена известнейших художников.
   Я еле успела добраться до университетского общежития, где нас поселили на время конференции, чтобы встретиться с девочками и бежать в знаменитый саратовский тюз. Хорошо, что в то молодое время студенческий голодный день проходил так легко, что и мысли не было заменить ужином хороший спектакль. Ах, ладно, перекусим перед сном что-нибудь в общаге… главное – университет нас обеспечил билетами на прекрасный спектакль.
    Второй день конференции – доклады на секциях. Наша секция собралась по проблеме читательского восприятия.  Моя дипломная работа по Тургеневу в русле этой тематики, вот почему меня и послали на эту конференцию с докладом. Руководили секцией наш калининский профессор Геннадий Николаевич Ищук, безукоризненно вежливый и спокойно-важный, и молодой саратовский хозяин Валерий Владимирович Прозоров –  сгусток энергии и доброжелательства. Весь день мы слушали студентов-саратовцев и куйбышевцев – невыразительное бубнение филологических мальчиков, заискивающе посматривавших на своих руководителей. Никто из них в гении так и не выбился впоследствии, ни одного значительного имени не выявилось в течение следующих тридцати - сорока лет их научной деятельности. Так и сгинули в неизвестности «архивны юноши толпой».
      А нас, девиц-филологинь, назначили на прослушивание в третий день. Я выступала предпоследней – яркая блондинка в локонах, в красной водолазке, в модной, немецкой, узкой юбке в красно-желтую клетку и в новых желтых туфлях на высоченных каблуках. Я спокойно перекладывала листы доклада на трибуне, демонстрируя ухоженные красивые руки с ярко-красными длинными ногтями. Доклад я знала почти наизусть, поэтому с удовольствием смотрела на притихшую аудиторию, наслаждаясь своим выразительным голосом.
     Профессора на заднем ряду смотрели с удивленной улыбкой и неотрывно, даже перестав переговариваться. Притихли и архивны юноши. После доклада задавали вопросы, но я уже второй год занималась проблемой читательского восприятия, обитала в теме, как рыба в воде, поэтому отвечала убедительно и спокойно. Меня готовила к докладу профессор Мария Михайловна Кедрова. Накануне отъезда в Саратов она мне сказала: «Ты не волнуйся и помни, что в своей теме ты знаешь материал лучше других, не тушуйся ни при каких острых вопросах и отвечай, как ты умеешь, - рассуждая прямо на глазах, это у тебя прекрасно получается.» Вот именно так и пришлось мне отбиваться от вопросов – неожиданных и сложных. Справилась успешно. За мной выступала вторая калининка – Лариса Дежева, дипломница Г.Н.Ищука, и тоже удачно. Наши руководители уже в неофициальной обстановке после секции буквально захвалили нас. Улыбчивый Прозоров, блестя черными глазами, мне наговорил кучу комплиментов за яркое выступление, равное яркому внешнему виду. А Г.Н.Ищук припас похвалы и для Калинина, где по возвращении сказал обо мне М.М.Кедровой много хороших слов, после чего Мария Михайловна мне передала, что эту неофициальную защиту диплома я выдержала отлично.
     После докладов на секции нас отвезли в дом-музей Н.Г.Чернышевского, чье имя носит Саратовский университет. Экскурсия в доме писателя длилась долго, мы опять не успели поесть перед спектаклем и всё-таки не отказались от него. Так и прошли саратовские дни  - по-студенчески голодные, доверху наполненные впечатлениями и сильными эмоциями.
       И вот уже не голодной студенткой, а сытой туристкой через два года я спокойно брела по знакомому Саратову к Художественному музею. Наконец-то не спеша можно насладиться его сокровищами. Морские бои русских кораблей с турецкими, выразительные по композиции, выписанные с исторической точностью и вызывающие сильный душевный отклик  - картины русского художника А.П.Боголюбова, основателя музея. Его же волнующая ночь в Венеции и пейзажи нормандских портовых городков. Художник долго жил во Франции, приобрел для своей коллекции картины французских художников конца 19 века Камиля Каро, Шарля Добинье и Адольфа Монтичелли и щедро подарил их Саратову, родине своего деда.
     Сам Алексей Петрович Боголюбов  - личность незаурядная, талантливый художник, чуткий и щедрый человек. Кроме музея, он организовал рисовальную школу для детей, ныне Саратовское художественное училище. А.П.Боголюбов родился в Новгородской губернии, его мать была дочерью А.Н.Радищева – писателя и философа. Алексей Боголюбов закончил Морской кадетский корпус в Санкт-Петербурге, затем служил адьютантом у адмирала, участвовал в морском походе. В 26 лет поступил в Академию художеств и закончил её с золотой медалью. Морская тематика останется излюбленной у художника на всю жизнь. Он служил художником Главного морского штаба. В 1861 году выполнял поручение Морского министерства и работал над атласом берегов Каспийского моря. В это же время по инициативе Волжского пароходного общества «Самолёт» был издан путеводитель «Волга от Твери до Астрахани» с рисунками Алексея Боголюбова, а текст написал его старший брат Николай Боголюбов.
    В 1871 году, уезжая по состоянию здоровья для жизни в теплой Франции, художник дешево уступил Академии художеств свои многочисленные работы – почти 250 картин и этюдов маслом, около 800 рисунков и акварелей, с тем, чтобы они остались в отечестве. Оставил и рукопись в несколько сот страниц о своей жизни - «Записки моряка-художника». Они частично издавались отрывками в разные годы в двадцатом веке. Наиболее полно опубликованы журналом «Волга» в 1996 году – к 300-летию русского флота и 100-летию смерти художника. А художественные творения Алексея Боголюбова разошлись по всей России и находятся в постоянных экспозициях многих республиканских и областных музеев.
      Словно идя вослед братьям Боголюбовым, через сто лет мы идем Волгой тем же маршрутом – от Твери до Астрахани. Четыре тысячи километров по водному пути.
     Именно с Волгограда почуяла я запах враждебных хазар, печенегов и половцев, едва отошла на несколько шагов от текущей воды. Сама земля пропиталась им. По этой земле уводили в полон. По этим диким степям уводили северных свободных людей в рабство.
Отсюда надвигалась и западная немецкая орда. Шла на вечное завоевание России. Здесь ценой крови и тяжких ран наша родина заплатила за свою свободу. Тяжелая земля Волгограда встречала меня запахом врагов под палящим солнцем.
Город не помню. Помню мемориал на Мамаевом кургане. Тяжелые камни. Тонны камней. Тяжелые шаги ветеранов.
Как выдержали они тяжесть войны?
Как было тяжело им сознавать, что враги у Волги.
Как мучительно сознавать, что вражеские танки давят родную землю.
Как часто мы не задумываемся, какой  высокой ценой оплачена победа.
Как часто мы не дослушиваем воспоминания ветеранов, перебивая их неловкую речь.
Как часто не замечаем их молчание, их печальные старческие глаза.
Памятник -  каменная усталая кисть с трудом держит тяжелый каменный факел. Трудно дочитать до конца золотые буквы имён. Как много погибших…
Тяжесть навалилась на душу.
Тяжесть навалилась на землю.
С трудом дышится в стоячем зное.
Тяжелый день.

     После Волгограда Волга круто ушла на восток. И в прямом, и в переносном смысле. Низкие далёкие берега, многочисленные низкие островки не особо привлекали взгляд на подходе к Астрахани. Дельтой в пятьсот рукавов и шириной в двести километров лучше всего любоваться с высоты птичьего полёта, а с борта теплохода не разглядеть её величия. Говорят, где-то здесь цветут целые плантации розового лотоса, но их мы тоже не увидели.
      У нас на теплоходе было обычное утро с завтраком в ресторане, поэтому мы не знали, что летний солнечный день в Астрахани начался уже так давно, что, когда мы сошли на берег, то сразу очутились в сухом пламени давно разгоревшегося южного дня. В прогулке по историческому центру-острову мы выбирали плотную тень. Многие туристы сразу ушли на рынки. Нинин кавалер Миша опять убежал к своим татарам, оказалось, что и в Астрахани у него есть многочисленные родственники, наследники Астраханского ханства. Нина тащила меня на рыбный рынок, но я уговорила её на последнюю по нашему маршруту экскурсию.
      И вот мы в группе из нескольких человек ходим за экскурсоводом в белом, чтобы послушать историю города. Белый цвет старой Астрахани мне очень понравился. Старый кремль со старым собором превосходен. Глаз отдохнул на идеальных пропорциях Успенского собора 17 века. Пятиглавый, мощный, удивительно пропорциональный, выверенный опытным глазом и безукоризненным вкусом русского зодчего, стоит он века и, дай Бог, простоит еще тысячу лет среди азиатской пустыни, если астраханские татары поумнеют. Арки галереи с гирьками в русском стиле манили прохладой. Каменное изысканное узорочье белых стен, которые сияли и словно мерцали в белом воздухе полдня. Пятиярусная колокольня в пару к собору идеально сложена.
Не хотелось отходить от собора, но пришлось с ним растаться и поворотиться лицом к Азии. Азия дышала и ощущалась даже в названиях – индийское подворье, персидское подворье… Воздух плавился на глазах, ни ветерка, белое солнце пустыни пекло безжалостно… Чтобы было полегче дышать, я напевала «ах, Самара-городок, беспокойная я, беспокойная я, успокой ты меня». И сказала Нине, что ниже Нижнего я бы не стала жить ни за какие коврижки, тем более мы услышали, что в Астрахани в июле жара доходит до сорока, а то и пятидесяти градусов.
      После экскурсии с нетерпеливой Ниной мы добрались до рыбного рынка. Волнующий шум и рыбный запах сразу погрузил нас в транс восточного базара. Нет, это не рынок, это восточный базар – многолюдный, с сотнями продавцов в длинных кривых рядах, перекрытых сверху какими-то выгоревшими навесами, как мне показалось, из старых парусов. А прилавки уставлены так густо, что и у одного можно задержаться на целый час, если  разглядывать все товары.
      Вот длинные рыбины целиком копченные, вот разверстые рыбьи тушки с оранжевыми блестящими внутренностями, от которых так хочется отрезать кусок и немедленно насладиться этой вкуснятиной. Вот розовые срезы с черными горошинами перца, вот головокружительный запах горячего копчения, вот соленые потёки малопросолёной рыбы, вот шелест сухих тушек воблы, расползающейся горкой, громоздившейся на прилавке. А вот и целый ряд вяленой воблы – душистый, в марле, в мухах и в смуглых руках южных продавцов. Всё мелькает перед глазами, а Нина тащит меня куда-то вглубь базара – она целеустремленно ищет икру.
    Надо сказать, что в то время икра в свободной легальной торговле была запрещена, торговали ею из-под полы, но так свободно, что местом торговли был тот же рыбный рынок. Все туристы его знали и паслись тут сотнями. Торговля икрой процветала. Тут и трёхлитровые тяжеленные банки, и литровые, и поллитровые – на все пожелания покупателей. На вкус и цвет товарищей нет, но я полностью положилась на выбор искушенной в деликатесах Нины, и она выбрала для меня две литровые банки блестящей твердой красной икры и поллитровую банку черной. На большее у меня и денег не было. Себе она сторговала две трёхлитровые банки, потому что предполагала выгодно продать икру в Костроме. Еще мы докупили по отличной крупной копченой рыбине. Удобно расположив банки в два мешка на локтях, я освободила руки для кулька с клубникой. Пить хотелось немилосердно, поэтому мы шли по рынку и дальше по жарким улицам к набережной, заглатывая на ходу душистые сочные ягоды. Возле речного вокзала был дикий ягодный рыночек и, освободившись от тяжелых банок в каюте, мы спустились за клубникой. Цены были баснословно дешевые, мы купили по три килограмма отборных великолепных ягод. Аппетит у меня пропал после нескольких ложек икры и клубники, и на обед я не пошла, зато клубнику поела вдоволь.
     Отслужив положенное время в библиотеке, я вернулась в каюту и опять от души полакомилась клубникой, слупив половину. Клубника так прекрасно утоляла жажду и аппетит, что на ужин идти желания у меня не возникло.
Я предпочла поспать после утомительно жаркого дня. Проснулась среди ночи от колючей жаркой постели, кожу покалывало, словно сухой пляжный песок её обсыпал по всему телу. Хотелось пить, поела клубники, почесала горевший лоб и щеки, решила, что обожгло сильное астраханское солнце и намазала мордочку ягодной маской из свежей клубники. Уснуть мне больше не удавалось, чесалась поясница и лицо. Извертевшись, стала вздыхать да охать и разбудила нечаянно Нину. Она включила свет, я смыла с лица засохшую маску в умывальнике, и мы отправились в туалет, а вернувшись,  окончательно проснулись и стали поедать душистую клубнику, так приманчиво пахнущую на всю каюту, что перебивала и рыбный запах.
    Нина пригляделась ко мне: «А что это у тебя с глазами? Опухли сильно! » Я уставилась в зеркало и не узнала себя: и глаза отекли, и нос разбух, красный лоб чесался всё сильнее. «Это от солнца! - сказала я. Нина задумчиво протянула: «А не от клубники ли аллергия? У детей бывает.»  Мы посмеялись, и я уверила Нину, что у меня никогда никакой аллергии не бывало, даже и в детстве, и клубники я много ела еще в Донецке. Мы с аппетитом поели сочные ягоды и попытались заснуть – рассветный сумрак только-только заползал в каюту.
     Нина заснула, а я долго чесалась и вертелась, наконец, села в постели и заметила, что на сгибах локтей появились розовые чесучие пятна. Кое-как разглядела в зеркало поясницу и ужаснулась – она была сплошь в красных волдырях. Я намочила полотенце и прикладывала его к зудящей коже. Проснулась и Нина, начались совместные охи и ахи. Глаза у меня слезились, начался чих и кашель. Ну, вот еще и насморка только не хватало, возмущалась я. Нина уже определённо заявила, что это чистая аллергия и надо найти врача. В восемь утра мы пошли на поиски врача и легко его нашли – как оказалось, на теплоходе есть и врач, и врачебный кабинет. Добродушно улыбаясь, как настоящий Айболит, только аккуратно выбритый, доктор мгновенно определил сильную аллергию на клубнику - как у меня, так и у Нины. А, узнав, сколько я съела, начал всплёскивать руками по-бабьи и запричитал: «Да вы что, девчонки, с ума сошли – слупить за раз три кило клубники! Да тут и у слона аллергия случится!» Доктор заставил нас выпить немедленно таблетки супрастина, и сказал, что зайдет к нам в каюту через пару часов, а мы ни в коем случае не должны появляться на солнце, хотя теплоход причаливал к пляжной стоянке.
     Аллергия разрасталась – зуд, понос. У меня еще и температура поднялась, озноб сотрясал, хотя за окном солнечный жаркий день и счастливые визги купальщиков. У Нины все симптомы проходили полегче, и она удрала на пляж - «в тенёчек», а я курсировала на ослабевших ножках между койкой и туалетом. Доктор посмотрел на меня, померил температуру, велел пить таблетки и пошел, ругаясь, вылавлить непослушную  Нину. Нина все-таки поплатилась – к вечеру развезло и её. Ночь была ужасной – колкой, жаркой, чесучей. К утру от нашей былой красоты не осталось и следа. К счастью, наши молодожены, ставшие уже и нашими друзьями, предложили нам душ в своем люксе на верхней палубе, и мы спасались от зуда под струями прохладной воды.
     Обратный путь от Астрахани до Костромы прошел для меня в болезненной чесотке со вспышками температуры. В читальный салон потянулись не только старички-читатели и шахматисты, но и их жены, чтобы пожалеть бедную библиотекаршу и посоветовать народное средство от крапивницы, как называли старушки аллергию. Они приносили то бутылку кефира и советовали намазать всё тело на пару часов, то советовали приложить крепко-солёные примочки, то давали какие-то травки заварить и выпить перед сном – словом, народ лечил меня народными средствами от всей души. Я и не подозревала, что так популярна, благодарила и стеснительно отсиживала положенное время в библиотеке, больше не появляясь даже на палубе по вечерам, потому что уж больно некрасиво выглядело моё вспухшее, толстое и красное лицо. Нина посмеивалась над моей популярностью у старушек и бойко танцевала на вечерней палубе. Теплоход шел с остановками на пляжные «зелёные стоянки», которые меня совсем не привлекали. История приволжских городов на маршруте была исчерпана.
   Я уже с нетерпением ждала возвращения домой, в наши прохладные северные края. Последнее разочарование постигло меня, когда стало известно, что в Плёс мы не попадем, а идем сразу к причалу в Кострому. А я так ждала Плёс, где надеялась услышать голос Шаляпина, посмотреть на городок, где в 1914 году он построил себе дачу, которую местные революционеры разорили, разместив в ней детскую коммуну. Но я ждала, что вечная любовь великого певца к родной Волге вернется ко мне хоть каким-то отзвуком в Плёсе, раз его не пришлось услышать в Казани, родном городе Шаляпина. Он недаром завещал похоронить себя на Волге, не указывая конкретное место. Вероятно, в тихом Плёсе на берегу реки над вечным покоем хотел найти успокоение. А был похоронен в Париже, потом прах потревожили и перенесли в Москву на Новодевичье кладбище. Да, в Москве ему спокойнее, чем в Париже или Казани, где сейчас глумятся даже над памятником русскому певцу. Но воля его по завещанию не выполнена.
    Вот и закончилось путешествие по Волге на прекрасном теплоходе «Дмитрий Пожарский». Слова «круиз» тогда не было в нашем обиходе. Мы путешествовали – шествовали по воде аки по суху, и это было евангельским чудом. И только позже я осознала, какое важное значение имело оно для моего мировосприятия. Мы прошли водным путем четыре тысячи километров по главной реке России -  Волге. Я не просто своими глазами увидела множество великолепных архитектурных сокровищ и
прекрасных пейзажей, я почувствовала, в какой великой и объемной стране мы живем, как много потрудились многие поколения наших соотечественников, чтобы нам, их потомкам, жилось спокойно и достойно. Возможно, я увидела главное, но не всё. Остались малые города – Рыбинск, Мышкин, Сызрань, Козьмодемьянск, Плёс и многие другие, которые ждут меня у Волги, и я верила, что увижу их обязательно в других путешествиях, ведь какие мои годы – всего двадцать пять лет.
 
   Глава 3.  Щелыково, Снегурочка и чиновники
     В почесывании и красных аллергических прыщах я вернулась из путешествия на службу в библиотеку. У меня были заготовлены восторженные рассказы о замечательном отпуске, но слушать меня никто из библиотечных девчонок не стал, а все наперебой старались сообщить важные новости. Первая была безусловно приятной – завтра, в пятницу, будет поездка в Щелыково. Вторая новость касалась только меня и была похожа на сплетню. Оказывается, в дирекцию поступил запрос из райкома компартии по поводу вакантной должности библиотекаря у них в парткабинете, то есть тёпленькое местечко, на которое почему-то прочат меня, но еще не окончательно, а ждут собеседования.
      Меня немедленно вызвали в дирекцию библиотеки, где всё и подтвердилось. Директрисы добавили, что прежняя райкомовская библиотекарша Вера тоже когда-то была их сотрудницей и протеже, а сейчас она уезжает, так как переводят на новое место службы её мужа, майора-ракетчика. И на освободившееся место поступил запрос почему-то именно на меня, вероятно, как следствие визита партийного начальника в апреле на ленинскую выставку. Но пока ничего не решено, так как секретарь по идеологии – очень серьезная дама и строго подбирает сотрудников, тем более, что сама она в прошлом была директором библиотеки и профессиональные требования к библиотекарям предъявляет очень высокие. А у меня всего-то два года библиотечной работы да и внешность с красавицей Верой не идет ни в какое сравнение, так что возможен и неудачный исход нашего собеседования, на которое я должна отправляться немедленно, потому что райкомовское начальство уже лично три раза звонило и уже навело обо мне все возможные справки, пока я была в отпуске. Я опешила от такой информации и попыталась отказаться, но обе директрисы замахали руками и сказали, что это не обсуждается, если я не хочу неприятностей не только для себя, но и для них.
      Обескураженная, я поплелась в Свердловский райком. Секретаря по идеологии звали Рудольфа Ивановна Шевцова. Дама лет пятидесяти в парике и без косметики, но в безукоризненном строгом костюме встретила меня вежливо и засыпала вопросами, как будто и не ведала обо мне ничего, - образование, возраст, семья. Я отвечала спокойно и коротко. Она заметила сыпь на открытых до локтя руках и спросила о причине. Я объяснила про клубничную аллергию и незаметно разговорилась о путешествии по Волге. Рудольфа Ивановна слушала заинтересованно, и меня понесло – раз в библиотеке не удалось поделиться впечатлениями, так хоть тут отыграюсь. Я, нимало не смущаясь, рассказала о своих впечатлениях, начиная от Твери и до Астрахани, комментируя свободно всё, что хотела. На что-то Рудольфа Ивановна улыбалась, с чем-то соглашалась и кивала, что-то заинтересованно уточняла. В общем, была приятной слушательницей, и я легко себя чувствовала. Никаких вопросов по библиотечной специальности она не задавала. Незаметно наша беседа
продлилась более часа. Уже прощаясь, вдогонку она сказала заботливым тоном, чтоб я была поосторожней с клубникой, ведь начался клубничный сезон и у нас в Костроме. О моем будущем ни полслова. С тем я и воротилась в областную библиотеку, а там опять в дирекции подробно рассказала о собеседовании. Директрисы удивились, что профессиональный библиотекарь Шевцова даже не задала ни одного библиотечного вопроса, поэтому сделали вывод, что, скорее всего, я не подошла на вакансию. Зато завтра я должна быть за старшего в поездке в Щелыково, ведь едут одни комсомолки, а наш комсомольский вожак Галя Карцева ехать не может из-за беременности, и вручили мне десять рублей на общий обед. Обрадованная, я побежала к девчонкам.
 Мы еще успели дособрать свои крохи на завтрашний общий обед-пикничок и купить кое-что из еды и питья. Поездка в библиотечном автобусе-пазике за сто с лишним километров от Костромы предполагалась закончиться не раньше пяти-шести вечера. В предвкушении маленького приятного путешествия и хлопотах прошел рабочий день, и я тоже уверилась, что новое место работы мне не предвидится.
      
    Щелыково – это костромская усадьба великого русского драматурга конца девятнадцатого века Александра Николаевича Островского. Из школьной программы все знают его пьесу «Гроза», ну, а филологам известно всё его творчество, как и просвещенным костромичам, ведь А.Н.Островский – местная знаменитость. Драматург был сыном успешного московского стряпчего, который и дворянство получил, и имение в Костромской губернии купил. А дед, Федор Иванович, был простым священником в Костромской губернии, вот отсюда идут костромские корни. Со временем успешный драматург перекупил Щелыково у овдовевшей мачехи, перестроил имение и много лет проводил в нем летние месяцы, активно приглашая в свой дом московских артистов-друзей. И до сего дня Щелыково остается местом летнего отдыха московских артистов, поэтому мы с девчонками надеялись повстречать там нечаянно кого-нибудь из столичных знаменитостей. Меня это тоже интересовало больше, чем пьесы о купеческом быте или даже сама усадьба. И, вообще, у Островского мне больше всего нравилась его пьеса-сказка «Снегурочка», а не купеческая жизнь или страдания провинциалок девятнадцатого века.
      Не знаю, как себя чувствовали мои молоденькие коллеги, а я пребывала в романтичном настроении по дороге в Щелыково в ясное прохладное утро конца июня. Дорога идет к югу, к старому селу Семеновское-Лапотное, да и в самом слове Щелыково лыко ясно звучит, так что лапотная и почти нетронутая цивилизацией страна берендеев расстилалась перед нами. Мне хотелось молчать и неотрывно следить за пейзажами, один прелестнее другого.
     Усадьба стояла в таком густом и старом парке, что казалась абсолютно лесной. Вот чем хороши экскурсии в дома-музеи писателей, так тем, что узнаешь массу подробностей из их личной жизни. Как нам поведала экскурсовод, оказывается, драматург прожил двадцать лет в незаконном, гражданском браке, а по сути тайком, с простой женщиной-крестьянкой Агафьей, их дети умирали во младенчестве, а потом и Агафья умерла. Женился Островский после её смерти на молоденькой московской актрисе, которая нарожала ему шесть детей – четырех сыновей и двух дочерей. Всё семейство в летние месяцы жило в барском доме здесь, в Щелыково, а зиму проводило в Москве. И каждый год драматург писал по пьесе, они ставились в московском Малом театре и петербургском Александринском с успехом у публики, но денег все равно не хватало на большую семью, и добрый царь Александр Третий, любивший театр и пьесы Островского, помогал ему деньгами, как при жизни драматурга, так и после его смерти семье. Умер Островский рано, всего-то шестьдесят три года прожил. Умер здесь, в этом доме в Щелыково, и похоронен недалеко – на сельском кладбище в Николо-Бережках. Идти туда километра два-три. Мы походили по комнатам барского дома, сохранившего аромат девятнадцатого века, потому что много вещей было подлинных, семейных, и вышли на длинные аллеи окрестного парка. Именно в аллеях, по идее, должны беспрестанно прогуливаться столичные знаменитые артисты, приехавшие на отдых, но, кроме каких-то ветхих двух-трех незнакомых старушек никто нам не попадался среди акаций и лип щелыковского парка.
   Немного разочарованные этим, мы устроились в уютном уголке на поляне для скромного пикника. Три бутылки красного винца на двадцать девушек и одного шофера-молодца под бутерброды в тени старых лип, смех и болтовня молодежи. А после обеда мы разделились. Некоторые взбодренные вином и надеждой девицы решили продолжить прогулки по аллеям Щелыково, а пять-шесть старых дев во главе со мной отправились на кладбище.
   Думаю, у каждого человека есть в глубинах памяти особенные места, которые ему настолько дороги, что сохранились навеки, до самой смерти. Одним из таких мест у меня в памяти навечно осталась дорога из Щелыково в Николо-Бережки. Июньское солнце, голубое небо с молочными и круглыми облаками, почти неподвижными, молодое разнотравье, узкая тропинка по нему, которая то спускалась в овражек, то полого поднималась, то петляла вдоль поля молоденькой ржи, обходя выбоины и свежие лужи. И оглушающая деревенская тишина, в которой далекое пенье птиц, шелест кустов под слабым ветерком, какое-то жужжание и шевеленье невидимых насекомых или неизвестных существ не заметны, не выявлены, а являются составной естественной частью этой природной тишины. И остается только молчать самим, и слушать, и внимать, наслаждаясь душевным покоем и земным умиротворением. И запахом земли, укрытой травой, дыши – не надышишься. И тропинка, по которой мы шли около трех километров до Николо-Бережков, была как из сказки Островского: «Не мешай по тропочке, по стёжке-по дороженьке девушке бежать», и Ярило ласково поглядывало на нас.
    А вот и видная издали сельская Никольская церковь белым цветком в синем небе. Подошли к заросшим могилкам, среди которых ухожено место с широким памятником семьи Островских – это могилы самого Александра Николаевича, его отца, жены, дочери. Вечный приют. Постояли, помолчали, покрестились на церковь и медленно пошли прочь. Нарвали васильков на окраинах ржаного поля, украсили букеты из синеглазых цветиков мохнатыми ржаными колосками.

    На следующий день, в субботу, обслуживая многочисленных студентов-заочников, ведь сессия в пединституте еще продолжалась, и многие из них по традиции занимались в читальном зале областной библиотеки, мы весь день сновали на ногах, но успевали перемолвиться о вчерашней поездке и начали планировать, а, вернее, мечтать о следующей. Я всплёскивала крылышками: «В Плёс, в Плёс!», кто-то предлагал Углич, кто-то Рыбинск, замахивались даже на Суздаль. Хотя все понимали, что вчерашняя  поездка была авансом перед летними полевыми работами и вряд ли
удастся до осени куда-нибудь выехать вместе, но молодость со светлыми надеждами брала своё.
   Когда в понедельник меня вызвали в дирекцию, я решила, что с рапортом о поездке в Щелыково. Оказалось, подписать приказ о переводе с завтрашнего дня, то есть с первого июля, в библиотеку Свердловского райкома партии. На мой обескураженно-растерянный вид директриса Кондратьева среагировала успокаивающим тоном: «Ничего-ничего, держись, поможем. Если какие вопросы, трудности возникнут по библиотечной работе, сразу приходи сюда за любой консультацией, всегда поможем. А теперь иди в отдел обработки срочно учиться ведению инвентаря и помни, что ты остаешься нашей, связь не обрывается, мы – рядом и всегда тебе рады.»
Я поблагодарила, поставила подпись и пошла учиться. За три часа меня пытались научить всем библиотечным премудростям и знаниям, которым обучают библиотечных студентов за три года. Девчонки завистливо вздыхали, что мне повезло: колхозов не будет, а зарплата на десятку больше и два выходных подряд, и во вторую смену не работать до десяти вечера, к тому же Вера говорила, что в райкоме дают хорошие пайки и мясо по госцене, а не с рынка, плюс всякие деликатесы.
    Дома вечером мама обрадовалась более всего тому, что мне будет физически легче работать, а это при моем слабом здоровье – главное, а со всеми другими проблемами я смогу справиться, она во мне не сомневается.
    В девять утра я впервые увидела свою непосредственную начальницу – заведующую парткабинетом. Валентина Михайловна Зайцева, элегантная  дама в прекрасном возрасте - слегка за тридцать, приветливо и доброжелательно рассказала о моих трудовых обязанностях. Партийная библиотека располагалась на первом этаже и состояла из двух больших и светлых комнат – читальный зал на тридцать мест и книжное хранилище с рабочим местом библиотекаря. И хотя окна выходили на северную сторону площади, они были достаточно большими, с красивыми шелковыми занавесками, и в библиотеке было светло. Библиотечные стеллажи, столы и витрины тоже были светлыми и новыми, красивые ковровые дорожки, большой телевизор – одним словом, маленькая и уютная библиотека с фондом всего в пять тысяч книг. Читатели – не только работники райкома, но все председатели парткомов и пропагандисты Свердловского района в количестве четырехсот человек, но не более, потому что библиотека служебная, книги в основном общественно-политической тематики, предназначенные для партийной работы.
Кроме завпарткабинетом, я должна подчиняться согласно субординации заведующему отделом пропаганды и агитации, третьему секретарю по идеологии и заведующей областного дома политического просвещения. Вот в доме политпроса меня и будут обучать на семинарах особенностям работы партийных библиотек.
     А пока мне надо срочно получить новую литературу в книжном магазине, привезти её, обработать, то есть записать во все книги учета – инвентарную и суммарную, проштамповать, скомплектовать выставку новых поступлений, подготовить и провести обзор по ней для работников райкома. А потом уже текущая работа – комплектование в библиотечном коллекторе и книжных магазинах, обработка литературы и ведение алфавитного каталога, выставки, обзоры, обслуживание читателей, выполнение всех видов библиографических справок и запросов, словом, библиотечная работа. И надо познакомиться с коллективом Свердловского райкома партии непосредственно, поэтому мы двинулись на верхние этажи. 

      Районный комитет КПСС занимал все пять этажей современного здания с лифтом, широкими коридорами, уютными и удобными кабинетами, с конференц-залом на триста человек на верхнем этаже. Валентина Михайловна немногословно, быстро, но любезно знакомила меня с сотрудниками, переходя из кабинета в кабинет. Все приветливо нам улыбались. Структура райкома с отделами напомнила мне структуру исполкома в Кировском районе в Донецке, а со временем я поняла, что партийная власть в районе не только принимает решения, но и сама их исполняет совместно с исполнительной властью, что партийные работники – это те же чиновники исполнительной власти, и райком, и исполком вместе руководят крупным промышленным районом города, а это не так-то и просто – скоординировать и направлять работу более двухсот пятидесяти предприятий района, которые работают в разных ведомствах и министерствах, в разных сферах производства и жизни областного города.
     Партийные работники подобраны по квалификации и специализации отделов, а не по верности идеям компартии, и по сути являются хорошими специалистами в своей отрасли. В промышленном отделе работали отличные инженеры – машиностроители, технологи, строители, экономисты. В отделе пропаганды и агитации работали люди с высшим гуманитарным образованием – историки, филологи. За три года ежедневного общения с ними у меня ни с кем не было не только конфликта, но и легкого недоразумения. Всегда полное взаимопонимание и максимальная вежливость и приветливая доброжелательность. Никакого партийного высокомерия или начальственного тона в отношении меня, простой библиотекарши, не было никогда. Люди оказались просто замечательные – разумные, со здоровой психикой и отличным воспитанием.  Заведующим отделом пропаганды и агитации в Свердловском райкоме  работал тогда молодой и красивый Евгений Дмитриевич Бураков – тоже мой непосредственный начальник.
      Я добросовестно исполняла все библиотечные обязанности. С идеологией не спорила: если партия объявляла, что «экономика должна быть экономной», то точно с таким же заголовком я устраивала выставку новых книг и обзор по ним.

      Июльский отпуск 1981 года я провела по горящей путевке в доме отдыха ЦК КПСС в Сочи, которую мне бесплатно вручили и даже снабдили авиабилетом, а моя заведующая дала напрокат свой красивый кожаный чемодан. И впервые в жизни я летела на самолете. Ощущения превзошли ожидания – я парила без страха, как бабочка. Из аэропорта Адлера в сочинский цековский дом отдыха меня привезли на черной «Волге», как важную персону. Я попыталась отнестись к этому с юмором, тем более, что горная дорога кружила такими крутыми поворотами, что наводила на меня первобытный ужас, в отличие от полёта.
     Дом отдыха «Зелёная роща» поразил комфортом, а еще к тому же на территории находилась историческая достопримечательность – дача Сталина. Это двухэтажное темно-зелёное здание терялось в глубине парка. Внутрь сталинской дачи мне удалось попасть позже вместе с женой и дочерью  какого-то важного партработника, к которым меня подсадили в ресторане на время пребывания.  На сталинской даче была мебель и красно-зеленые ковровые дорожки в духе пятидесятых, ничего интересного, кроме вида из окна на пальмы, если отвести в сторону плотную сборчатую занавеску из белого плотного шелка и зеленого бархата. Скромные светильники из тяжелого стекла. Несколько картин. Не шедевры. Никакой особенной роскоши у восточного человека не проявилось даже на отдыхе.
    Наш номер на двоих на четырнадцатом этаже с видом на Черное море и небольшим балконом с круглым столиком и двумя легкими креслицами, собственный закрытый пляж с лифтом-подъемником и мороженым, ресторанное великолепное питание с икрой и фруктами, услуги врачей, физиотерапия, бар с разумными ценами, расположенный на шестнадцатом этаже с великолепным обзором, даже свое почтовое отделение, любые экскурсии, концерты – всё было доступно все двадцать четыре дня отдыха в июле восемьдесят первого года. Для меня это был роскошный отдых, по моим тогдашним понятиям. И я вернулась в Кострому явно поздоровевшей, выдержала почти всю зиму и заболела бронхитом только в феврале  – не справилась с последним морозом в тридцать градусов.
    Кроме библиотечных обязанностей, мне всё чаще поручалась передача телефонограмм – распоряжений, исходящих из райкома для руководителей предприятий. Мой телефонный голос уже знали все секретарши района. Из памятных нерабочих воспоминаний – это просмотры в райкомовском конференц-зале кинофильмов, которые почему-то не попали во всесоюзный общий прокат, особенно итальянские и американские, продублированные противными голосами. Смотрели мы их после рабочего дня – в шесть вечера, и зал бывал полон, приходили даже родственники и инженеры соседнего строительного управления.
Но мне больше понравились занятия по этикету, которые проводила какая-то пожилая и манерная дама, приглашенная специально для обучения партийных работников тонкостям застолья. Особенно мне запомнились её советы, как правильно и красиво садиться в автомобиль дамам в коротких модных платьях, и я тренировалась на райкомовской черной «Волге», когда ездила за тяжелыми пачками книг в книжные магазины и библиотечный коллектор. Наш пожилой водитель только посмеивался, когда я объясняла ему все премудрости элегантной посадки-высадки и демонстрировала их на практике. Он с юмором и сочувственно относился ко мне и всегда помогал донести тяжеленные пачки до самой библиотеки.
     Второй год в райкомовской библиотеке прошел спокойно, и в июне 1982 года мне дали очередную горящую путевку в цековский дом отдыха - на этот раз в Гагры. Посадка на аэродроме в Адлере запомнилась мне на всю жизнь. Мы заходили на неё несколько раз, но не садились из-за грозы и большой воды на полосе. Южный ливень обрушил тонны воды, молнии сверкали, страшные раскаты грома – такого я в жизни не видала. Все в самолете замерли. Сядем – не сядем, потонем – не потонем, упадем – не упадем в море… Мы витали между жизнью и смертью. Нас никто не успокаивал. Мы все надеялись на лучшее, ибо понимали, что южные грозы не вечные, скоро проходят, лишь бы хватило топлива, а мы кружили и кружили над морем, безумным берегом и заветным небольшим адлерским аэропортом. Мы сели даже не с брызгами, а с какими-то водяными крыльями выше крыши, которые сотрясли тельце самолета. Когда я в туалете аэропорта глянула в большое настенное зеркало, то не узнала себя – абсолютно зелёная обезьяна. На дрожащих ножках доплелась до традиционной черной «Волги», водитель и какая-то пожилая пара уже в нетерпении ожидали меня. Началась петлистая дорога. Вежливо извинившись, я молчала всю дорогу, боясь, что меня опять стошнит.

       Дом отдыха «Солнечный» находился высоко в горах. Наконец, доехали, обошлось без рвоты, но я еле прошла процедуру оформления и рухнула в постель. От ужина пришлось отказаться, мне было не по себе. Моя новая соседка была недовольна и ушла на весь вечер одна.
     На завтрак администратор ресторана усадила меня к семейству из Москвы – муж, жена и сын восьми лет, которого представили как Вовку, так его и называли все время сами родители.  Вовка – подвижный, гримасничающий, как обезьянка, и болтливый – тут же выложил секрет: его родители попросили подсадить к ним за стол симпатичную девушку, а не какую-нибудь старуху, потому что его сестра не приехала с ними вместе, и у неё сессия в Москве, и она учится на дипломата, и очень-очень умная.
     Так я очутилась в близком соседстве с цековским чиновником и его семьёй, оказавшимися впоследствии милейшими людьми и коренными москвичами. Правда, им пришлось для карьеры пожить где-то на севере в качестве обкомовского руководителя и лишь недавно они вернулись в Москву. Моя провинциальность их нисколько не смущала, вероятно, потому, что они вскоре мне сделали комплимент за безукоризненный русский и литературное произношение – жена работала преподавателем в вузе и не смогла удержаться, чтобы не оценить меня, как студентку. Но в целом они не были снобами и людьми чванными, и наше общение в течение месяца было приятным и дружеским. Вовка приходил в гости ко мне в любое время и приносил свою колоду карт – мы с ним играли в подкидного дурачка с упоением и болтали на балконе, как однокашки.
    Условия в цековском доме отдыха «Солнечный» в Гаграх были такими же комфортными, как и в Сочи. Мы подружились с соседкой-латышкой из Даугавпилса, маленькой крепенькой блондинкой, увлеченной утренними и вечерними пробежками. Я не поддалась на её уговоры и бегать не стала, а вела вялый образ отдыха – объедалась, лежала на пляже, играла с Вовкой в карты, а вечером сидела в баре за коктейлем с москвичами и болтала, даже на танцы не ходила, не смотрела телевизор и ничего не читала, а спала – спала я от свежего морского воздуха долго и сладко. В результате такой сладкой жизни в конце месяца при взвешивании оказалось, что мой бараний вес увеличился на 400 граммов, а бегающая и потеющая для похудения латышка набрала полтора килограмма. Мы посмеялись с ней от души, потом сфотографировались на память и еще долгие годы высылали друг другу поздравительные открытки на новогодние праздники.
               
                Глава 4. Костромские знаменитости   
 
      В костромской областной библиотеке Виктор Николаевич Бочков был своим человеком, потому что когда-то проработал в ней более пяти лет старшим библиографом. Вот почему он общался в основном с сотрудниками библиографического отдела, а я, начинающая библиотекарша читального зала, видела его только мельком. Говорил он с нами немного, когда заказывал книги из книгохранилища. Не пришлось мне послушать и его просветительские лекции по истории Костромы. Зато читала его немногочисленные, но удачные краеведческие
 заметки в костромской газете «Северная правда» в те годы, что мы жили в Костроме – с 1978 по 1984.
  Бегло познакомившись с В.Н.Бочковым, я стала обращать внимание на его вечернего частого собеседника. Обычно этот высокий старик в очках-линзах брал старые книги и уходил в маленький «научный» зал на шесть персон в правом закутке, чтобы сидеть там с полдня до самого закрытия библиотеки в десять часов, и запомнился мне как постоянный поздний читатель, а таких было немного. Книги ему выдавала Нина Ивановна Смирнова, моя напарница по вечерним сменам. Она-то и рассказала мне, что поздний читатель – это известный краевед Григоров, «из бывших», то есть из костромских дворян родом, а его семья когда-то миллион рублей положила на женскую гимназию в Костроме, чуть ли не первую в России. А теперь бедному старику и дома угла нет, вот и ходит то в архив по утрам, как на работу, то в теплую областную библиотеку, читает под слабой лампой в полутёмном зальце, почти слепой. Старик Григоров уставал читать и выходил на лестничную площадку третьего этажа, туда к нему приходил из своего библиографического закутка Бочков, и они подолгу тихонько беседовали, облокотясь на перила лестницы и никому не мешая. Нам, библиотекарям, были видны из наших ниш их силуэты – высокий старик склонялся к небольшому Бочкову, дон-кихоты  костромского разлива. Иногда к ним присоединялся еще какой-нибудь собеседник, таким образом лестничная площадка в библиотеке становилась краеведческим кружком. Надо отметить, что лестница на третий этаж выглядела уютно из-за картин. В Костроме живет много художников, и то один, то другой вывешивал на крюках свои картины вдоль лестницы – получалась небольшая библиотечная выставка, в основном костромских пейзажей.
    По словам Нины Ивановны, судившей по книгам, которые она выдавала, и кратким репликам краеведа, Александр Александрович Григоров интересовался костромской ветвью рода Пушкиных, Лермонтовых и других писателей, связанных с Костромской губернией. Он оставлял закладки в книгах, а я на следующий день некоторые отрывки исхитрялась просмотреть в рабочее время, пусть и мельком,- меня тоже крайне интересовала эта тема. Сейчас, читая в интернете книгу В.Н.Бочкова «Старая Кострома», я с особенным удовольствием отмечаю её литературно-краеведческую часть и драгоценные подробности. Вот, например, Бочков сообщает, что на Дворянской улице в Костроме купила дом Александра Илларионовна Пушкина – жена родственника поэта Александра Юрьевича Пушкина. А на улице Еленинской стоял двухэтажный дом 1780-х лет постройки, который в 1855 году достался Пушкиным в качестве приданого за дочерью Текутьева и жили в нем костромские Пушкины до 1918 года, когда дом муниципализировали, то есть местные власти присвоили бесплатно.
    Уже после смерти А.А.Григорова была издана в Костроме в 1993 году его большая книга «Из истории Костромского дворянства». Там он писал и о костромской ветви рода Пушкиных.
   Вечерним читателем областной библиотеки часто бывал педагогический доцент Борис Козлов – скромный, деликатный человек. Однажды вечером он показал нам с Ниной толстый томик своей поэзии – единственный экземпляр собственной ручной работы. Каждая буквочка была тщательно выписана и почти неотличима от типографского шрифта. Страниц четыреста с лишком на прекрасной белой бумаге небольшого формата, красивый кожаный переплёт. Мне удалось в тот вечер почитать стихи из этой прекрасной книги – нежные, печальные и красивые, как и сам неизвестный миру поэт из Костромы.
     Самый знаменитый человек в Костроме начала советских восьмидесятых – это литературный критик Игорь Александрович Дедков. В то время ему было под пятьдесят. Высокий, худощавый, с начинавшей седеть сухой головой красивой формы, в неизменно сером костюме с черным тонким свитерком – идеальный тип элегантного успешного мужчины, овеянный столичным шармом московского прошлого. Не влюбиться в него было невозможно, по нему тихо страдало пол-Костромы, как мне признались скромные библиотекарши, но Игорь Александрович слыл примерным семьянином, настолько стойким к женским ухищрениям, что и сплетен не возникало, а ходили легенды о его верности семье с двумя сыновьями-подростками. Игорь Дедков жил в Костроме давно, лет двадцать, много лет проработал журналистом в местной «Северной правде», но к тому времени уже был свободным критиком и широко публиковал свои статьи в столичных изданиях.   
      Первый раз я увидела и услышала Игоря Дедкова еще в читальном зале периодики областной библиотеки, где на задних столах собралось человек восемь местных поэтов и они вполголоса разговаривали о своих стихах – это занималась костромская секция поэтов. Я работала, обслуживала приходящих в читальный зал за газетами и журналами старичков, поэтому к тихому разговору в конце зала мне удавалось прислушаться урывками. Меня поразила манера Дедкова уважительно беседовать о совсем бестолковом, на мой тогдашний взгляд, стихотворении, которое негромко нараспев прочитал какой-то заскорузлый, невзрачный мужичок и которое я расслышала полностью. Дедков говорил об этом стихотворении так деликатно, словно речь шла с Пушкиным о не совсем удачных строках гения. Создавалось впечатление, что Дедков был даже не уверен в своей оценке и это он мог ошибаться, а не неизвестный миру неуклюжий поэт. Мягкость критических суждений подтверждалась его тихим приятным голосом, полным дружелюбия. И атмосфера на этой беседе была такая же мягкая, не учительская, не критическая, никто не высказывал никаких резких суждений, также дружелюбно и тихо разошлись через час-полтора. Вот тут мне библиотекари и поведали о легенде Костромы – прекрасном Игоре Дедкове.
     Зато статьи Дедкова мягкими не назовешь. Это беспощадный глубокий анализ не только конкретного художественного произведения, но всегда значительно шире – всего литературного процесса, изменчивого и многообразного. Игорь Александрович держал руку на пульсе русской литературы, хотя и жил в провинции. Он имел привилегию в нашей областной библиотеке – ему «на ночь» давали читать все журнальные новинки. И в свои частые визиты в Москву он ездил хорошо подготовленным. А столичные редакции прислушивались к его мнению. Многие в московских литературных кругах знали имя Дедкова. Писал провинциальный критик о лучших именах русской литературы того времени. Ему были близки по духу Василь Быков, Фёдор Абрамов, Юрий Трифонов, Константин Воробьев, Виталий Сёмин, Валентин Распутин, Вячеслав Кондратьев, Сергей Залыгин, Борис Можаев.
       На очередном семинаре партийных библиотекарей в областном доме политпроса Игорь Александрович Дедков своё выступление проводил в виде развернутых ответов на наши вопросы. Речь зашла о новинках, широко тогда читавшихся, - о романах Юрия Бондарева, Юрия Нагибина и Валентина Пикуля. Дедков убедительно, спокойно и безжалостно подверг их критической порке. Аргументы его беспощадно развеяли весь флёр минутной славы упомянутых писателей. Некоторые библиотекари возражали и довольно многословно, но путано, нелогично, на эмоциях, с главным аргументом - «а мне понравилось». Дедков абсолютно спокойно и уважительно реагировал на бестолковых библиотекарей и вновь приводил еще более веские аргументы опытного прозорливого критика. Как он был прав, показало время. В самом конце семинара я осмелилась робко спросить о поэзии. Игорь Дедков улыбнулся и мягко посоветовал почитать Татьяну Иноземцеву, нашу костромскую поэтессу.
     Сейчас, в свои шестьдесят лет, я могу сказать, что более значительного по духу, широте взглядов, глубине и смелости суждений, открытости, искренности и беспощадности к явлениям современной жизни чем Игорь Александрович Дедков, мне не довелось более встретить.
После его ранней смерти в шестьдесят лет в 1994 году семья Дедковых, проживая в Москве, смогла опубликовать в журнале «Новый мир» дневники Игоря Александровича. И хотя их публикация растянулась на семь лет – с 1996 по 2003 годы – дневники явились ярким свидетельством как внутренней, так и внешней жизни талантливого человека. И сейчас, перечитывая их подряд, а дневники доступны в интернете, я поражаюсь глубине прозрения Дедкова, точности его оценок своих современников и событий общественной и политической жизни страны. Вот записи в дневнике   конца 1993 года:
«Они сооружают мир, где верховодить будут деньги. Я надеюсь, что в России этот номер не пройдет. Этот призываемый ими мир именуют демократическим. Он мне отвратителен уже сегодня в своих претензиях надвигающейся реальности.
Ёрничество и беспощадность. Почему же они говорят: поменьше жизни и подальше от правды? Они не знают того, что знали про жизнь Абрамов и Трифонов, Астафьев и Носов, Панова, Семин, Казаков...
А это в самом деле — победа и одновременно поражение идеального момента, стержня, существа нашей прежней жизни, словно отныне со всякими сентиментальностями и тонкостями литературы и жизни — покончено.»   
     Игорь Дедков  сказал о писанине Людмилы Петрушевской и Ольги Кучкиной: «это клиническая картина неврастении в острой хронической форме. Раньше всё это стыдились выносить на люди». Московские журналистки, ему хорошо известные, протолкались в русскую литературу, привнеся кучи чернухи, издевательского пренебрежения к несчастьям людей. Л.Петрушевская объясняла, что стоит за правду.
Вот только некоторые названия её произведений: «Время ночь», «Морские помойные рассказы», «Жила-была женщина, которая хотела убить соседского ребёнка», «Черная бабочка». Вам стало лучше от такой правды?
А ведь Игорь Дедков прав, говоря «Какая огромная неуследимая опасность заключена в словах!»
Светлого Игоря Дедкова поминают добрым словом добрые люди. Помянут ли Петрушевскую?               
               
    Глава 5.  О костромских печалях

      Август 1982 года - черный месяц в дыму и саже сгоревшего Богоявленского собора 17 века. А в соборе сгорел Костромской областной архив. Погибли бесценные фрески, погибли бесценные исторические документы. Кострома в народном трауре, люди приходили на пожарище, смотрели, плакали, тревожно переговаривались.
      В ноябре 1982 года умер Брежнев, объявили официальный траур. Траурная церемония - совместный просмотр похорон по телевидению в узком зале для сотрудников райкома  - прошла и у нас в Свердловском райкоме КПСС.   
      С приходом к власти Андропова начались изменения. Сначала я почувствовала, как изменилась атмосфера в самом райкомовском аппарате – стала тревожной и мрачной. Затем начались кадровые изменения: нашего первого перевели в торговлю по месту прежней его работы, а первым стал второй из горкома. Вскоре нашего завотделом отправили на учебу на два года в горьковскую высшую партшколу, а на его место пришел новый начальник. Новые мётлы замели по-новому. Началась печально известная андроповская кампания по ужесточению дисциплины.
       Однажды меня пригласили в конференц-зал на какой-то «расширенный актив». В зале было человек сорок. Нам объявили, что мы будем контролерами дисциплины во время специального рейда. Затем прочитали список приглашенных и распределение предприятий. Моя фамилия и спиртзавод. Мне стало так смешно, что я еле сдержалась. Идея рейда такова – в один день Х мы все без предупреждения являемся к началу работы на проходную указанного предприятия и фиксируем, кто опоздал, кто не явился вообще, по каким причинам, сверяем списки сотрудников и явку на работу, а потом пишем справку-анализ и отдаем её в райком для принятия мер. И тут я улыбаться перестала – по моей справке могут последовать увольнения не только прогульщиков, но и начальников производства. А кто я такая, чтобы разбираться в причинах невыхода на работу? Я – не юрист, у меня нет никаких полномочий, а только устное распоряжение райкома партии. Я была в полном недоумении и свои сомнения высказала своей непосредственной начальнице. Она сама была не в восторге от происходящего, но сослалась на партийную дисциплину. И еще добавила, что меня взяли в рейд с целью дальнейшей работы инструктором, потому что мне идет двадцать восьмой год – последний год в комсомоле и я должна поступать в ряды компартии из комсомола, если хочу продвигаться в карьерном росте дальше. Но я-то не хотела быть партийным инструктором и предпочитала и дальше работать в библиотеке – возражала я. «Это решат за нас, - отвечала деликатная Валентина Михайловна,- а сейчас исполняй полученное распоряжение в порядке служебной дисциплины».
     Через некоторое время был объявлен день Х по контролю дисциплины. Мне объяснили, где находится этот маленький спиртзавод с количеством работников человек в шестьдесят (эти цифры я уже не помню точно), вручили их служебные списки и в семь утра велели быть на проходной. Я добиралась по занесенной дороге по колено в снегу в зимней темноте, но все-таки вышла к проходной вовремя, представилась и встала на пост. И у меня сразу сложилось впечатление, что никакой тайной проверки не произойдет, потому что люди уже знали о ней, судя по их реакции, - никто не удивился такой «внезапной» проверке и спокойно дали возможность проверять явку совсем незнакомому человеку. Все, кому положено, явились вовремя на работу, а отсутствующие были только по болезни, подтвержденные больничными листами. Справку я написала по форме и отдала вовремя. Но от всего происходящего пришла в ужас. Что меня ждет? Вот такие поручения и кампании? И зачем мне такая деятельность в жизни?! Нет, надо принимать решение и уходить из райкомовской библиотеки, пока не поздно.

       Подчиняться не только служебной, но и партийной дисциплине я не смогу, - это я уже поняла определенно. Карьера партийной чиновницы меня не интересовала нисколько, как и вообще административная деятельность. В то же время педагогического призвания у меня нет, я легко рассталась со школой, легко прижилась в библиотеке и не жалела о педагогике совсем. Выход один – работать рядовым библиотекарем в обычной библиотеке.
    Я решила вернуться в областную библиотеку, а для начала посоветоваться с её дирекцией. Не тут-то было. Пораженная моим решением директриса Кондратьева возмутилась так активно, что сомнения в её искренности не возникло. Она сразу же сказала, что не хочет иметь врага в лице Шевцовой, что, если она возьмет меня назад, то рискует своей должностью, что я не представляю последствий своего решения, что я не знаю реалий жизни по молодости и безответственности, что библиотека – идеологическое учреждение, а не  только культурное, как я ошибочно полагаю, что я должна подчиниться решению партийного руководства, которое так много сделало для меня, так меня высоко ценит, а я проявляю неблагодарность к нему, и что ни один директор библиотеки в Костроме меня не возьмет в штат по тем же причинам.
    Да-а, реалии жизни, которые мне были не известны, по словам Кондратьевой, проступили со всей очевидностью. Но в то же время так же очевидно проявился мой характер – горячку я не порола, в конфликт не вступала, всегда оставалась предельно вежливой, необдуманных решений не принимала, но шла к своей цели и обдуманно, и полагаясь на своё чутьё – вот в таком сочетании. И разум, и инстинкт мне подсказывали, что я приняла правильное решение об уходе. Оставалось найти способ, как его осуществить, не вступая в конфликт с властью.
    Мне помогла мама. Она тоже обдумывала эту ситуацию и пришла к выводу, как бухгалтер, - нашла экономическое решение. Мама посоветовала выдвинуть финансовое обоснование моего увольнения, ведь моя заработная плата в сто десять рублей не могла удовлетворять нормального человека, и даже зарплатой инструктора в сто семьдесят рублей партработники были недовольны, так что ссылаться на перспективу начальство не могло в данный момент. Надо только найти работу с зарплатой не менее, чем двести рублей, тогда аргумент сработает обоснованно. Только где мне найти такую работу в Костроме?
    Ну, всё-таки я приобрела друзей в райкоме за три года работы, и они мне помогли. Инструктор, курирующая учебные заведения района, обещала найти полторы ставки учителя в какой-нибудь школе, но летом, когда совершаются всякие учительские передвижения кадров, и, разумеется, тайно, под большим секретом. Таким образом, мне надо быть готовой в летние месяцы к переходу, а, значит, лучше всего взять отпуск за текущий год весной. И я оформила майский отпуск, купила обычную профсоюзную путевку от железной дороги в обычный пансионат в Репино, под Ленинградом, чтобы походить по питерским музеям.
       Ах, как помогает судьба! Вот и думать не думала, что белые ночи в Петербурге увижу наяву, что буду бродить по берегу Финского залива на фиолетовом закате, что в розовых рассветных красках буду бежать на первую электричку до Ленинграда, а возвращаться в Репино в нежных голубых сумерках с коробкой пирожных из кафе «Север» на Невском, переполненная красками бессмертных картин Эрмитажа, свежим ветром над Невой и предвкушением счастливого будущего, несмотря ни на что. Я действительно чувствовала себя свободной и счастливой.
     Вернулась из Ленинграда в Кострому в полной гармонии с собой, и это помогло мне выдержать все сложные объяснения. Наш план сработал: меня отпустили спокойно по уважительной причине –  уход на работу по специальности на двести десять рублей в месяц. Это 28 часов в неделю, плюс классное руководство и заведование кабинетом литературы в школе в самом центре Костромы. Простились мы с партийным руководством дружески.
      Первая четверть в школе прошла успешно, хотя я уставала от говорения – пять-шесть уроков в день в пятых классах, к тому же вторая смена – душные помещения, в классе я открывала форточку и стояла под ней, но всё равно задыхалась. В ноябре с холодным воздухом начались покашливания и приступы удушья, повышенной температуры не было, к врачу не обращалась.
Потом случился сердечный приступ прямо на уроке. После обследования выяснилось, что у меня пневмония с обширным поражением правого лёгкого, а хронический бронхит тому причиной. Мне бы лучше сменить работу на более молчаливую, полечиться на морском воздухе где-нибудь на юге - посоветовал врач и направил вдобавок к кардиологу.
     Я подала заявление об уходе, понимая, что больная учительница в школе не нужна. Директриса школы сочувственно посоветовала написать заявление, указав причиной перемену места жительства, тогда уход посреди учебного года возможен без проблем. С десятого декабря я уже не работала в школе, а лежала в постели с высокой температурой и сухим кашлем. Болела я долго и тяжело, зима стояла в сорокаградусном морозе, а я с такой же температурой, только в плюсе. К нам приезжала тетя Шура Лямина, вместе с мамой они ходили в Воскресенскую церковь на Дебре к Феодоровской Божией Матери молить её о моём здравии.
     Мороз ослабел, я переболела полтора месяца, но уехать лечиться на юг с нашим материальным положением было невозможно, а вот работать придется. И я пошла в библиотеку Костромского педагогического института, потому что слышала еще раньше, что там старая директриса, как скала, работает сорок лет и никого не боится. Высокая, статная и властная дама со следами былой красоты выслушала мои немногословные, но точные объяснения и велела написать заявление на должность библиотекаря с этого же дня. Она определила меня на работу в отдел художественной литературы, где я проработала год. В этот год мама, напуганная моими болячками, развила бурную деятельность по поиску обмена квартиры куда-нибудь в теплый климат. Она нашла вариант на город Кременчуг Полтавской области –  город на Днепре, с мягкой зимой и свежим воздухом. Я поехала смотреть квартиру и город в январе 1985 года, мне не всё понравилось, но подходило нам с мамой по климату.
      Прощай, милая Кострома, ты не виновата во всех моих бедах и болезнях, я очень благодарна тебе за красоту, которая лечила мою душу в самые трудные дни. Прощай, милая провинциальная античность пожарной каланчи и гауптвахты, где грустили наказанные гусары, трезвели и каялись, и где в кровавом 1918 году последние русские офицеры ждали расстрела. Прощайте, торговые гостиные дворы, бедные и скромные в советские восьмидесятые, которые я застала здесь, но такие богатые прошлой историей и, надеюсь, будущей, - стойте нерушимо, как русское честное купечество, века!
   Прощай, голубушка Волга, прости, что не повидала всех твоих красот, которые ты припасла. Вот и кончилось моё шестилетнее путешествие по Волге. Уезжаю к брату твоему – Днепру. Прощай, любовь моя вечная, свидимся ли?


Часть шестая. Полтава – хутор близ Диканьки. 1985 – 1992 годы

   Глава 1. Кременчуг – весёлый хуторок
     Когда в январе 1985 года я вышла из московского поезда на кременчугском вокзале, то мягкий влажный воздух словно обнял меня, позволил вздохнуть глубоко и свободно. Тоненький снежок серого цвета и безветрие, тихий пасмурный день. Контраст с московским морозом, который ножом резал горло и легкие, получился огромный. А уж про Кострому и говорить нечего – морозы в ней крепче, чем в Москве. Я любила Кострому и Волгу, но болела каждую зиму.  Мы с мамой решили вернуться в тёплые края и в обменном бюро выбрали квартиру в городе Кременчуге Полтавской области.
      Обмен квартир мог состояться, если меня устроит кременчугский вариант. Панельная пятиэтажка в центре, стандартный дворик и обычная квартирка, молодая хозяйка оказалась костромичкой и рвалась на родину, уже не работала, сидела на чемоданах. Её мать видела нашу квартиру в Костроме, поэтому с её стороны решение было принято и документы готовы, оставалось слово за нами.
     Центр Кременчуга, который я только и увидела, абсолютно безликий и неуклюжий одним боком выходил на низкий берег Днепра. Улицы как-то криво утыкались в прибрежный парк. Архитектуры никакой, отметила я, потоптавшись по центральной площади странной конфигурации. Какой-либо церквушки или колокольни в ближайших окрестностях не оказалось, никакой доминанты, всё плоско, заурядно. Длинные клумбы не смогли организовать пространство. Крошечный молочный магазинчик, весь облицованный белым кафелем, как яйцо, успокоил меня домашним уютом.
       Каштаны с мягкими овальными кронами и почти безмашинные тихие улицы центра показались приятными. Январское низкое небо мягким светом бессолнечного дня не грозило снежными бурями. Не лежали тяжелые сугробы, а тонкий снежок напоминал скорее о весне, чем о середине зимы. Тревожной ноткой прозвучало во мне ощущение окраинности городка, но быстро смолкло. Мягкая зима – основной вывод и стимул для переезда.
      А переезд прошел трудно и неудачно. В предпоследний день в Костроме мама упала на скользкой дороге, спускаясь с метрового сугроба на обочине, и сломала правую руку в локте, ушибла голову. Загипсованная в шар рука не входила в рукав пальто, но мама мужественно надела какую-то дачную старую фуфайку шестьдесятпоследнего размера, которую ей принесла по дружбе сотрудница. Укутанная одеялом, мама с охами доползла до близкого вокзала в Костроме. Мороз стоял под тридцать градусов. Чемоданы и узлы нам помогли запихнуть в купе наши друзья. Простились в слезах, но поехали, хода назад мы уже не видели.
     Кое-как добрались до Кременчуга. И тут беды не кончились. Наш контейнер с вещами шел и шел по железной дороге, наверно, пешком по шпалам, потому что получили мы его только через два месяца. Я спала на голом полу, маме купили раскладушку. Она с загипсованной рукой хлопотала о страховке, что оказалось нелегким делом в те времена.
    Я быстро устроилась на работу в центральную библиотеку. И тут впервые увидела гоголевские типы живьём. Иначе и не назовешь этих особ, как прибегнув к красочным гоголевским портретам. Заместитель директора Кременчугской библиотечной системы была вылитая Коробочка, как внешне, так и внутренне. Ни одной мысли не мелькало ни в обрюзгшем лице, ни в светлых жабьих глазках, а втолковать ей что-либо - бесполезное занятие. Но царицей-самодуршей властвовала директор Шпигоцкая, которую мне с первых дней отрекомендовали как Шпигучку, Столышайку, Салтычиху и еще много других подобных характеристик уже нелитературного языка. Характеристики впоследствии подтведились у меня на глазах. Разрозненный по библиотечным филиалам, угнетенный женский коллектив годами не мог объединиться и противостоять произволу, а был только един во мнениях о своем руководстве. Коробочка оказалась женой важного городского чиновника, а Столышайка сама в прошлом была этой самой городской властью. Сила была за ними, поэтому они творили, что хотели, как у себя дома.
     Столышайка росла противной с детства, и родовая её фамилия Столышенко шла от бедового казака, от которого сто бед всем на голову. Активная коммунистка Столышенко вышла замуж за тихого Шпигоцкого и пробилась к городской власти – работала третьим секретарем горкома партии. И замахивалась уже на первого, но тут случился облом – её родная младшая сестра переспала с западным немцем, которого черт принёс в Кременчуг на автозавод в какую-то долгую командировку. Связь быстро обнаружилась и скандально продолжилась на глазах всего города, так как скандальный характер – семейное наследство, и неуёмная младшая была копией старшей. Местные кэгэбисты забили тревогу, кресло под старшей сестрой зашаталось и быстро рухнуло – врагов у неё из-за сволочного характера всегда хватало. Еле успела пересесть на место директора библиотеки, и это с её-то амбициями. А сестрица вышла замуж за вражеского немца и помахала всем ручкой, отбыв на родину мужа. Расхлёбывала её грех старшая Столышайка, а вернее, поплатились все, кто её окружал. Разгневанная Салтычиха мстила всему миру всласть. Особенно доставалось подвластным библиотекарям.
    А я-то думала, что же с такой легкостью нашла вакансию в маленьком городе, где проблемы с женской работой налицо? А тут прямо с порога да в юношеский отдел рядом с кабинетом директрисы, быстро и без проблем устроилась в тихое и тёплое место. Как я влипла, поняла совсем скоро.
    В юношеском отделе центральной библиотеки Кременчуга работали крепостные девушки Салтычихи. В прямом смысле крепостные: они были направлены на трёхлетнюю обязательную отработку как молодые специалисты, окончившие Киевский государственный институт культуры по специальности «библиотечное дело». Девушки жили в общежитии, от них взяли заявление на получение жилья, положенного молодым специалистам, и первое время они жили мечтами и надеждами.
     Шла весна 1985 года, приближался майский праздник Победы, сорокалетний её юбилей. Мне поручили провести читательскую конференцию по новой книге местного писателя. Молоденькая наша заведующая отделом сказала по секрету, что это проверка для меня лично, поэтому им директриса запретила мне помогать и даже что-либо объяснять. Я удивилась, но не более, и спокойно познакомилась с писателем Григорием Михайловичем Терещенко, предварительно прочитав его книгу «Медсанбат», сходила в соседнюю школу к завучу и учителю литературы, поговорила о книге и конференции, пригласила десятиклассников, составила вопросы для обсуждения, нашла в каталогах дополнительную литературу, получилась подборка на тему «медики на войне», оформила небольшую выставку по этой теме и даже пригласила фотографа – друга наших девочек.
      Конференция в нашем читальном зале прошла живо, интересно, в легкой и дружеской атмосфере, я вела конференцию абсолютно свободно и доброжелательно, школьники выступали активно, не смущаясь. Все участники были довольны, больше всех -  автор книги. Присутствовавшие на последнем ряду директрисы покивали и молча удалились. Мои юные сотрудницы сочли это хорошим знаком.
      Испытание прошло успешно, судя по тому, что меня ввели в число счастливиц, едущих через два дня на библиотечном автобусе в Днепропетровск перенимать передовой библиотечный опыт. Наша молоденькая заведующая мечтала туда попасть, но не удостоилась. На моё заступничество Шпигоцкая недовольно рявкнула «не достойна!», не снизойдя до объяснения причины.

      Мы поехали в Днепропетровск в количестве девятнадцати человек – заведующие филиалов и отделов, и я – новенькая рядовая. Зато со всеми познакомилась. Оказалось, что не поехала самая пожилая заведующая филиалом, она оформила пенсию, дорабатывала последние дни и филиал уже сдает молодой заместительнице. Я услышала также, что вряд ли бы её пригласили в поездку, настолько нелюбимой начальству она была, еле доработала до пенсии. Дорога до Днепропетровска долгая, мне нашептали многое. 
      Весенний Днепропетровск встретил нас зацветающими каштанами и упоминанием Пушкина. Мне трудно было представить за гудящими улицами, заставленными семиэтажными сталинскими домами-тортами, низенький городишко с хатами, в который приехал двадцатилетний Пушкин. Есть только два подлинных свидетельства в связи с пребыванием поэта в этом городе: письмо самого Пушкина к брату Льву и свидетельство военного доктора. Всё остальное – домыслы, слухи, сплетни в духе хуторской Украины. Вот слова Пушкина:

«Приехав в Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновению. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашел меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада».

   Доктор Евстафий Петрович Рудыковский, ехавший с генералом Н.Раевским на Кавказ военным врачом, прибыл в Екатеринослав 4 июня 1820 года
вечером. Его воспоминания напечатаны в петербургском журнале «Русский вестник» в 1841 году, когда были живы все участники, кроме одного – Пушкина.
«Едва я, по приезде в Екатеринослав расположился, после дурной дороги, на отдых, ко мне, запыхавшись, вбегает младший сын генерала: «Доктор! Я нашел здесь моего друга; он болен, ему нужна скорая помощь, поспешите со мной!» Нечего делать: пошли. Приходим в гадкую избенку, и там, на досчатом диване, сидит молодой человек, небритый, бледный и худой. «Вы нездоровы?» — спросил я у незнакомца. — «Да, доктор, немножко пошалил, купался; кажется, простудился». Осмотревши тщательно больного, я нашел, что у него была лихорадка. На столе перед ним лежала бумага. — «Чем вы тут занимаетесь?» — «Пишу стихи». Нашел, думал я, и время и место. Посоветовавши ему на ночь напиться чего-нибудь теплого, я оставил его до другого дня. Мы остановились в доме губернатора К. . Поутру гляжу — больной уже у нас: говорит, что он едет на Кавказ вместе с нами. За обедом наш гость весел и без умолку говорит с младшим Раевским по-французски. После обеда у него озноб, жар и все признаки пароксизма. Пишу рецепт. «Доктор, дайте чего-нибудь получше, дряни в рот не возьму»: Что будешь делать? Прописал слабую микстуру. На другой день закатил ему хины. Пушкин морщился. Мы поехали далее».

     В одноэтажном пустом городишке с одной улицей, шириною в двести шагов для разъезда бричек да волов с возами, какое там екатеринославское дворянство с балами? Обед у дальнего родственника, не более. Ах, сплетни-сплетни, они растут на полынной окраинной земле, как сорная трава. Печально уж то, что поэт встречал свое двадцатилетие в этаком захолустье. Грустна и пушкинская поэма «Братья-разбойники», навеянная местным событием. И памятник Пушкину, еще дореволюционной постройки, стоит на месте тюрьмы, где мучились братья-разбойники. И сейчас я с грустью жду, что нынешние свидомые разбойники вот-вот снесут его, как снесли пол-имени у родного города.

      Наслушавшись сплетен про двадцатилетнего Пушкина и напитавшись передовым библиотечным опытом, мы вернулись в Кременчуг. Вскоре разразилось трагическое событие. Обретя долгожданную свободу, с полученной трудовой книжкой на руках и с приобретенным билетом для отъезда к дочери в Ригу, нелюбимая бывшая заведующая филиалом, а теперь свободная пенсионерка напоследок решила высказать всё, что накопилось за долгие годы угнетенной работы, прямо в лицо Столышайке. Скандал разразился неимоверный. Визги директрисы разносились не только по библиотеке, но и по центральной площади, на углу которой и располагался филиал. Пенсионерка не рассчитала своих физических сил и физического воздействия волн ненависти, которые изрыгала директриса.
У бедной женщины тут же в библиотеке случился смертельный инфаркт.

    Через несколько дней мы все стояли на кременчугском кладбище и слушали фарисейскую речь Столышайки над могилой её врага. Она говорила, каким прекрасным человеком была покойная, как умело руководила филиалом, потому что была отличным специалистом библиотечного дела, как будет недоставать её всему нашему дружному коллективу. Заглушенные стоны сквозь стиснутые зубы раздавались со всех сторон в ответ на откровенное лицемерие, ядовито льющееся из уст Салтычихи. Потом мы подходили со словами скорби и утешения к мужу и дочери, и тут я своими ушами слышала, как библиотекари говорили мужу: «подайте в суд», «судить её надо за это». «Она её затравила»,«не оставляйте её ненаказанной», «это убийство», - одна за одной шептали библиотечные мученицы.
     Смерть пятидесятипятилетней женщины, которой еще бы жить да жить, потрясла всех. Примолкли в страхе и Салтычиха с Коробочкой.
     Несколько месяцев прошло в директорском молчании. Летом крепостные девушки по очереди съездили в отпуск по домам, но к сентябрю все вернулись, ибо директриса пригрозила невозвращенкам добиться лишения их вузовских дипломов. Мне отпуск был пока не положен, я работала спокойно, меня дирекция не трогала. Вернувшись, девчонки продолжали жить в общежитии в надежде на обещанное молодым специалистам жилье.

     Большая часть городской библиотеки располагалась в длинной новой пристройке к жилой девятиэтажке: внутренние отделы комплектования, обработки, каталогизации, наш юношеский отдел, два директорских кабинета и зал отдыха библиотекарей с оборудованной кухней. По утрам общежитские библиотекарши готовили завтраки и обеды на газовой плите, продукты хранили в новом большом холодильнике, пользовались красивой библиотечной посудой. Кухня сияла порядком и необыкновенной чистотой.
     В последний день октября дождик сыпал всё утро. Сонные библиотекарши привычно поставили на огонь сварить на завтрак яйца. Надю подташнивало, она недавно вышла замуж и ждала ребенка, даже запах еды плохо переносила, поэтому в кухню заглядывала неохотно. Вторая крепостная девушка – заведующая нашим отделом Люда Шпак делала статистический отчет за месяц в уголке отдела за своим столиком. Третья крепостная девушка Валя сидела на обслуживании среди толпившихся вокруг школьников. Я должна была прийти на вторую смену к часу.
     За это время девушки забыли позавтракать, в кухню не входили, а там яйца вытворяли всё, что им вздумается. Сначала сварились, потом сгорели, потом лопнули и стали стрелять черными хлопьями в потолок. Огненная кастрюля прыгала от удовольствия. Всё безобразие продолжалось до без четверти часа, когда Салтычиха вышла из кабинета и направилась к холодильнику перед обедом. Она и застала первой весь разгром и чад. Её вопли, как пожарная сирена, потрясли библиотеку. Все ринулись на крик.
      В этот момент пришла на работу и я. Вовремя, ничего не скажешь. Вбежала со всеми на кухню. Распластанная на белом с чёрными пятнами холодильнике, прижалась к его дверце перепуганная насмерть, бледная Люда, выставив вперед худенький локоток, защищая лицо. Перед ней подпрыгивала и визжала от ярости Салтычиха, пытаясь вцепиться в лицо девушки острыми наманикюренными ногтями. За несколько шагов столпились вбежавшие и охающие библиотекарши, а над всеми летали чёрные яичные бабочки и садились куда попало. Чёрные сажные пятна густо покрыли всю бывшую белоснежную кухню. Ругательства, летящие из чёрного рта директрисы, были далеки не только от культуры, но и от разъярённой в драке пьяни. Упоённая несдерживаемой злобой, она не могла остановиться и явно не владела собой. Наконец Коробочке удалось перехватить её руки и отвернуть их от лица девушки. Салтычиха гневно обернулась на нас и обрушила ругань на всех онемевших. Задние попятились, и библиотекари, тихо охая и перешептываясь, пятились и исчезали по своим углам.
     Мы вчетвером остались в кухне, за нами в дверях стояла с ведром и тряпкой перепуганная уборщица тётя Валя. «Убрать! Ремонт за ваш счет! Всех уволю! Вы у меня поплачете! Вы мне заплатите! Я вам покажу!» - это только глаголы, а существительные с прилагательными в наш адрес я не могу привести по соображениям самоцензуры. Визгливые крики не стихали еще с полчаса. Наконец Коробочка, поддерживая Салтычиху под локоток, увела буйную в кабинет.
      Мне пришлось выйти на выдачу, как и было предусмотрено второй сменой, читатели-подростки после школы подходили непрерывно. Трое крепостных девушек во главе с уборщицей принялись за мытьё. Как только возникла возможность, когда жаждущие знаний схлынули, я присоединилась к уборке. Трудились мы до десяти вечера. Стиральным порошком с водой оттерли все поверхности. Влажные стены с мокрыми пятнами вызывали, конечно, тревогу, но опытная тётя Валя уверяла нас, что к завтрашнему утру всё высохнет и следа не останется.
     Так и получилось – к утру кухня сияла прежним белым блеском. Заведующая Люда пришла на работу с опухшими от слёз глазками, худенькая Валечка с дрожащими ручками, а я с заявлением об уходе. Мы с мамой решили, что такая атмосфера на работе не для меня. Я вошла в кабинет и положила заявление перед Салтычихой, она подняла бровки недоуменно: «Но ведь ты ни при чем, я уже знаю и не собираюсь тебя увольнять». Я в ответ: «А я не собираюсь работать в ненормальной рабочей обстановке.» Ноздри Салтычихи грозно раздулись: «Отработка двенадцать дней, к твоему сведению!» Она швырнула заявление на край стола. Уже при выходе мне в спину: «Больно гордая, как я погляжу, ну-ну...»
     Отработка в данном случае оказалась мне на пользу: за эти дни весть о происшествии и о моем заявлении распространилась в библиотечной среде, мой уход восприняли как протест, что и было правдой, и, когда я получила в руки трудовую книжку, то вздохнула свободно.

     И совсем негрустная отправилась в другую, детскую, библиотечную систему. По всей стране в библиотечном деле существуют автономно две системы – система библиотек для взрослых и система библиотек для детей. Руководят ими собственные дирекции, независимые друг от друга. Так и в Кременчуге работала система детских библиотек со своим директором во главе. И я, разумеется, к тому времени уже знала, что её директор – нормальная женщина средних лет с адекватным поведением и нормальной психикой, поэтому вакансии у детских библиотекарей встречаются очень редко.
     Когда я пришла в детскую библиотеку через пару недель, то директор Валентина Ивановна Русакова тоже была в курсе: и кто я такая, и что случилось, и как я себя веду – на то и маленькое библиотечное сообщество: шила в мешке не утаишь. Она, пожалуй, удивилась только первым моим словам: «Думаю, Вы в курсе моих обстоятельств. Мне нужна работа, - и я замолчала, явно не собираясь вдаваться в подробности.  - «И это всё, что вы можете мне сказать? Что же, о вашей сдержанности мне тоже известно. У нас только одна вакантная ставка, и она в отделе прямо за стеной кабинета Шпигоцкой. Вас устроит? - Валентина Ивановна испытующе смотрела мне в глаза.- «Устроит. Не боюсь. Всё-таки не за одной стеной.»  Валентина Ивановна улыбнулась: « Сработаемся!»

       И я пришла на работу в то же здание, только вход с другого крыльца. И отдел действительно находился через стенку от кабинета Шпигоцкой, и, если прислушиваться, то можно различить её властный голос через тонкий бетон.
Но прислушиваться не хотелось – мы и сами громко и весело болтали, когда собирались вместе. В отделе работали только молодые сотрудницы, свободные и весёлые. Через несколько дней я столкнулась перед библиотекой лицом к лицу с Коробочкой и Салтычихой, они приостановились в удивлении, а потом, видя, как я поднимаюсь по лестнице в детскую библиотеку, Шпигоцкая громко выругалась мне вслед: «Рыжая сучка!» Я одарила их радостным взглядом и улыбкой: «Спасибо за комплимент!»
    Мягкая зима прошла спокойно, я даже не заболела не только бронхитом, но и насморком, и с удовольствием бегала на работу. Разумеется, знала новости и о крепостных Салтычихи: молодых специалистов она побоялась уволить, зато произвела рокировку – заведующую Люду перевела на рядовую должность, а на ее место назначила бедную Валю и постоянно пыталась рассорить подружек.

    А 26 апреля 1986 года произошла чернобыльская авария, и жизнь круто изменилась к худшему. Кременчуг расположен на Днепре по прямой от Чернобыля всего в сотне километров. Чернобыльская пыль по Днепру, как по трубе, быстро дошла до города и засыпала его, ветры ей помогли. Слова «радиация» и «катастрофа» не произносились властью еще неделю, и мало кто знал о происшедшем. В жаркие выходные майские дни люди спокойно загорали на пляже, дети играли в песке. Мы с мамой гуляли по приднепровскому парку, радовались хорошей погоде.
     Потом и официальная информация, и людская молва хлынули лавиной. Добавилось и тревожное слово «эвакуация». Местное радио объявило о запрете использовать воду для питья и приготовления пищи, только для канализации, потому что вода из Днепра заражена радиацией. Люди бросились в магазины и мгновенно смели запасы воды, соков и других жидкостей. Во дворах городские технические службы стали бурить скважины в поисках чистой подземной воды, у нас во дворе докопались до какой-то грязной и коричневой жижи, абсолютно непригодной для питья. Родители увозили детей к родственникам куда подальше, не дожидаясь окончания учебного года, и школы им не препятствовали. 
    В пионерские лагеря под Полтавой привезли в эвакуацию целые киевские школы уже 19 мая. Говорили, что Полтава осталась чистой, а Киев и Кременчуг – грязные от радиации города. Наша детская библиотека срочно подключилась к обслуживанию киевских детей. Мы выехали вместе с книгами под Полтаву, устроили в нескольких лагерях детские библиотеки, привезли книги, игры, проводили с детьми утренники, литературные чтения и игры. Оказалось, что необязательно жить с детьми в лагерях, потому что с классами выехали и киевские учителя, а можно приезжать на мероприятия пригородным поездом. Поезда шли ранним-ранним утром, но тревожная общая обстановка не позволяла нам ныть, и мы самоотверженно бежали к пяти-шести часам на вокзал, чтобы помочь, чем можем, общей беде.

    С киевскими школьниками приехал в лагерь и детский врач – киевлянин Леонид. Он отправил шестилетнего сына и жену к родственникам в Смоленск. Его ближневосточные глаза грустно смотрели на всех, а нам он замогильным, тусклым голосом твердил, что жить нам всем осталось лет семь-восемь, не более, а перед смертью мы еще и облысеем.
    Мы с коллегой, имеющей двух малолетних детей, спорили с ним, говорили, что у нас нет предчувствия близкой смерти и мы собираемся жить долго, на зло всякой радиации, на что врач Леонид отвечал, что у нас только предчувствия да женская логика, а у него – наука.

     Мы с мамой получили тревожное письмо от родственников с Урала – наш Виталий Архипов, мой двоюродный брат, с первых суток аварии срочно был отправлен из Перми с бригадой ликвидаторов в Чернобыль, ведь он работал в отрасли, связанной с атомным топливом. Мама тряслась за него и часто плакала. Потом мы узнали, что тридцатилетний Виталий остался и на второй срок, ведь детей у него на тот момент не было, а у других ликвидаторов – его коллег и друзей были дети. К тому же он был бригадиром да еще имеет отзывчивый и благородный характер, так что ему досталось Чернобыля слишком и хватает на всю оставшуюся жизнь. Хорошо, что не пил-не курил, имел хорошое здоровье, вот и жив по сей день, слава Богу.

      Всё лето я работала с киевскими детьми в лагерях, и только после их отъезда в октябре ушла в отпуск и уехала в Ригу, в Юрмалу, чтобы надышаться свежестью Рижского взморья. Балтика, музеи и улочки Риги, концерты органной музыки в Домском соборе, удивительно прекрасная живопись никому не известных латышских художников в музее Академии художеств, не сравнимая с  малевичами, наконец-то привели меня в равновесие, тревога улеглась, жизнь, прекрасная и удивительная, продолжалась.
     И зима прошла без болезней и в хорошем настроении несмотря ни на что.

     Мы с подругой Леной часто ходили в кино. Особенно нас поразил грузинский фильм «Покаяние». Он шел при аншлаге в большом зале ДК КРАЗа довольно долго и вызвал большой резонанс в городе.
     Мама работала бухгалтером в жилищно-эксплуатационном отделе горисполкома, её переводили с места на место по городу, и она считала,  что с работой ей тоже не повезло в Кременчуге. Однажды к ним в жэо зашел по какому-то своему делу старичок-юрист, они разговорились, и он сказал, что занимается делами своего сорокалетнего сына-балбеса, для которого он сделал квартиру в Полтаве. Сына, безалаберного и бестолкового, одного оставить без присмотра нельзя, а в Полтаву из Кременчуга два часа на автобусе не наездишься. Оказалось, квартира в Полтаве однокомнатная, и мама тут же предложила старому юристу обменять её на нашу. Старичок ухватился за эту идею и в тот же вечер явился к нам на осмотр. Наш дом на улице Бутырина в центре Кременчуга, третий этаж и чистая квартира его очень устроили.
     Через несколько дней он привез сына-балбеса, и они еще раз внимательно
осмотрели квартиру, хотя смотрел отец, а сынок пялился на меня. На следующий вечер явился старичок-юрист и заговорил юридическим языком, что он предлагает нам такой вариант: я остаюсь в этой квартире в качестве жены его непутевого сына, а мама переезжает в Полтаву. Он как юрист составит такой контракт, что мы будем в выгоде. Кроме того, он обязуется пристроить и маму за дальнего родственника, у которого намечается скорое вдовство, надо только немного подождать, тогда всё наше семейство опять воссоединится в Кременчуге – лучшем городе на свете.
    Мы расхохотались с мамой так дружно и необидно, что старый юрист и сам заулыбался. Сыну сорок лет, бедные родители никак не могут его пристроить, что
просто дивно само по себе в еврейском местечке, а тут я понравилась его Валику, и у бедного отца появилась надежда. Услышав имя Валик, мы с мамой хохотали до слёз. Мама была уверена, что и будущего вдовца зовут не иначе, как Валик, и мы веселились весь вечер. А потом всю жизнь всех непутных мужичков стали между собой величать Валиками, имя стало нарицательным и исчерпывающим.
    Обмен состоялся, потому что полтавская квартира была великолепной – в новом доме на Подоле, второй этаж с балконом на старую площадь, река Ворскла в квартале от дома. И без Валиков впридачу. А в Полтаву мы влюбились еще в прошлом году, когда ездили туда впервые полюбоваться городом. И вот удача нам улыбнулась – мы живем в Полтаве! Мы с мамой были так счастливы обе, как школьницы на выпускном. И как раз в это время мы впервые услышали миниатюру «Кролики – это не только ценный мех, но и три-четыре килограмма...», и можете представить, как мы хохотали, поминая добрым словом «крэмэньчуцькых валикив-кроликив».


      Глава 2.  Полтава – хутор близ Диканьки

       Что-то гоголевское происходило с нами. Нас мистически вынесло в его благословенный уголок. Гоголевская родная Полтавщина в лицах и нравах, погоде и юморе жила вокруг нас, по сути никогда не меняясь. Издали и Салтычиха показалась мне Солохой на метле да в климаксе, кравшей у окружающих не месяц на небе, а нервы.
      Наученная горьким опытом устройства на работу, я решила не спешить, а предварительно всё разузнать. Помогли разговорчивые старушки на дворовой скамейке и соседка-студентка. Сведения о библиотеках появились следующие: по словам студентки Леси, областная библиотека – отстой со старухами, не стоит и соваться; библиотека педиков находится в подвале да и сам институт  - село глухое; строительный институт сам за себя говорит – одни дебилы, а в её медицинском - библиотекарей за людей не считают; остается сельскохозяйственный – там обалденная столовая, а библиотека на экономфаке, где учатся леськины однокашки и так ничё, можно сунуться, потому что пару раз в этом психушном вузе отобедала сама Леся и рекомендует. Старушки добавили, что полтавский сельхозинститут совсем и не за городом в полях, а в самом центре Полтавы, в месте очень хорошем, рядом со старым еврейским кварталом, ехать можно на троллейбусе две остановки, а молодыми ножками так и сама добегу минут за двадцать.

     Туда я и побежала. Психушным институт звали из-за сокращенного названия – ПСХИ, но бетонная ограда в два метра высотой, окружавшая учебное заведение по периметру, меня насторожила. И вход через узкую проходную с вертушкой и сразу двумя охранниками в полувоенной форме оставил в недоумении. Охрана сначала выспросила, куда я иду, а узнав, что ищу работу, не поленилась сопроводить пять метров до входа в административное здание, где располагался отдел кадров. На мои возражения, что мне бы сначала библиотеку самой посмотреть, буркнули «не положено без пропуска» и препроводили в придирчивый отдел кадров. Кадровики посмотрели все мои документы, потом вызвали директора библиотеки. Пришла пожилая элегантная дама, забрала меня с собой в библиотеку. Я, разумеется, сразу поинтересовалась, что за секретный объект охраняют так строго. Оказалось, что на территории находится учебный корпус, где живут и учатся русскому языку студенты-иностранцы, вот их-то и охраняют от посягательств любвеобильных полтавских девиц, рвущихся замуж за иностранца любой ценой.
     Вакантная должность была временной на период декретного отпуска сотрудницы, предупредила осторожная директриса, но зато в библиографическом отделе. Я уже знала, что традиционно библиографы – это библиотечные аристократы, поэтому мне стало интересно проверить на деле, правда ли это, и обучиться попутно библиографии, вот я и согласилась. К тому же временная работа и мне дает простор для отхода в случае чего. Правда, к взаимному удовольствию, уже через три месяца для меня нашлась постоянная ставка старшего библиографа да вдобавок со значительной доплатой за большой объем работы, в целом – полторы ставки.
      В то время библиотека находилась в правом крыле здания экономического факультета, самого старого, из красного старинного кирпича, с высокими потолками и окнами. Старина меня не отталкивала, а привлекала. Старая библиотека и старая директриса, давно пережившая климакс, мне понравились прочностью и покоем. Чутьё меня не подвело – пять лет я провела спокойно в этих стенах, а директор библиотеки Галина Куприяновна Середа стала для меня настоящей наставницей, я с благодарностью вспоминаю этого прекрасного человека. Коллектив библиотеки благодаря её стараниям был сформирован профессионально. Из двадцати пяти сотрудников библиотеки двадцать имели высшее библиотечное образование, еще четверо учились в вузах заочно: двое в харьковском, двое в киевском институтах культуры. Коллектив был молодой, только пятеро - дамы бальзаковского возраста. Директриса стойко сопротивлялась намерениям устроить кого-нибудь «из своих» и пожилых, прямо говоря, что библиотека - не собес. В результате правильной кадровой политики библиотека работала хорошо и находилась на хорошем счету в институте.
     В этом я быстро убедилась сама, потому что в числе других библиографических работ мне поручили ведение картотеки трудов сотрудников. Для этого нужно пройти по всем факультетам и кафедрам и сверить информацию об уже имеющихся ранее публикациях, а также дополнить новой, поговорив с каждым преподавателем. Прекрасная возможность познакомиться со всеми, чем я и воспользовалась с удовольствием, а попутно наслушалась много разных мнений, слухов, сплетен о жизни института и его обитателях.

      Гоголевская палитра персонажей разрасталась и обогащалась новыми типами, о которых и Гоголь не помышлял. Так, в институтском дворе моё внимание сразу привлекли красочные деревянные избушки и маленькие домики, населенные диковинными курочками – пёстрыми, декоративными, экзотическими, порой просто сказочного вида. Возле каждого куриного жилища стояли таблички с научным описанием породы кур. А ведал всем красочным куриным хозяйством доцент зоологического факультета, что неудивительно, а поразила меня его характеристика – голубой. Так я впервые столкнулась наяву с геем. Милейший оказался человек – тонкий, умный, абсолютно свободный, к тому же элегантный и модный, несмотря на свои шестьдесят лет. Это он по своей инициативе организовал и вел из любви к искусству хлопотное куриное хозяйство. И благодаря ему институтский двор приобрел уникальность, не говоря уж о познавательности. В гоголевское время о голубых не упоминали.
      Институт кипел слухами о своем ректоре и его пассии – заведующей столовой. Оба имели семьи. Их многолетняя страстная любовь принесла полезный плод – новая столовая, выстроенная для любимой, походила по всем параметрам на стильный ресторан, а не на студенческую столовку. Вдобавок умная заведующая тоже подобрала высоко профессиональных  сотрудников: повара с удовольствием работали в таком престижном заведении и старались изо всех сил. Кухня была отменной, даже нередко с изысками. Трудно разделить, что вызывало большую зависть: то ли страстная любовь, доступная не всем смертным, то ли изысканная кухня прекрасной поварихи, но недоброжелатели у ректора росли, как на дрожжах. Сначала многочисленные проверки готовили соответствующие обличительные документы, потом наступило время расплаты.
     К тому времени, то есть к осени 1988 года, я уже больше года наслаждалась вкусными обедами, даже поправилась и похорошела, расцвела поздним осенним цветочком в мои тридцать четыре года. И, разумеется, была на стороне ректора и его прекрасной поварихи. А внутри института врагов у них хватало, хотя эти же враги охотно питались вместе с нами, а потом после вкусного обеда строчили доносы. Два лагеря вели бои. Решающая битва была назначена в большом актовом зале главного корпуса в присутствии трех сотен человек и называлась «открытое партийное собрание». От нашей библиотеки на собрание допущено шесть человек – старейших, в том числе и я, успокаивавшая себя, что я, в свои тридцать с гаком – младшая из старейших.
      Зал был полон. Мы сидели на отведенных местах в почетном шестом ряду, а дополнительные люди, нам незнакомые, даже стояли по бокам зала.
      Проговорив обязательные кратенькие речи о перестройке, идущей в стране по всем фронтам, перешли к главному – битве за ректора, ибо всем было ясно, что речь будет идти о его отставке. Партия ректора боролась за его доброе имя и хотела, чтобы заслуженный человек, так много сделавший для института, достойно покинул свой пост, а не с позором был уволен за аморалку. Партия врагов ректора настаивала как раз на позорном изгнании, как ректора, так и его пассии, тем более, что они оба были коммунистами. Возглавлял партию врагов первый секретарь обкома, как оказалось вскоре, расчищавший место для партаппаратчика из Киева, из ЦК Украины, который искал себе местечко потеплее в провинции.
     Одним за другим выходили к трибуне партсобрания гоголевские типы: вот  Ляпкин-Тяпкин судит забывшего честь и совесть ректора и его любовницу, вот Добчинский с Бобчинским повторяют за ним упреки в незаконной связи, смачно приводя пикантные подробности, вот осмелевший Земляника, «попечитель богоугодных заведений», пнул ректора и долго увещевал заблудших овец, вот гоголевский Растаковский – «отставной чиновник и почетное лицо в городе» от лица ветеранов осудил и присоединился к линии партии, такой длинной и путаной, что еле угомонили зарапортовавшегося ветерана.
    В конце дали слово и провинившимся. Прекрасная повариха кратко покаялась. Влюбленный ректор был спокоен и величав, каяться и не думал, а поблагодарил друзей за поддержку в трудный час его жизни.
    Партсобрание изгнало из своих рядов недостойных влюбленных коммунистов, но уволить их у него не было полномочий. Рекомендации партсобрания об увольнении были осуществлены вскоре в мягком варианте: ректора отправили без шума на пенсию, а ставшую беспартийной, но молодую и прекрасную повариху оставили на своем месте.

    Последним добрым делом старого ректора стала моя командировка в Москву на месячные курсы повышения квалификации в ИПКИР – был такой институт в то время у метро «Сокол». Условия учебы прекрасные: с десяти до двух часов нам читали пару лекций, в два часа –  отличный обед в ведомственной столовой, а дальше – полная свобода для повышения культурного уровня. Меня и молодую инженершу из Ростова-на-Дону поселили в частной квартире недалеко от метро «Динамо». Инженер Ира оказалась страстной театралкой, так что по вечерам мы побывали на многих знаменитых спектаклях Москвы. С билетами нам помогал тот же ИПКИР.
      Неутомительная учеба не помешала научиться многому, а главное – на деле показала новую идею: компьютеризация библиографического труда. Именно в Москве я впервые в 1988 году увидела компьютер, узнала о возможностях создания баз данных и их использования для библиографического поиска, и даже шире – о компьютеризации библиотеки в целом. Мы увидели современную библиотеку с компьютерами в действии – были познавательные экскурсии в библиотеку ВАСХНИЛ  (сельское хозяйство) и библиотеку ВГБИЛ (иностранная литература) – в то время самые передовые по компьютеризации библиотек.
    Я влюбилась в компьютер с первого взгляда. Окрыленная новыми возможностями в библиотечном труде, я бабочкой влетела в нашу полтавскую библиотеку. Наша директриса слушала внимательно, а потом призналась, что слишком стара для новшеств, и повела меня к ректору.
Там я опять махала крылышками, пытаясь внушить новые идеи о немедленном обучении компьютерной грамотности и новых возможностях библиотечного труда, если мы приобретем компьютеры. Ну, хотя бы один для начала – умоляюще заглядывала я в очи стариков, переглядывающихся между собой. Ректор пообещал подумать, сказал, что я  - надежда будущей современной библиотеки, которую он как раз собирался строить.

     Но спектакль по Гоголю продолжался. Старого ректора сменил новый. Его первейшими заботами оказалась, разумеется, не компьютеризация библиотеки, а как опытный аппаратчик ЦК Украины он начал с перетряхиванья кадров. Слухи и сплетни расцвели пышным цветом, как на хуторских посиделках. И в ближайшие годы мы так и не увидели ни одного компьютера в библиотеке.
   По совету директора библиотеки Галины Куприяновны я поступила на заочное обучение в Харьковский институт культуры, чтобы изучить библиотечное дело в совершенстве. Учиться оказалось легко, интересно и не особо утомительно для меня, так как многие дисциплины автоматически были переведены из моего первого филологического диплома, и я посещала только специальные лекции и курсы по специальным предметам. Мне нравились лекции по истории книги, по истории библиотечного дела, по библиографии, по каталогам.
К тому же на сессиях я снимала комнату в самом центре Харькова, рядом с Бурсацким спуском, где располагался наш институт. Близко, в старой церкви был устроен органный зал, давались концерты органной музыки, которые я не упускала возможности посещать каждый раз, как жила в Харькове. Органные концерты приводили в равновесие мою мятущуюся душу.

    Довольно быстро появились у меня полтавские поклонники: каждый раз при встрече женатый и кокетливый доцент Пальцун целовал мои пальчики; застенчивый, легендарно скупой и поэтому разведенный, доцент зоофака Лапенко угощал молочной помадкой «Коровка»; опытный профессор Лев с еврейской сложной фамилией, которую я уже забыла, водил на обед в ресторан «Звездочка» в благодарность за «исключительно полезную», по его словам, научную информацию, которой я обеспечивала его аспирантов в рамках ИРИ (ири - избирательное распространение информации – модный в то время термин в библиографической деятельности). Все они – гоголевские типы, я охотно общалась, смеялась, но не обольщалась.
    Появились у меня и враги. На моем столе по утрам стали появляться листовки с лозунгами «Москаляку на гилляку» и рисунком козлобородого москвича верхом на колу, листовки с «каверзным» вопросом «Хто зъив мое сало?», листовки-рисунки с повешенными на деревьях москалями, иногда лежала западенская свежая газета такого же толка. Мне долго не удавалось узнать, откуда на моем рабочем месте появлялась эта мерзость. Никого из библиотеки я не подозревала, все искренно мне сочувствовали, ведь я оказалась единственной русской в библиотечном коллективе – остальные были украинками и еврейками. И вот однажды ранним утром я бесшумно поднялась по лестнице в туфлях на низком каблуке, которые редко носила, и тихонько вошла в полуприкрытую входную дверь библиотеки. Где-то в глубине фонда уборщица позвякивала ведром, а наша дверь библиографического отдела была открыта настежь для просушки свежевымытого пола. Склонившись над моим столом, заботливо ракладывал веером листовки старый доцент экономфака Черневецкий.
Я успела сказать «и не стыдно вам заниматься черным делом», как он испуганной молнией метнулся из библиотеки. Я не стала скрывать, что застукала с поличным старика. Все были поражены, а Галина Куприяновна не удивилась – что можно ждать от старого еврея в это время, когда они начали набирать власть повсюду. Бедная Украина, что тебя ждет, если даже в безобидной русской библиотекарше ты увидела своего врага?! И это было еще до самостийной Украины, в пока единой стране – Советском Союзе времен горбачевской перестройки – 1989 год.

      Весной 1990 года я сдавала сессию в Харьковском институте культуры.
В парках, а то и на главных улицах возле памятников, в скверах собирались толпы народа и ораторы упоенно на чистом русском языке обвиняли Москву во всех бедах украинского народа. Изредка на периферии толпы мелькали пассивные милиционеры, но никакого сопротивления харьковских властей не было видно. Ораторы смелели с каждым днем. Вот и западенец попытался вякнуть что-то про ридну мову, которую «нэ знають и нэ люблять москали», но в ответ раздались свистки и шум, и он сконфуженно удалился вглубь своей команды. Харьковчане охотнее слушали прекрасный русский, льющийся из еврейских уст. Харьковчанам нравились идеи о независимости экономической, и каждый мечтал разбогатеть, но пока не смог, а тут и объяснение этому нашлось – виновата ненасытная Москва и ленивые русские.

     Понаблюдав за митинговой публикой не раз, послушав разговоры и реплики в толпе, я поняла, что существует особый тип – харьковский умник. Именно он, харьковский умник, охотно спешил на митинг или потолкаться в любом месте, где собиралась толпа. Из реплик харьковского умника явно выглядывало его презрение к быдлу, то есть к «селу» и «тупому пролетарию». Если кто-то не соглашался с его мнением, харьковский умник ехидничал:
-  Ты что, из Сум? Молчи, сумчатое!
     Харьковский умник был трусоват и опасливо сторонился крепких молодчиков, всегда по трое-четверо оказывавшихся поблизости любой толкучки. Харьковский умник, слушая речи, цедил ехидные словечки в адрес зарвавшихся москалей и Москвы, где не протолкнуться умным, одно быдло, просравшее страну. Маленькое европейское государство, где наконец-то будет процветать он, харьковский умник, он и мечтал получить из самостийной Украины, видя при этом свой родной Харьков её столицей. Именно харьковский умник легко прогнулся под нацистов, быстро вбившим всем в голову, что они – центр Европы. Такая лесть затмила хитрые глазки харьковского умника, он и не заметил, как перевели все столичные учреждения в Киев, а его родной город сравняли с областной восточной провинцией, похуже Львова и презираемых им Сум.
А что получил харьковский умник через четверть века нэзалэжности можно опять-таки прочитать у Гоголя в «Страшной мести»:
«Порядку нет в Украине: полковники и есаулы грызутся, как собаки, между собой. Нет старшей головы над всеми. Шляхетство наше всё переменило на польский обычай, переняло лукавство и продало душу, принявши унию. Жидовство угнетает бедный народ. О время, время!»
Гениальный Гоголь!

       В апреле 1990 года мы съездили с мамой на родину – в Кунгур, в Пермь, в Берёзовку, поплакали на родных могилках. На мои рассказы о событиях на Украине, в частности, в Харькове, где я сама была свидетелем митингов - якобы стихийных «гласов народа» с плотной толпой хорошо организованных зачинщиков, наши уральские родственники недоверчиво улыбались и говорили, что не верится, чтобы братский украинский народ был настроен враждебно к русским. Вероятно, это я сгущаю краски из-за своей излишней чувствительности. И, вообще, лучше бы вышла замуж, тогда и мерещиться перестанет. Когда я и сейчас, после всех событий на Украине, слышу про братский народ, то вскипаю. История в четверть века ничему не научила наших тугодумов. А по-моему, даже хуже, и речь идет о предумышленном предательстве интересов русского народа. Что, тоже не верится, что это возможно?!

       Полтава, в отличие от Харькова, пока спокойно жила тихой хуторской жизнью. Митингов в Полтаве я не видела ни одного. Действовали тихой сапой. На Подоле наш дом №33 по улице Пролетарской выходил боком на овальную площадь. Слева на ухоженном газоне с ёлочками красовалось довольно новое пятиэтажное здание Ленинского райкома и райисполкома. Справа через дорогу стояла старая одноэтажка с белёными стенами и тёмно-зелёной дверью какого-то учреждения, далее по кругу - жилые пятиэтажки времен послевоенной застройки. Подол – старый исторический район, ничего из старины не сохранивший, кроме названия.
       В тихий весенний вечер я стояла на балконе, пытаясь уловить аромат от аллейки цветущих каштанов. Подол дремал, как сонный хуторок, сонно катила светлые воды мелкая Ворскла в квартале от площади, разливая влажную свежесть. Прямо под нашим балконом входная дверь аптеки изредка открывалась, пропуская последних покупателей. Вот отворилась и зелёная дверь в угловом учреждении справа, оттуда вышли два офицера вермахта в черной эсэсовской форме и, негромко переговариваясь, спокойно пошли в аптеку.
«Кино. Снимают кино - первое, что пришло мне в голову.
- Мама, артисты приехали, у нас на Подоле кино снимать будут!- обрадовала я маму, тоже поспешившую ко мне на балкон.- Только что два артиста в немецкой форме в аптеку зашли, сейчас выйдут, сама увидишь.
    Вскоре «немцы» вышли, держа в руках аптечные пакетики, и так же тихо переговариваясь на украинском, не спеша вернулись в неприметное помещеньице напротив. Мы затихли в ужасе: по западенскому выговору сразу уловили что-то чужое, и мгновенно в сознании мелькнуло, что они – настоящие «немцы-эсэсовцы». Меня охватил просто первобытный страх, ожег холодным кипятком. Я молчала, вдруг осознав, что это конец нашей тихой жизни в Полтаве, что это не актерская игра, а жизнь – жестокая, как на войне, и обыденная.
     Я вышла из дома, перешла улицу и остановилась у зелёной двери. Рядом с дверью узкое окно в старой рассохшейся раме, с неплотно задвинутыми казенными тёмно-зелёными занавесками, сквозь которые пробивался недавно включенный свет.  На окне афишкой белел обычный лист писчей бумаги с аккуратно, по трафарету, выведенными фломастером зелёными буквами:  ОУН (б).
    Я заглянула в окно: за обычными канцелярскими столами сидели обычные чиновники – невзрачные, неопределенного среднего возраста, в обычных пиджачках, переговаривались и перекладывали какие-то бумаги. Среди них также спокойно сидели за своими столами два офицера вермахта в формах и спокойно разговаривали с чиновниками. Обычная контора. Работает обычная контора. В нерабочее время после восьми вечера. Напротив темнели окна неработающего учреждения советской власти.
Стоял тихий хуторской вечер мая 1990 года в тихой хуторской Полтаве.
В СССР.
 
     Лена сообщила новости из Кременчуга: крепостные девушки-библиотекари, отработав положенные три года, разъехались, так и не получив обещанное жильё, а Салтычиха на их место заполучила из киевского института культуры новых бесправных холопок.
     В Полтаве я резко повысила уровень моей украинской мовы, потому что автоматически вежливо на неё переходила, если ко мне обращались на украинском языке. Большинство наших студентов были из сёл, где спокойно получили среднее образование на родном языке, и никакая Москва им не мешала. А высшее образование в Полтавском СХИ давали на русском языке и все учебники по сельскому хозяйству тоже были на русском. Новый ректор в духе времени объявил вузовскому коллективу, что все преподаватели могут уже сейчас перейти на украинский язык и читать на нем лекции и проводить занятия, хотя и нет украинских учебников. Начались обсуждения и волнения по этому вопросу. Наш вузовский хуторок загудел потревоженным ульем.

    Нам в библиотеке было проще: традиционно мы отвечали на мову мовой, даже не замечая этого, автоматически. Так я и улучшила свою вымову, говорила без акцента и свободно. И даже написала заметку в газету на украинском языке о мероприятии памяти Николая Вавилова, знаменитого ученого-генетика, агронома и селекционера, по просьбе старшего преподавателя агрономического факультета Виктора Николаевича Самородова, который и готовил, и проводил вавиловскую конференцию в библиотеке. Заметка не вышла в украинской газете, вероятно потому, что Николай Иванович Вавилов – русский ученый. В то же время весь Полтавский СХИ обсуждал только что изданный роман Владимира Дудинцева «Белые одежды», на журналы с романом и на книгу записывались в очередь. Тема романа - «лысенковщина», «дело генетиков», ученые и лже-ученые в сельскохозяйственной науке - напрямую затрагивала многих.

    Полтавские власти активно двигали украинизацию: все школы города, кроме одной, с нового учебного года в сентябре 1991 года перевели на украинский язык. Единственной школой на русском оказалась соседняя с нашим домом средняя школа на Подоле. Туда хлынули все, кто хотел доучиться на русском языке и в дальнейшем получать образование в Москве, Ленинграде и других крупных университетских городах России. Школьники занимались в переполненной школе в три смены.
    Я ходила мимо школы и поражалась толпам родителей, привозящим детей из отдаленных районов города. Вся наша улица Пролетарская и площадь были запружены машинами, троллейбус по утрам в «часы пик» набит детьми. Твердые власти словно и не замечали этого бедствия, уверенные, что так и надо кацапам и «украинцям-зрадныкам». Всем, кто пытался протестовать и заступался за русский язык, уже тогда совали в лицо это слово - «зрада», то есть измена, как по команде звучавшее из всех уст местного начальства.

     Вскоре объявили грядущий референдум о независимости Украины. Референдум был назначен на воскресенье 1 декабря 1991 года.
На референдум был вынесен один вопрос— «Подтверждаете ли Вы Акт провозглашения независимости Украины?». В бюллетене для голосования содержался следующий текст на украинском языке. Ниже я привожу его на русском языке:
Бюллетень для голосования
АКТ ПРОВОЗГЛАШЕНИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ УКРАИНЫ

Исходя из смертельной опасности, нависшей было над Украиной в связи с государственным переворотом в СССР 19 августа 1991 года,
— продолжая тысячелетнюю традицию государственного строительства в Украине,
— исходя из права на самоопределение, предусмотренного Уставом ООН и другими международно-правовыми документами,
— осуществляя Декларацию о государственном суверенитете Украины,
Верховный Совет  Украинской Советской Социалистической Республики торжественно ПРОВОЗГЛАШАЕТ НЕЗАВИСИМОСТЬ УКРАИНЫ и создание самостоятельного украинского государства — УКРАИНЫ.
Территория Украины является неделимой и неприкосновенной.
Отныне на территории Украины имеют силу исключительно Конституция и законы Украины.
Настоящий акт вступает в силу с момента его одобрения.

ВЕРХОВНЫЙ СОВЕТ УКРАИНЫ
24 августа 1991

«Подтверждаете ли Вы Акт провозглашения независимости Украины?»
«ДА, ПОДТВЕРЖДАЮ» «НЕТ, НЕ ПОДТВЕРЖДАЮ»
    В то декабрьское воскресенье на Украине был всенародный праздник и общий праздничный подъем, на улицах звучали через громкоговорители народные украинские песни. На референдум шли радостными толпами, явка составила 84 процента.
    Я была назначена в состав дежурных на участке в нашем ПСХИ с 10 до 14 часов, в самый пик голосования и собственными глазами видела ликующую радость людей. На мне была моя украинская вышиванка. Выдавая бюллетени, я говорила исключительно на украинском языке, а рядом все четыре часа неотлучно стоял ухмыляющийся доцент Черневецкий и не спускал с меня глаз, прислушиваясь к каждому моему слову. Неужели «умный избранный» наивно верил, что я начну проводить антиукраинскую агитацию прямо на избирательном участке?  Над моей головой то и дело из уст простых людей звучали слова проклятий в адрес клятых москалив и слова уверенности в прекрасное «майбутне» без них. Щиры украинци щиро верили, что все их беды шли из Москвы.
     Полтавская область сказала «да» независимости в количестве 95 процентов. А из всех голосовавших тридцати двух миллионов граждан двадцать девять миллионов людей сказали «да» нэзалэжной Украине.
    И я в том числе. Только по прямо противоположной причине: я больше не хотела жить в стране с таким количеством людей, ненавидящих Россию. Пусть живут отдельно! Хай! А мы вернемся в Россию - это мы с мамой твердо решили в тот же вечер всеобщего украинского ликования.
   Донецкая и Луганская области тоже сказали «да» нэзалэжности Украины в количестве 83 процентов. Вот такой братский народ. Об этом не надо бы забывать и сейчас, когда Россия не бросает «своих».
   Да, мы решили уехать из Украины и понимали, что надо делать это срочно по двум причинам: неизвестно, уцелеют ли обменные бюро на Украине, через которые можно было в Советском Союзе обменивать квартиры в законном порядке, и вторая – если мы останемся, то автоматически остаемся гражданами Украины. А как же быть с гражданством СССР?  А вдруг закроют границы, а вдруг всё телевидение переведут на украинский язык, а вдруг запретят и телевидение, и газеты на русском, а вдруг начнут сжигать русские книги прямо во дворе библиотеки? А вдруг война?
     И война экономическая началась на другой же день после ликующего референдума. В полтавском сбербанке творилось что-то невообразимое: люди хлынули снимать со счетов свои рубли, и помещения сберкасс, как правило, маленькие, трещали по швам, люди стояли на улице. Выдавали на руки почему-то только по пятьсот рублей. А на следующее утро паника охватила всех и уже записывались в километровую очередь с четырех утра, а кассирши орали, что «грошей нэма и сьогодни нэ будэ». Полный правовой беспредел цвел махровым цветом. В этой жуткой нервотрёпке моей терпеливой мамочке-пенсионерке удалось достояться два раза до полуобморока, но выцарапать за неделю тысячу рублей. А что она наслушалась в очередях, не пересказать. В открытую люди говорили о неизбежной войне с клятыми москалями. Перепуганная мама приходила домой с трясущимися руками.
    В первый же мой выходной, в субботу 6 декабря 1991 года, мы сели на московский поезд и покатили в первый же русский город, подальше от Украины, забраковав приграничный Белгород. Удобным нам показался Курск. Там мама и открыла счет в сбербанке, поместив туда свои «смертные» деньги.  27 февраля 1992 года мама съездила в Курск уже одна и доложила еще две тысячи рублей, которые нам удалось набрать за это время. Мы ведь не знали, что таким образом потеряли все наши скромные сбережения. Министр финансов Павлов и его зловещие решения еще маячили впереди. И до сих пор у меня на руках есть мамина курская сберкнижка – осталась, как свидетельство беспредела и издевательства над простыми людьми, потерявшими право получить собственные крохи.
    Через месяц, в январе 1992 года, я поехала в Воронеж смотреть вариант на обмен. Нашу полтавскую квартирку уже присмотрела и одобрила молодычка Шевченко из харьковского села родом, но получившая по несчастью с мужем квартиру в Воронеже. На нашу прекрасную квартирку у неё сразу разгорелись глаза. А мы выбрали Воронеж по нашей бедности как самый близкий, а следовательно, и дешевле обойдется переезд. И воронежский январский мороз в двадцать градусов, и ледяной трамвай, еле ползший целый час по замерзшему городу, и квартира на окраине в новенькой девятиэтажке с уже облупленным подъездом мне очень не понравились. Я отказала Шевченкам и вернулась в Полтаву грустная.
    Мама ходила в обменбюро в надежде найти что-нибудь подходящее, но желающих приехать в нэзалэжную Полтаву не было, а вот выехать в Россию были полные учетно-рекламные журналы, и они пухли с каждым днем. Мама беспокоилась, что мы от такой конкуренции можем потерять и предложенный нам воронежский вариант.
   В апреле 1992 года я уже закончила четырехлетнее обучение и сдавала государственные экзамены в харьковском институте культуры. Насмотрелась на воинственно-революционный Харьков во всей красе. Особенно поразило манипулирование людьми: вот еще вчера во всех булочных был полный выбор хлеба, батонов, булочек. А сегодня утром полупустые полки, возникшие, как по мановению волшебной палочки, разговорчивые очереди, и к полудню батона в миллионном Харькове уже не купить. Через несколько дней та же история повторилась с куриными яйцами. А еще через неделю – с молоком. И всюду митинги, и всюду неискоренимая злоба, и голословные обвинения на происки Москвы.
   То, что людей сознательно накаляли и озлобляли, было понятно даже мне. Я вернулась в Полтаву и, скрепя сердце, согласилась на воронежский вариант, явно не равноценный, не в нашу пользу. Документы сделали на удивление быстро – дней за десять. А обрадованные Шевченки предложили переезжать на своем колхозном пятитонном рефрижераторе, чтобы туда-сюда одновременно, и цену за перевозку хотя и загнули, но все-таки нам показалось это надежнее железнодорожного контейнера.
   А в это время Нэзалэжна уже успела опозориться: вместо рублей выдумала собственные деньги - купоны, абсолютно незащищенные бумажки, которые можно распечатать на цветном принтере тоннами. И в это же время грабанули собственный народ будущие украинские олигархи. Вкрасты – нэ грих,- повторяют завзяти хохлы столетиями и тянут всё подряд, и живут, не мучаясь совестью. Позже украдут полтавский фарфоровый завод и даже с памятника писателя-земляка Ивана Котляревского сопрут бронзовую Наталку-Полтавку. А украинское правительство без стыда и совести ворует и ворует третье десятилетие газ из российской трубы.
    Ограбили нагло и меня при увольнении из ПСХИ, выдав мне, уезжающей в Россию, не рубли, а свои бесполезные бумажки. Мне прямо в лицо кассирша рассмеялась: «Чи я дурна, виддаты Гальке-москальке рубли, а самой залышитыся з купонамы. Бэры, що дають.» Купоны не брали на полтавском рынке даже самые тупые продавцы семечек, а в универмаге брали только в отделе украинских сувениров, где я купила фарфоровую статуэтку украинской девушки-вышивальщицы, чтобы хоть что-то потратить. Остальные бумажные украинские гроши вывезла в Воронеж и оставила на недобрую память о вороватых хохлах.
    Прощай, Полтава, где с Ивановой горы улетала за Ворсклу в дальние луга и поля, видные за десятки километров чудного краевыда, моя легкомысленная душенька, любящая парить бабочкой. Прощай, Иванова гора с садыбой Ивана Котляревского, с его музеем-хатой, такой поэтичной в скромности восемнадцатого века. Прощай, мелководная и чистенькая реченька Ворскла.
   Прощай, круглый сад с памятником Полтавской битве. Прощайте, старые русские и шведские могилы. Прощай, музей в Якивцах. Прощай, всегда полупустой театр, доживший однажды до аншлага, когда из уст харьковских гастролёров зазвучали двусмысленные реплики «Декамерона» и публика смаковала полуголые откровенные сцены.
   Прощай, русский классицизм старой полтавской архитектуры. Скоро назовут тебя «украинским классицизмом», о котором и не слышала и знать не желает мировая архитектура, зато тешится украинское чванное мыстэцтво.
  Прощай, Полтава – хутор близ Диканьки, прощай навеки, хуторская Украина!



 Часть шестая.  Воронежские страданья. 1992 -2009 годы
               
      
     Глава 1. Молодой Петр в Воронеже

     Цветущим каштанам, так похожим на полтавские, мы обрадовались, как старым знакомым. Здравствуйте, каштаны! Других знакомых или родных у нас в Воронеже не было. Пожалуй, кроме Петра Первого. Его я приметила еще в заснеженном январе – темнел среди голых деревьев. И сейчас в зелени сквера молодой Петр, сильный, стремительный, шел нам навстречу. Он строил на реке Воронеж военный корабль для будущих южных походов.
     Воинственный Петр, устремленный вперед и ввысь, в окружении мортир.
Пушка с коротким стволом – мортира – интересное слово с латинским корнем, потому что  морт – по латыни – смерть. Мортира – смертельное оружие. Да и русское слово «смерть» созвучно «морт», слышите те же звуки?
    Памятник Петру в Петровском сквере старый, еще в 1860 году установлен в Воронеже. И в мае 1992 года, когда мы с мамой встретились с молодым царем, за памятником не было громоздкого торгового заведения, а расстилалась за Петром вольная панорама на высокий берег и широкую воду. Улицы и переулки круто уходили вниз, к Чернавскому мосту и набережной. Еще пахло в Петровском сквере свежестью воды в порывах ветра. А потом начали сносить домики с садами, продали выгодное место торгашам и стеснили Петра, обложили со всех сторон – выстроили торговый пассаж и лицемерно его назвали «Петровский».
     Молодой царь Петр выбрал для строительства верфи реку Воронеж, поближе к Дону и потому что река текла в обрамлении дубрав. Дуб – прекрасное дерево для строительства военного корабля. Могучие великаны-дубы, веками не тревожимые, еще стояли местами как живые крепости на границе лесов и степи. А река Воронеж неостановимо текла к югу, впадала в Дон, и несли они свои воды к Азовскому морю. Там, на море, темнела вражеская крепость Азов и грозила набегами на Русь. Крымские татары столетиями продолжали разбой и жили грабежами. Турецкие крепости им помогали защитой.
     В 1694 году по приказу царя Петра в Голландской республике были заказаны части 32-вёсельной галеры, морем доставлены в Архангельск, оттуда перевезены под Москву в село Преображенское. Там, на берегу Яузы, заложили небольшую верфь, и умельцы из солдатской слободы начали стругать по образцам голландской галеры деревянные детали будущих петровских галер. Затем эти детали отправили зимой санями в Воронеж, где на воронежской верфи собрали к весне 1696 года первые три галеры - «Принципиум», «Святой Марк» и «Святой Матвей». 2 апреля 1696 они торжественно в присутствии царя были спущены на реку Воронеж. Работы продолжили и таким же манером построили еще пять галер.

    Османская империя всегда тянула руки к Европе. Посмотрите на современную Болгарию – полностью отуречченная страна, славянства там и не осталось. Теперь турки тысячами проникают тихой сапой, подкупая жидовское чиновничество, в  Германию, Бельгию, Францию и другие страны. Под видом перемещения рабочей силы идет замещение европейского генотипа. Франция уже давно еврейская страна, поэтому турки набросились на Германию. С помощью продажных еврейско-украинских чиновников Украину ждет судьба отуречченной Болгарии. И надо хорошо знать историю, видеть, что корни уходят вглубь столетий. Так еще молодой Петр своими азовскими походами против турок и крымских татар защитил Приазовье и северное Причерноморье от турок. Таким вот образом «кляти москали» строили свою империю. И не будь многолетнего труда русских мужиков, чьими руками строгали и строили корабли, кто зимой по морозу и глубокому снегу торил санный путь, кто трудился с зари до темна на петровских верфях, кто вел корабли в Азовское море, кто штурмовал турецкие крепости, кто строил казацкие засечные черты и жил на них, была бы окраинная земля русской империи славянской или уже давно турки властвовали на ней?!
      И где были бы сейчас украинцы, если бы вообще были?

Виден промысла святого
Над тобою дивный щит!
Покорителю Азова
Старец бодрый говорит:
«Оглася победой славной
Моря Черного брега,
Ты смирил, монарх державной,
Непокорного врага.
Страшный в брани, мудрый в мире,
Превзошел ты всех владык,
Ты не блещущей порфирой,
Ты душой своей велик.
Чту я славою и честью
Быть врагом твоим врагам
И губительною вестью
Пролететь по их полкам.»

В пышном гетманском уборе,
Кто сей муж, суров лицом,
С ярким пламенем во взоре,
Ниц упал перед Петром?
С бунчуком и булавою,
Вкруг монарха сердюки,
Судьи, сотники толпою
И толпами казаки.
     Кто пел эти славные речи перед царем Петром? Кто падал ниц перед ним? «Кто сей муж, суров лицом»? Хитрый хохол Мазепа, в скором времени предавший Петра. Печальна судьба предателей, переметнувшихся к шведам. Ни себе славы, ни воли и богатства казакам они не добыли. Их чрезмерное тщеславие и великая глупость принесли много горя, погубили тысячи украинских казаков, русских солдат и мирных поселян.
Кондратий Рылеев, чьи стихи «Петр Великий в Острогожске» я привела выше, хорошо знал историю, был известен в литературных кругах Петербурга 1820-х годов как поэт, опубликовавший исторические думы.
   
Там, где волны Острогощи
В Сосну Тихую влились;
Где дубов сенистых рощи
Над потоком разрослись...
Где в стране благословенной
Потонул в глуши садов
Городок уединенной
Острогожских казаков, -
      
встретился Петр с Мазепой в воронежском крае.

     Вскоре и я побываю в славном уединенном городке Острогожске, в ста километрах южнее Воронежа, поброжу по его историческим местам. Печальна судьба Украины, её современных мазеп, вновь предавших Россию. То, что творят сейчас современные предатели украинского народа еще страшнее, ведь они подставляют свои головы под такое ярмо, из которого выбираться придется их бедным потомкам. И смогут ли они прочистить свои головушки от потока лжи и лицемерия, льющегося из жидовских уст? Какую историю они узнают? Подлинную или искаженную в угоду моменту? Будет ли вообще место для истории в головах экономических рабов?

      Мы выбрали Воронеж из-за вечного безденежья, потому что более дальний переезд и стоил бы дороже. Я приезжала из Полтавы в Воронеж в январе 1992 года в двадцатиградусный мороз с ветром и узнала, что воронежский климат нам явно не подходил, поэтому первоначально и отказалась от переезда. Но события на Украине развивались так стремительно, что времени на поиски другого варианта обмена у нас не оставалось. В конце апреля мы переехали в Воронеж, и правильно сделали, потому что уже с первого июня 1992 года все проживающие на Украине официально становились гражданами нового государства. Мы успели запрыгнуть в последний вагон.
 
   И мы, родившиеся в РСФСР, получили её гражданство и воронежскую прописку сразу и без проблем. В апреле 1992 года маме было 59 лет, она – пенсионерка, а мне – 37 лет, я только что получила в Харьковском государственном институте культуры второй диплом и хотела найти работу по библиотечной специальности. Что касается здоровья, то нас ждали прежние проблемы – мигрени у мамы, бронхиты и больное сердце у меня. Мы старались успокоить себя тем, что поселились на окраине, где воздух почище. Мама поискала бухгалтерскую работу поблизости, в молочном комбинате и вагоно-ремонтном заводе, но не нашла и уже больше никогда не работала. Городской транспорт ей было не вынести.
      Ах, этот воронежский транспорт! Мы попали в зависимость к нему, потому что поселились на самой окраине города, в спальном северо-западном районе. В центр ходил один трамвайный маршрут, другого городского транспорта не было. Трамваи утром и вечером набиты до отказа, причем путь до центра занимал сорок-пятьдесят минут. Затем минут десять я шла к «красному корпусу» - так называли часть библиотеки Воронежского университета, расположенную в трехэтажном здании из буро-малинового старинного кирпича.
    Пожилая, энергичная, маленькая директриса участливо расспросила про мое житье-бытье и через час разговора заключила: «Значит, переехали по политическим причинам». Меня поразил её вывод. А ведь и правда, других причин уезжать из полюбившейся нам Полтавы не было. Директор библиотеки Светлана Владимировна Янц определила меня в методический отдел. На мои слова, что мне бы хотелось работать простым библиографом, она сказала: «Вот и будете курировать библиографические отделы всех вузовских библиотек нашей зоны, ведь наша библиотека -  зональная.»
    Методический отдел находился тут же на третьем этаже. В большой комнате четверо женщин проводили анализ присланных годовых отчетов из тридцати вузовских государственных библиотек Воронежской и прилегающей к ней Липецкой и Тамбовской областей. Компьютера в отделе не было. Мне поручили делать «простыни» - расчертить большой ватманский лист и внести туда цифровые данные из отчетов. Попутно я обратила внимание на то, что цифры посещаемости и книговыдачи одной маленькой библиотеки в небольшом городе преувеличены настолько, что выходило, как будто каждый студент четыре раза в день посещал библиотеку, требуя при этом по пятнадцати книг. Подумала, что это техническая описка и подняла старые данные по прошлым годам. И увидела, как год от года показатели этой библиотеки необъяснимо возрастали при одинаковом количестве студентов. Выводы и объяснительные переговоры с этой библиотекой стала вести заведующая нашим методическим отделом, а я после бумажной методической работы с удовольствием пошла знакомиться с библиографическими отделами вузовских библиотек Воронежа.
К сожалению, вакантных мест в них не оказалось, мне пришлось ни с чем возвращаться к методической работе в ЗНБ. К тому же в библиографических отделах вузов на 1992 год не было ни одного компьютера, соблазниться мне было пока нечем.

    Мой интерес сосредоточился на отделе редкой книги в университетской библиотеке. В нем оказался довольно значительный фонд: тут и старые дореволюционные книги, и личные библиотеки известных ученых, вошедшие целиком как личные коллекции. Особенно меня заинтересовали старые немецкие книги из Юрьевского университета.
     Отделом редкой книги в библиотеке Воронежского университета заведовала Нина Митрофановна Федосова, историк по образованию. Именно с ней у меня произошли интересные разговоры по истории университета, библиотеки, коллекции отдела. А сотрудница резервного фонда Инна Александровна Хрипунова показала мне старые немецкие книги, хранящиеся в то время в подвале студенческого общежития. И хотя помещение было сухое и полутемное, как и требовалось для старинных книг, все-таки оно было приспособленное, а не специальное, к тому же непрезентабельное, малопривлекательное. О проблемах сохранности и особенностях библиографического описания редких книг мы говорили  сначала с заведующей нашим методическим отделом Аллой Михайловной Трубицыной, а потом с директором библиотеки Светланой Владимировной Янц. Именно из общих наших разговоров родилась идея провести зональный семинар по теме редкой книги в фондах вузовских библиотек.
    В течение полугода методический отдел совместно с отделом редкой книги готовили семинар: составляли методические рекомендации в свете требований к особенностям хранения старых книг, советы и рекомендации по  особому библиографическому описанию старых книг с целью введения их в научный оборот, готовили доклад и сообщения. Мы с главным библиотекарем методического отдела Ольгой Федоровной Зайцевой обошли все вузовские библиотеки города и увидели, что в их фондах есть редкие и ценные книги, но не всегда они выделены в особые фонды со специальными условиями хранения.
     В сентябре 1993 года  успешно прошел зональный научно-практический семинар «Редкая и ценная книга в библиотеке вуза», на котором присутствовали представители из тридцати вузовских библиотек региона. И все, как один, отметили необходимость и полезность такого семинара и, впервые, профессиональный библиотечный разговор, а не только, как бывало раньше, идеологизированный. Ну, вот, одно полезное дело сделано, хотя и в методическом отделе, а не в библиографическом, - успокоилась я.
    Следующим полезным делом я сочла подготовку и чтение доклада на ежегодной научной конференции. Темой доклада выбрала историю библиографических классификаций. Этот вопрос интересовал меня лично еще со времени его изучения в Харьковском институте культуры. Теперь нашлось время и возможность изучить более подробно все мировые библиографические классификации по публикациям в научных сборниках, которые великолепно полно были собраны в методическом отделе. Я была поражена их полнотой, ведь не каждая вузовская библиотека имела подобные малотиражные издания. В них и нашла интересные редкие статьи по библиографическим классификациям, изучила их и обобщила в своем докладе.
    Ну, докладывать-то я умею хорошо, поэтому слушали с интересом и вниманием. Помог доклад и мне лично: теперь уже многие библиографы с  уважением стали смотреть на меня.
               
    Глава 2. Императорский сельскохозяйственный институт

    Вскоре я прослышала, что компьютеризация наконец-то добралась до библиографического отдела. Это случилось в библиотеке Воронежского агрономического университета, где директор Валентина Григорьевна Николаенко, бывший библиограф, поставила компьютерную программу не только в отдел каталогизации, но и в отдел библиографии, и началось компьютерное обучение библиографов и даже компьютерное ведение собственной базы статей. Я обрадовалась, пошла смотреть и разговаривать с директрисой. За два годы моей работы в методическом отделе она успела услышать обо мне хорошие сведения, поэтому охотно общалась и откликнулась на моё желание работать в библиографии. Но свободных ставок не было, надо этот вопрос решать с ректором. И директор библиотеки В.Г.Николаенко, пользуясь заслуженным авторитетом в своем вузе, довольно быстро добилась новой ставки главного библиографа лично для меня.
    Так, с 25 апреля 1994 года я стала работать главным библиографом, никого не подсиживая и не смещая, чего так боялись библиографы в агроуниверситете да и в ЗНБ ВГУ. Все остались на своих местах, мой карьерный рост касался только меня. Да и работать мне пришлось наотшибе – в новом корпусе ветеринарного факультета, где размещалась их собственная факультетская библиотека и был необходим библиограф-специалист, чтобы обеспечивать научной информацией научную работу ветеринарного факультета.
     Собственно, и весь сельскохозяйственный институт находился на окраине. Самый старый в Воронеже, образован и построен в 1912 году, тогда получил гордое имя - Императорский сельскохозяйственный Петра Первого институт.  Величественный архитектурный ансамбль под стать императорским дворцам недавно отметил столетие. Почти всё уцелело, а вот имена архитекторов забыли упомянуть на собственном сайте агроуниверситета. А ведь эти здания – одни из лучших в Воронеже.
    Я работала на ветеринарном факультете, который, к сожалению, был  в новеньком, кое-как построенном зданьице – вот тут имя архитектора лучше не знать, для его же репутации. Располагался ветеринарный факультет ВГАУ на самой окраине Воронежа, окруженный полями-перелесками, а, следовательно, свежим воздухом, чему я обрадовалась. Но транспортные проблемы доставали порядком – иногда по сорок минут ждали автобуса. В теплое время можно мириться, но зимой...
     Ведению компьютерной базы статей меня обучила Елена Рощупкина, молодая заведующая отделом компьютеризации. Персонального компьютера мне не дали, а позволили два часа в день пользоваться факультетским компьютером. Я приходила по утрам в компьютерный класс ветеринарного факультета, приносила с собой научный сборник или новые журналы по ветеринарии и вносила библиографическое описание статей в свой файл,  затем сбрасывала информацию на дискету, а в конце месяца ехала с дискетой в главный корпус и вливала мои записи в базу библиографического отдела – вот такой была технология в 1994-1996 годы. И все равно я была рада, потому что мои усилия не пропадали, а позволяли оперативно составлять списки новейших статей по узким вопросам, ведь кроме библиографического описания статьи мы вводили ключевые слова – узкие термины. Таким образом, информационные списки с новейшими статьями точно по научной проблеме быстро попадали в руки каждого профессора и аспиранта ветеринарного факультета. Качество информационного сопровождения научной работы резко возросло. Разумеется, это приносило мне профессиональное удовлетворение.
       Кроме того, я отредактировала более дробно по УДК традиционную картотеку статей по ветеринарии, вела картотеку трудов сотрудников.
       Впервые на ветеринарном факультете я ввела в практику большие юбилейные выставки профессоров. Цель – наглядно показать весь научный путь юбиляра, представить не только книги, но и все статьи, им написанные.
Каждую статью я дополнила печатной карточкой с новым библиографическим описанием строго по ГОСТу, что позволило студентам-дипломникам и аспирантам правильно ввести их в свои списки использованной литературы. Таких выставок за три года было всего четыре: «Научные труды доктора биологических наук, профессора Виталия Александровича Ромашова», «Вклад воронежского ученого в развитие ветеринарии» (к юбилею доктора ветеринарных наук, профессора Бориса Тихоновича Артемова), «Научная и педагогическая деятельность Николая Михайловича Алтухова» и «Научные труды доктора ветеринарных наук, профессора Бориса Михайловича Анохина». Подготовка и проведение обзоров по выставкам позволило мне подружиться не только с юбилярами, но и с их аспирантами и дипломниками. К счастью, у меня сохранились фотографии с этих выставок, поэтому так точны и названия, и воспоминания.
      Воронежский агроуниверситет имел собственную небольшую газету,
в которую я написала  в марте 1996 года заметку «Дар ученого». В ней рассказала о подаренных книгах в библиотеку агроуниверситета, ведь благородная традиция дарения личных собраний книг в университетские библиотеки издавна присуща русской интеллигенции. Доктор ветеринарных наук, профессор Пётр Макарович Торгун – страстный библиофил, в его личной библиотеке более пяти тысяч книг, в основном по ветеринарии и смежным наукам, есть редкие и ценные издания. Его домашняя библиотека не закрыта, ею пользуются коллеги, друзья, ученики, а часть библиотеки переселилась на кафедру и в аудитории. И 22 ценные книги профессор П.М.Торгун передал в дар научной библиотеке ВГАУ, причем некоторые из них являются библиографической редкостью. Вот об этом я и написала в своей заметке.

    
     Глава 3. Бунинский сквер

     Открытие памятника Ивану Бунину в Воронеже было назначено на 13 октября 1995 года, пятницу, в мой рабочий день. Дирекция библиотеки на меня удивленно потаращилась из-за столь неуважительной причины отлучки, но всё-таки отпустила. Мы с мамой договорились о встрече прямо в сквере возле нового памятника и не ожидали увидеть столь многосотенную толпу. Все дорожки сквера и свеже-устроенные газоны были запружены, но мама меня нашла. Речей мы не слушали, а ждали с нетерпеньем, когда снимут белое полотно с фигуры. И долго толпились, чтобы подойти поближе и рассмотреть творение московского скульптора Александра Бурганова, профессора Строгановки.
   Бронзовый Иван Бунин сидит на поваленном дереве с охотничьей собакой у колена «по-охотничьи щеголеват», как сказал когда-то сам Бунин о герое своего рассказа «Вера», как будто описал собственный памятник: «Горбоносый, с маленькой, откинутой назад головой, сухой, широкоплечий, он был высок и по-охотничьи щеголеват, в коричневой поддевке, перетянутой по тонкой талии ремнем с серебряным набором...»
Позднее Бунин назвал этот рассказ «Последнее свидание».
Первое свидание с памятником и удачное место, получившее название Бунинского сквера, так нам понравились, что мы с мамой частенько ходили к бронзовому Бунину, как на свидание. Бунина мы любили обе. На мой взгляд, Бунинский сквер - лучшее место в Воронеже, оно осталось моим любимым во всё предстоящее десятилетие жизни в этом городе.
    Благодаря факту своего рождения в съёмной квартире на втором этаже скромного воронежского дома 10 октября 1870 года и удачному памятнику, появившемся через сто двадцать пять лет, Иван Алексеевич Бунин связан с Воронежем. А его семья связана с Воронежем более прочно, ведь еще его дед Николай Дмитриевич Бунин недолго служил в Воронежской палате гражданского суда. Отец и мать Ивана прожили в Воронеже три года до его рождения, они учили в воронежской гимназии своих старших сыновей – Юлия и Евгения, а через два года после рождения Ивана семья переехала в уездный город Елец Орловской губернии.
     К счастью, в Воронеже сохранился дом, где родился Бунин. Последний раз я постояла возле его домика, когда приходила в июне 2009 года в редакцию воронежского журнала  «Подъём», находившуюся в соседнем особнячке.
    У меня было улыбчивое, легкое настроение под стать легкому ветерку и мягким солнечным лучам июньского позднего утра. Я попросила одиноко пробегающего юношу в джинсах сделать снимок на мой фотоаппарат у дверей бунинского дома, а потом зашла в соседний милый особнячок девятнадцатого века – в редакцию журнала «Подъём». Я написала цикл стихотворений о любимой Древней Греции, аккуратно распечатала их со всеми положенными интервалами и наивно понесла мои стихи в журнал.
    В редакции мне даже не предложили присесть, а худой старик – редактор отдела поэзии, не вставая с места, брезгливо взял мои листы прокуренными пальцами, мельком глянул, буркнул вопросительно «Древняя Греция?» и отложил их на край стола, сказав, что ответ будет через пару недель и не надо приходить сюда самой, можно позвонить. Он недовольно щурился на незнакомую пожилую тётку, возомнившую себя поэтом. Оставив мои изящные стихи, словно анализы мочи у брезгливой санитарки в поликлинике, я вышла из приятного особнячка на солнечную улицу и зашагала по длинному проспекту Революции, бывшей Большой Дворянской, а для меня - Бунинской улицей, переваривая недоброжелательный приём. Успокоил меня в зелёном сквере прямой, несгибаемый Иван Бунин, которому я пожаловалась:

Вот бы Дельвиг зашел в круглых очках, в джинсах несвежих
и длинные свитки своих прекрасных идиллий пред ними раскрыл.
Как бы смеялись они немощно-старческим смехом
над наивным пиитом, впервые пришедшим в журнал:
«Взрослый ребёнок, стыдись! Иль не знаешь седого сатира?»
И сердце смутилось, размеренность ритма утратив
от слов бессердечных и лживых. Себя им печатать!
Егора Исаева длинные вирши и прочих,
кто ленинским верен заветам, а греков, Элладу
и знать никогда не захочет. Зачем им античность?

  «Зачем ленинцам античность?»- согласился со мной Иван Алексеевич.
Мы с ним оказались правы. Когда я позвонила в редакцию, то, едва назвала свое имя Алина Дием, как услышала скороговорку: «Ваши стихи нам не подходят. Тема такая… нужны научные комментарии, подтверждение фактов… так что ваши стихи не подходят нашему журналу. Всего доброго.»
     Впрочем, это досадные мелочи, которые не имели для меня большого значения, ведь я уже знала, что пишу хорошие стихи. И Ивану Алексеевичу Бунину они нравятся.

     Глава 4. Выход в тупик

     Вернемся к середине девяностых годов. В то время я еще не догадывалась, что начались самые неприятные годы в моей жизни – серо-черная полоса. В стране, как снежный ком, нарастал дикий рынок. Хватали, тянули, воровали всё, что можно и
нельзя. Маленькое и большое начальство пользовалось любой властью и возможностью, чтобы обогатиться лично. Куда подевались их совесть, честь и честность, да просто профессионализм? Каждый начальничек день и ночь думал только о том, как, почем и где продать, как достать деньги лично для себя любыми средствами и путями – праведными и неправедными, не гнушаясь обманом и воровством. Оправдывали себя тем, что «настало такое время». Время без контроля и морали. Спустили вожжи, и понеслось.
     Не исключение и Воронежский агроуниверситет. Каждый день – сногсшибательные новости.  а разница с нулями исчезла, растворилась в бухгалтерских бумагах, в которых любая проверка запутается, так искусно их ведет его друг – главный бухгалтер, у которого за несколько месяцев  построился приличный особняк.
    Вот распродали целый мехдвор – всякие-такие тракторы, косилки, машины, нужные для изучения студентам, будущим инженерам - механизаторам. А нужны ли механизмы, в самом деле? Что, комбайнов, косилок да тракторов  студенты у себя в сёлах не видали? Не лучше ли продать-списать за ненадобностью? Тем более, можно купить в Париже мини-печку да выпекать собственные батоны-багеты. Недаром же ректор пару-тройку раз смотался во Францию с личной переводчицей за такой блестящей и крайне необходимой для агроуниверситета покупкой. А разница с нулями исчезла, растворилась в бухгалтерских бумагах, в которых любая проверка запутается, так искусно их ведет его друг – главный бухгалтер, у которого за несколько месяцев  построился приличный особняк. Все эти разговоры-суждения целыми днями обсуждались на кафедрах, слухи и сплетни блуждали по длинным коридорам вуза.
    Когда всё, что можно, продали, а страсть наживы только возросла, в дело пошли банковские махинации с бюджетной зарплатой сотрудников. Заработную плату не выдавали вовремя, а «крутили в банке». Банки легко и с удовольствием превратились в пособников воровства и беспредела мелких князьков-работодателей. Задержки заработной платы нагло спирали на Москву, на правительство, а сами переводили бюджетные средства в коммерческие банки и навар делили на своих, включая и банковских умельцев. Это и называлось «крутить деньги в банке», причем сроки невыплат зарплаты зависели от наглости ректоров и их главбухов.
    Сельскохозяйственный ректор Шевченко и главбух Алтухов превзошли всех. Дошли до того, что не только задерживали зарплату, но и перешли на частичную её выплату. Так, три месяца подряд мне оплачивали сначала 60 %, а затем 40 % заработной платы, ничего не объясняя и не обещая в будущем. Причем, чем меньше сошка, тем больше с неё урывали. И только тут, когда в карман залезли к каждому сотруднику, у людей проснулась активность и они обратились в суд. Судебное дело закрутилось.
    Ну, суд да дело у нас долгие, поэтому надо и мне быть активнее, искать выход. Я нашла два выхода. Первый – согласилась перейти на заведование библиографическим отделом в областную библиотеку, потому что её дирекция не решалась так явно обманывать сотрудников и крошечные библиотечные зарплаты оплачивала полностью и вовремя. Карточные каталоги областной библиотеки ужасали меня замызганной ветхостью и устаревшими рубриками, да и сама библиотека дышала шестидесятыми годами, когда было построено её здание на площади Ленина. У меня было ощущение, что время остановилось в этой библиотеке навсегда.
И все-таки по переводу с 8 января 1997 года я вошла в стоячую воду этого заведения.

    Второй выход – согласилась выйти замуж за Виктора Александровича Топоркова и с 26 апреля 1997 года официально стала его женой.
К сожалению, оба решения оказались выходом в тупик.
С Виктором Александровичем мы были знакомы довольно давно и в основном общались в качестве любителей оперы. В Воронеже есть академический оперный театр с хорошим репертуаром, есть хорошие музыкальные учебные заведения, поэтому мне очень хотелось бывать на оперных спектаклях.
У мамы после громкой музыки начинались мигрени, и она не могла из-за этого быть моей спутницей, а ни одну из соседок-ровесниц мне не удалось уговорить сходить в оперу. Они одинаково удивленно таращились на меня, одинаково мотали головами и приводили одинаковые аргументы – им неинтересно, хотя ни разу в своей жизни в опере не были, ведь есть дела поважнее – семья, дача, деревня, деньги и т.д., а мне-то, безмужней и бездетной, разумеется, делать нечего, вот и маюсь оперной дурью.
Мы с мамой ехидно прозвали соседок кадушками – за их одинаково малый рост с объемистыми животиками и короткими ножками и за эту несдвигаемость. Одним словом, воронежские кадушки отказались ходить со мной в оперу, а одной поздним вечером возвращаться на нашу опасную окраину мне было страшно.

     Вот Виктор Александрович меня и выручал – провожал после оперных спектаклей до самого дома и по дороге даже выслушивал моё мнение без споров, а любезно соглашаясь со всем, что я наплету. Однажды речь зашла об итальянской опере, и Виктор Александрович сказал, что, если я выйду за него замуж, то мы послушаем оперу в Милане в Ла Скала. Я попыталась обратить в шутку его слова, но встретилась с умоляющим взглядом тускло-старческих глаз. Виктор Александрович считал себя одиноким, хотя был окружен семьями трех взрослых дочерей. Мне он сказал, что ему шестьдесят три года и ему хочется иметь верную жену до самой кончины. А поездка в Италию слишком дорогостояща, чтобы ехать со знакомой, а не с женой. К тому же нас неоднократно видели в театре вместе, и мэр Воронежа Цапин заинтересовался, с кем рядом его сотрудник и давний друг, а представлять меня как знакомую Виктору Александровичу стыдно в его-то возрасте, и так уже разговоры пошли среди сослуживцев. И, если я откажусь, то не только в Ла Скала не попаду, но и в воронежскую оперу он больше со мной не пойдет.
      Виктор Александрович действительно работал главным специалистом в администрации города, и я давно заметила, как он тщеславен, что, впрочем, характерно для чиновников со стажем. Его возраст меня пугал, он был старше не только меня на двадцать четыре года, но и моей мамы на три года.
Правда, выглядел намного моложе своего возраста, тщательно следил за собой и своим здоровьем. Его первая жена умерла от рака. По образованию Виктор Александрович был агроном и неоднократно хвастал дачными урожаями, зазывая меня на дачу.
      Проблемы с проживанием на окраине и плохим транспортом меня угнетали. Поездка в центр на работу занимала более часа в переполненном транспорте, затем рабочий день на ногах и обессиленное возвращение домой – вот и всё моё существование. Я обещала подумать.   
       Мама была категорически против, потому что уже познакомилась с Виктором Александровичем, поговорила с ним и сделала вывод, что он неумный, чванливый и лживый человек. Единственное мне оправдательное объяснение, что он внешне похож на моего дедушку, поэтому я и клюнула на него. «Но ведь это только внешнее сходство, а ему далеко до нашего благородного деда,- убеждала меня мама. - Ему рабская сила на даче нужна, а не ты с оперой». - В этом я с мамой соглашалась, потому что своими глазами видела густые крапивные заросли под старыми больными
яблонями у хвастливого агронома на даче. Что-то его дружная семья не помогала бороться с многолетними крапивными кореньями, а была занята собственными участками. Мама была права, я с ней соглашалась и тянула время с решительным ответом в надежде на еще один театральный сезон.

     Одним из театральных потрясений стала для меня премьера оперы А.П.Бородина «Князь Игорь» в Воронеже. Постановка получилась отличная, яркая, с великолепным мощным хоровым исполнением, с впечатляющими женскими ариями Кончаковны и Ярославны, с незабываемым балетным составом театра, художественным
руководителем которого была Набиля Валитова.
В Воронеже есть хорошее хореографическое училище, поэтому балеты в театре особенно хороши. Но мы с Виктором Александровичем предпочитали оперу. С удовольствием слушали «Царскую невесту» Н.А.Римского-Корсакова, «Травиату» Дж. Верди, «Евгения Онегина» П.И.Чайковского.
    И вот, когда я вынужденно пришла к неправильному решению с работой, так же решилась и на брак. Летнее проживание на близкой к городу даче мужа не освободило меня от городского транспорта, потому что к тому времени Виктор Александрович продал свою машину из-за нелюбви к вождению, и мы добирались до центра опять в
переполненном до отказа автобусе. Вечера и выходные были посвящены прополке и поливке огорода, выслушиванию семейных историй.
     Мне было жаль маму, оставшуюся в одиночестве на окраине, и я предложила найти вариант обмена маминой квартиры на двухкомнатную в центре. Такое было возможно, но требовалась доплата. Виктор Александрович согласился на доплату, пообещал нам
помочь, и мы начали поиск вариантов. Нашли подходящий  – двушка на пятом без балкона, но зато в самом центре у детского сквера на улице Чайковского, требовалась доплата в пять тысяч долларов и срочно, время на раздумье – неделя.
Через неделю Виктор Александрович отказал нам и объяснил, что мы с мамой не стоим таких больших денег. Мама засмеялась и сказала, что это он не стоит нас. А я, по своему обыкновению, слов его не забыла и не простила. Нет так нет, никто не умер, повторяла я свою присказку, но в душе знала, что наш брак-дружба дал трещину. Со временем всё очевиднее оказались как скаредность и недальновидность мужа, так и мое нежелание прощать их.
    И всё-таки ради справедливости надо сказать, что муж страстно любил меня. Его нежная, постоянно сдерживаемая страсть иногда обжигала, вызывая во мне печальную любовь к нему. Огромная разница в двадцать четыре года с каждым прожитым вместе годом разрасталась в непреодолимую физиологическую пропасть. И тем сильнее, страстнее и глубже становилась его любовь ко мне.


      Глава 5. Коробочки и террористки

      Жизнь в Воронеже ощущалась тревожнее с каждым днем. В Чечне шла война. Мстительные чеченки избрали наш город для террористических актов.
Однажды утром я уезжала от мамы на работу, а через десять минут на этой остановке прозвучал взрыв, убита молодая женщина и несколько человек ранены. Что мы пережили, трудно описать.
      Сентябрьским вечером я приехала с дачи к маме и принимала душ, в этот момент кто-то затарабанил в дверь квартиры, раздались звонки и грохот бегущих в подъезде людей, тревожные сильные голоса: «Выходите немедленно, эвакуация дома!» Я завернула в полотенце мокрую голову, набросила халатик, помогла маме собрать документы в пакет и кое-как одеться под грохот и беготню в подъезде, громкие тревожные голоса. Мы вышли в сапожках на босу ногу, в плащах, я с замотанной в полотенце головой, прижимая пакет с документами и ведя под руку трясущуюся маму.
В нескольких шагах от подъезда нас встретила толпа галдящих соседей и бегающих солдат и милиционеров. Дом окружали, а нас теснили в сосновую рощу метрах в двадцати от двора. Наш дом имел местное прозвище - «трамвай», потому что состоял из трех вплотную примыкающих друг к другу девятиэтажек - №273, 275 и 277 по улице 45-й стрелковой дивизии возле гормолзавода, то есть на самой западной окраине Воронежа. Чтобы его окружить, эвакуировать всех жителей и проверить на заложенную бомбу, о которой сообщили по телефону в милицию, потребовалось бы много времени позднего сентябрьского вечера. Вот почему к дому была срочно брошена ближайшая войсковая часть и вся районная милиция. Эвакуация прошла быстро и организованно, солдаты и милиционеры без устали носились по лестничным площадкам, выкрикивая «соберите документы, ценные вещи, оставьте свет включенным, не закрывайте двери квартир». Жители быстро подчинились и выполнили все условия.
     Мы стояли в роще, наблюдая, как солдаты и милиция с собаками обходят лестничные площадки, спускаются в подвал, бегут на чердак каждого подъезда, а подъездов-то двенадцать. Дом длинной линией светился в темноте окошками, все тревожно переговаривались, перезванивались и понимали, что скорее всего дело затянется надолго, если не на всю ночь. Вскоре к трассе стали подъезжать пустые городские автобусы - это подключились и позаботились городские власти, прибывшие к нам на место происшествия. Милиционеры предложили жителям занять в них места, чтобы провести время до утра в автобусах, а не стоя в роще. Чувствовалось всеобщее напряжение, потому что пока ничего не нашли, но поиски продолжались – угроза взрыва оставалась. Мы с мамой и соседями сидели в автобусе до часа ночи. Потом удалось поймать такси, которые стали подъезжать, чтобы вывезти желающих. Мы уехали на дачу и в третьем часу добрались. Даже почувствовав себя в безопасности, всё еще дрожали, рассказывая о происшедшем, и до утра уже все вместе не спали.
   Утром мы с мужем уехали на работу, а мама осталась на даче. Виктор Александрович узнал у себя в мэрии подробности и перезвонил мне: бомбу не нашли, но длинный дом-«трамвай» оставили под наблюдением, реальная угроза всё еще есть, слишком объект для теракта подходящий.
    Мама осталась на даче на неделю, и всю неделю Виктор Александрович повторял свою шутку, что только благодаря чеченским террористам удалось заманить тёщу на огород. Ну, нет худа без добра – дома на окраинах стали приводить в порядок: жэки наглухо забивали подвалы и чердаки, обошли все подъезды. Жители стали собирать деньги на устройство прочных металлических дверей с кодовыми замками, и началась их установка.
     А пока наши активные жители, пережившие эвакуацию, организовали вечернее и ночное дежурство у подъездов, чтобы не пропустить чужих в свой дом. Я уехала с дачи, стала жить с мамой и ходила на ночные дежурства по графику. Виктор Александрович один раз приехал на проверку и убедился: мы с ним вместе постояли на посту у ночного костерка с дежурными соседями из остальных подъездов, зорко наблюдая, чтобы кто-нибудь чужой не прошмыгнул в наши пенаты. Мы уже со многими соседями познакомились за те ночные дежурства, пока не поставили металлические двери и пока не угасла опасность.
     Следствие по звонку о бомбе продолжалось несколько месяцев. Телефонные террористы были пойманы. Ими оказались воронежские молодчики из соседних дворов, это они стояли вместе с нами в сосновой роще и ухмылялись, видя, как тряслись жители и бегали солдаты с милицией. Нам, жителям, разослали письма с предложением вменить пойманным телефонным террористам материальный и моральный ущерб от их преступных действий. Нам с мамой было не до хождений по судам, обе болели – у мамы обострились головные боли, стали дрожать руки, а я тяжело переболела бронхитом после ночи с мокрой головой в полотенце.
     Шло следствие и по взрыву на остановке. Вот тут действительно были уличены и арестованы молодые чеченки-террористки.

     Через несколько месяцев в один из весенних дней по нашей областной библиотеке прозвучала тревога: нам сообщили, что начинается эвакуация читателей и сотрудников. И хотя я видела, как быстро по этажам и залам разошлись военнослужащие и даже в нашем зале каталогов появилась служебная собака, чтобы обнюхать шкафы, паники и большой тревоги у меня не возникло. Что-то показалось мне учебным, а не действительным. И, хотя я никому ничего не сказала, а тщательно выполняла все распоряжения, проверив все подвластные мне помещения и отправив читателей и сотрудников, сама спокойно вышла вместе с дирекцией самой последней и убежденной, что тревога окажется ложной, а не действительной. Так и оказалось. Но чеченская война продолжалась, и всё было возможно. И люди по-разному реагировали на опасность. Были сотрудники, первыми рванувшими из библиотеки, не дожидаясь вывода из нее читателей. Они потом оправдывались своими детьми. А мне-то, бездетной, своей жизни, конечно, не жалко. Возможно, и так. Просто я уже поняла, что панике не поддаюсь.
     А бездетностью меня кололи беспощадно, много раз и не жалея. Еще в первые дни моего пребывания в областной библиотеке я случайно услышала разговор обо мне. Кто-то громко возмущался: «Тут люди не знают, чем детей накормить, а она пришла, провоняла весь отдел своими французскими духами, да на эти деньги можно месяц прожить...» Другой голос: «Ей-то что, бездетной, что твои дети голодают. Пришла на чужое место и командует, как у себя в особняке». Ну, про особняк и чужое место – это бабские сплетни, а про бездетность и французские духи – это правда.
     Я, как ни стараюсь скромно себя вести и выглядеть, не могу отказать себе в удовольствии иметь дорогие французские духи. Это моя слабость. За мной всегда въётся шлейф изысканных духов. Пришлось купить дешевую туалетную воду, поставить её на полочку на видном месте в отделе, вроде бы ею душусь, а сама потихоньку по утрам за ушком мои любимые – французские. И совесть меня не мучила. Дорогие и тонкие духи – обычная женская слабость, не более. Духи ведь не для кого-нибудь, а для меня лично, потому что их запах меня успокаивает.
      А спокойствие мне требовалось ежедневно, потому что рабочая обстановка меня не устраивала. Всё, что было в моей компетенции заведующей отделом, я потихоньку налаживала. Но не всё в зале каталогов зависело от меня, потому что карточные каталоги вел другой отдел, отдел каталогизации, а убедить их заведующую поменять устаревшие рубрики на современные оказалось невозможно. Я опять столкнулась с гоголевской Коробочкой воронежского разлива. Те же бессмысленные светлые глазки и беспросветная тупая убежденность, что ведь печатных таблиц, изданных в Москве, не поступало, так зачем же спешить. Редактировать рубрики, отражать в алфавитно-предметном указателе новые термины оказалось непосильной задачей для библиотечных каталогизаторов. Замызганные ящики их вполне устраивали, ведь не они встречались с недоумевающими читателями, а мы – сотрудники библиографии, ежедневно дежурящие в зале каталогов и пытающиеся помочь читателям найти нужную информацию.
     Улучшить ситуацию не помогло и обращение к дирекции. Реакция была странной: на еженедельном понедельничном совещании заведующих отделами директриса большую часть времени стала посвящать рассуждениям о библиотечных традициях, о заслугах старых библиотекарей и их нелегком многолетнем труде, который не уважают некоторые новоявленные, понятия не имеющие о многолетних заслугах коллег и незыблемых традициях славной библиотеки. Адресат директорской велеречивости прямо не назывался, но все понимали, что это обо мне и со своим уставом в чужой монастырь мне нечего соваться. Удушье охватывало меня не раз в этой атмосфере, ну, и как тут без французских духов обойтись?!
      Парировала я незаслуженные обвинения от дирекции в своем стиле – внешне спокойно и убедительно-наглядно: написала заметку о ветеране-библиографе Нелли Анатольевне Смоленской, сидевшей напротив моего стола ежедневно. Заметку отнесла в редакцию газеты «Берег», тогда она располагалась на левом берегу, и её быстро опубликовали 21 февраля 1997 года под названием «Четверть века неустанного поиска». Я писала, что Н.А.Смоленская прослужила в областной библиотеке 30 лет, четверть века – главным библиографом, её знания универсальны, как у всякого опытного библиографа. Но когда блестящая эрудиция сочетается с мягкостью и тактом, то получается тот великолепный сплав истинной интеллигентности, который отличает настоящих библиотекарей и библиографов. Именно такие скромные, тонкие, тихоголосые женщины создают определенную ауру в библиотеке, они не работают, а служат. Как в храме. Как в театре.
     Отклик дирекции был ожидаемо отрицательный. Первое, что мне высказали в кабинете директора: что за самодеятельность? Как я осмелилась понести собственную заметку, не согласовав с дирекцией её содержание?! К тому же есть ученый секретарь, по образованию – журналист, так ей и писать, а не каждому вновь пришедшему филологу изливаться. Кроме того, в библиотеке, кроме ваших любимых библиографов, есть и другие достойные ветераны. На моё недоумение, что же ученый секретарь-журналист за многие годы о них не написал, дирекция недовольно ответствовала, что дел у неё хватает и без газетных публикаций.
    Зато библиотечные ветераны неожиданно поддержали меня. В благодарность за наши дружеские беседы с ними к майскому Дню библиотекарей я написала новую заметку и с невинной улыбкой отнесла её в дирекцию и ученому секретарю на согласование. Вот тут зажегся зелёный свет, и заметка «Из когорты профессионалов» была опубликована в областной газете «Коммуна» 27 мая 1997 года.
Стоит ли говорить, какой живой отклик она имела у коллег.
Директорские намеки на иногородних, не уважающих традиций и ветеранов, на время стихли.


     Глава 6.  Библиотечные страданья

     В самом конце девяностых в Воронеже стали открываться один за одним новые учебные заведения: колледжи и вузы росли, как грибы, порой не имея хорошей материальной базы, включая учебную библиотеку. Студенты бросились в поисках учебной литературы в областную библиотеку. Резко возросло количество читателей в зале каталогов, так же лавиной на нас, дежурных библиографов, хлынули запросы. Пара-тройка рассохшихся и переполненных ящиков с карточками по экономике передавалась читателями из рук в руки, они буквально рвали их, перехватывая и выстраиваясь в очередь к заветному ящичку. Постоянный дежурный библиограф Яков Осипович Демидов регулировал ребячьи схватки, умело и ласково направляя  к картотеке статей, чтобы хоть как-то утолить их информационный голод. Но если
требовались только шифры для учебников, то тут мы не могли быстро помочь не по своей вине.
     В зале каталогов стоял всего один компьютер с электронным каталогом, в котором второй дежурный библиограф искал новые поступления по запросам читателей. К сожалению, предоставить свободный доступ к электронному каталогу мы не могли, потому что сами справлялись с поиском профессиональнее - и точнее, и быстрее читателей, и всё равно за спиной стоял читательский хвост до середины зала. Насущная потребность в увеличении компьютеров была очевидной всем, кроме директрисы, ни разу не поднявшейся в зал каталогов. На мои просьбы об увеличении
машин, она раздраженно махала рукой: «Работайте лучше!»
Причин её поведения было несколько: возросшее количество читателей ей и так было хорошо известно, так как запись в библиотеку сделали платной и она то и дело лично пересчитывала и контролировала прибыль, а уж какие там проблемы у библиографов в зале каталогов, так пусть их заведующая и побегает, благо что худая-быстроногая, а тут у самой здоровья нет из-за избыточного веса. К тому же истинным призванием нашей директрисы была не столько административная, сколько хозяйственная деятельность. Ей бы и сосредоточиться на ней в качестве завхоза, и цены бы не было такой рачительной хозяйке, но, к сожалению, амбиции вынесли её на директорство с
его полномочиями. Вот тут-то и пошел перекос в сторону личной выгоды в духе девяностых годов.
     Все усилия дирекции были направлены на создание и работу коммерческого отдела библиотеки, благо что новое законодательство это позволяло. В библиотеке под этот отдел было отведено хорошее помещение на первом этаже, прилично отремонтировано и снабжено новейшей техникой с доступом в интернет.
Информационные услуги сделали платными. В отделе работали молодые сотрудницы, включая двух директорских дочек. Оплата их труда была выше библиотечных ставок. Да и ладно бы, но…
Но самые сложные тематические справки они направляли в наш бесплатный отдел библиографии, и нам приходилось искать и диктовать информацию, потому что у нас при единственном старом компьютере даже простейшего принтера не было. Противоречия нарастали. Наконец нам дали новый компьютер с принтером, и мы смогли распечатывать найденную библиографами информацию в виде списка литературы с нужными библиотечными шифрами. Мы тут же наделали десятки
распечаток-файлов по часто запрашиваемым темам и вопросам, этим разгрузили зал каталогов.  К тому же мы бесплатно предоставляли информацию, за которую читателям приходилось платить в коммерческом информационном центре, то есть наш отдел стал конкурировать -  и не в пользу центра.
     Опишу такой случай, чему сама свидетель. Я дежурила у электронного каталога и на запрос читательницы выполнила тематический список в 39 найденных источников. Читательница тепло поблагодарила, глянув на мой бейджик, и довольная ушла. Через некоторе время меня пригласили в дирекцию и задали вопрос: как я искала литературу по такой-то теме. Я объяснила. Оказалось, читательница сначала обратилась с этой темой в информационный центр, где ей предоставили платную информацию. Но не полную, а всего в количестве 13 источников. Больше не нашли. А мы ей указали бесплатно 39 книг, причем наиболее точных по теме и в два раза быстрее. Ну, что тут скажешь на обвинительный тон директрисы. Я начала объяснение со слов о квалификации библиографов, и, пользуясь случаем, стала убеждать дирекцию платить нашим молодым рядовым библиографам не менее девятого разряда, а не держать их годами на 7-8 разряде, потому что их квалификация значительно выше рядовых библиотекарей, а тем более новеньких девочек из информцентра, но меня долго слушать не стали и опять, раздраженно взмахнув рукой, отпустили восвояси.
     Вскоре меня пригласили в дирекцию и предложили нашему отделу перейти к платным тематическим справкам. На мое возражение о праве читателя на бесплатное библиографическое обслуживание последовал ответ: «Время такое...» Ну, пришлось подчиниться. Но тут опять начались сложности: наш отдел библиографии и зал каталогов находится на третьем этаже возле больших читальных залов, а касса за платные услуги – на первом этаже, и читателям приходилось спускаться на первый этаж, чтоб оплатить, потом подниматься к нам с чеком на третий этаж за списком литературы. Не всем это нравилось. Кассовый аппарат в нашем отделе библиографии дирекция не захотела ставить, ведь тогда пришлось бы дополнительно доплачивать к нашей зарплате часть прибыли за платные услуги, а и так нахлебников на прибыль хватало. Коммерческий отдел увеличивался на глазах, а хотя бы одну дополнительную ставку библиографа в наш отдел упорно не давали годами. Дирекция предполагала просто улучшить качество платных информационных услуг за наш счет, тем самым прикрывая библиографическую беспомощность дочкиных подружек. Информационный центр был рад отказаться от библиографического обслуживания и всё более переходил на выполнение ксерокопий и оформительских работ по студенческим дипломам, платному набору текста. Почему нет, ведь и быстро, и прибыльно, и головки не заняты умственными усилиями.
      А мы всё распечатывали и распечатывали списки новейшей литературы, включая и собственную электронную базу статей из периодики, которую начали вести по наиболее популярным темам, и всё пухли папки со списками, и всё быстрее и качественнее мы выполняли свою библиографическую работу. Без доплат и премий. На стареньких компьютерах и принтерах. Новые нам не давали, а спускали в наш отдел уже хорошо послужившую технику из любимого отдела комплектования или дирекции.
     И тут нам помогла Москва. Правительство решило создать информационные правовые центры по всей стране. Такой центр предложили открыть в нашем отделе. Как я обрадовалась! Ведь это означает отличное снабжение новейшими компьютерами и качественными принтерами, выход в интернет! И независимо от капризов дирекции нам обязаны их поставить!
Спасибо, Москва!
   Мы активно решали проблему с помещением и с радостью сдвигали стеллажи, перемещали тысячи книг, чтобы освободить комнату под правовой центр. После ремонта туда поставили три новейших компьютера и хороший принтер, а мы начали освоение правовых баз данных и выполнение библиографических справок по ним. Кроме многочисленных будущих юристов, к нам потянулись читатели пожилого возраста, прослышав о бесплатных консультациях юриста-профессионала, дежурившего в нашем правовом центре. Наша работа приобрела дополнительный смысл и гуманную окраску. Атмосфера в нашем отделе складывалась с каждым годом более дружественная.
               

      Глава 7.  Котловановцы

      Жлобы и жлобихи – так называют воронежцев. В последние годы, во времена несуразных памятничков и ошибок градостроительства, наивный памятник – стул для лечения жлобства - появился на улице в Воронеже.
Жужжащее слово жлоб мне никогда не нравилось, хотя оно сочно, грубо передает суть. А суть-то есть! Жлоб – это особый тип людей, для которого характерна непомерная скупость себе в ущерб, недальновидность, гребет под себя бездумно, жадно, вот вроде бы разбогател, а глянь – всё и потерял, начинай сначала копить, потому что уроков и опыта жлоб не признает, ни свои и ни чужие ошибки его ничему не учат, он сам всё на свете знает и авторитетов нет для жлоба, ведь он – самый умный. Недаром потомок хазар.
       И все-таки я буду избегать неприятное мне слово, а заменю-ка его на слово «котловановцы», то есть те воронежские жлобы, что жили в советские и постсоветские времена. А дореволюционные воронежцы пусть воронежцами и пребывают. К ним у меня претензий нет. Котловановцев же я видела воочию и хорошо изучила этот тип.
Почему котловановцы? От слова котлован. Так называется роман Андрея Платонова - «Котлован». Андрей Платонов – воронежский уроженец. Описал в романе бравое строительство котлована в стиле бодрого марша тридцатых годов. Зачем был нужен котлован, вопросов не задавали –  «время такое». Рой-строй, не рассуждай! Нам, избранным котловановцам, лучше знать, а ты рой давай!
     Так вот, наша дирекция – типичные котловановцы, хазарки воронежской расцветки. И, хотя дирекция представлялась мне в виде трехголового чудовища, тупого, упёртого и безжалостного, все-таки эти три головы носили собственные имена, поэтому мне придется их назвать:  Савельева, Нененкова и Шметкова. Имен-отчеств не удержала моя память.
Но в дальнейшем рассказе я буду обращаться и к незабвенным гоголевским образам. От библиотечных дам просто приятных известия о моих неприятностях поступали к дамам приятным во всех отношениях. О, сколько приятных минут, а то и часов, доставляли мои неприятности упомянутым дамам! Библиотечными Коробочками наших дам приятных во всех отношениях не назовешь по той простой причине, что они делали неприятности другим не в силу одной тупости, а сознательно, вполне отдавая себе отчет в своих преднамеренных кознях.
    Так случилось с одной командировкой – единственной зарубежной в истории этой библиотеки на то время  - в Германию. Из Москвы, из министерства культуры поступило задание ответить на объемную и сложную анкету о развитии информационного обслуживания читателей с предоставлением собственных предполагаемых планов и возможностей, причем ответы и планы должны быть развернутыми, творческими. Задание передали мне. Директор в это время благополучно ушла в отпуск.  Заместительница директора отправила ответы с моим именем как автора, указав необходимые данные обо мне, заведующей библиографическим отделом. Через несколько дней пришло официальное письмо, что ответы и планы-предложения оказались интересными и значительными, поэтому меня включили в состав группы библиотекарей из России, едущих в библиотеки Германии для ознакомления с их опытом в деле информационного обслуживания. Мне позвонила московский координатор поездки с уточнением паспортных данных загранпаспорта и сообщила, что поездка будет в Мюнхен.
     И тут вернулась из отпуска директор Савельева, сразу вставшая на дыбы и мгновенно решившая, что я никуда не поеду, много чести. А как отказать министерству? Да очень просто: позвонила, сообщила, что я заболела и поэтому поехать в командировку отказалась. К тому же Савельева на этом не успокоилась, а сообразила, как лично ей выгоднее использовать такую возможность. В информационном центре работала девушка, окончившая университет по английской филологии и взявшаяся бескорыстно обучать директорскую дочку английскому языку. Младшая незамужняя директорская дочка искала заграничного мужа, желательно богатого американца, и эти занятия английским ей были крайне необходимы, ведь она-то английской филологии не обучалась. А тут зарубежная командировка подвернулась кстати: она и будет платой за дочкино обучение английскому, - решила наша директор – дама, приятная во всех отношениях.
Оставалось решить этот вопрос со мной как можно более хитро, чтобы я ни о чем не догадалась вовремя. Она вызвала меня и сообщила елейным голосом, что в Мюнхен поедет библиотечный специалист, свободно владеющий английским, потому что для поездки в Германию – это необходимое условие  и требование министерства культуры. Всё подавалось мне как факт. И девица, не более года проработавшая в библиотеке, благополучно улетела в Мюнхен.
     Да всё бы ладно, если бы девица действительно была заинтересована работой в библиотеке и в дальнейшем стала развивать информационное обслуживание наших читателей. Я её абсолютно не знала. Её уровень проявился только в момент её отчета о командировке на совещании в дирекции перед заведующими отделами. Она восторженно рассказала, как тепло их приняли немецкие коллеги, как показывали не только прекрасные читальные залы, но и «водили вглубь», как выразилась командировочная. Мы поняли из этого, что показывали все специализированные отделы библиотеки, знакомили со структурой библиотек и функциями отделов. Восторженный голос лепетал о таких необыкновенных окнах и стеллажах, что просто сказка. Особый восторг у девицы вызвали библиотечные растения, с таким вкусом украшавшие немецкие библиотеки. А также бесплатные ксероксы – новенькие и совершенно бесплатно и самостоятельно предоставленные счастливым посетителям немецких библиотек: сам свободно подходишь и сам бесплатно делаешь ксерокопию, представляете!? Рассказа об информационном обслуживании читателей мы не услышали, даже по наводящим вопросам заведующих.
     К тому же ничего не подозревающая девица на вопрос, на каком языке общались, недоуменно воскликнула, что на русском, разумеется, ведь всё было организовано безупречно: и переводчики, и экскурсоводы, и всякая обслуга – никаких проблем.
    И вот тут только, после этого «отчета о командировке», я задумалась и поняла, что дело не чисто. Хорошо, что у меня остался телефон координатора. Я позвонила по нему в Москву. Мне хотелось узнать, правда ли, что необходимым условием поездки было свободное владение английским. Любезный голос сразу задал мне вопрос, как я себя чувствую, выздоровела? И сожаление, что из-за моей болезни мне не удалось поехать с ними в Мюнхен. Я удивленно ответила, что, к счастью, все лето не болела,  и сожалею, что мне не удалось съездить, еще больше приятной собеседницы. Да как же, в свою очередь недоумевала она, нам звонила ваша директор и лично сказала, что вы отказались от командировки, потому что тяжело заболели.
Вот так и раскрылась очередная каверза против меня. А вышеупомянутая девица вскоре уволилась из библиотеки, выполнив свою функцию. Дочка нашей директрисы съездила в США по приглашению предполагаемого жениха, но вернулась ни с чем – не понравился. Она продолжила поиски жениха в Европе, нашла итальянца на Сардинии, вышла за него благополучно замуж, так что все хорошо кончилось для всех, не правда ли?

      Глава 8. Личные страдания и Хреновской конезавод

      И всё-таки личные страданья меня задевали больше, чем рабочие неприятности в библиотеке. В августе 1998 года случился так называемый черный вторник, когда рухнул финансовый рынок России и многие потеряли свои сбережения.
Банки сгорели, как спички. Виктор Александрович потерял всё, что имел, по его словам. Но сколько и где, я никогда не узнала ни до, ни после. Муж никогда не говорил мне о своих финансах. Ходил черный, раздраженный, с такой кислой миной, что никакие мои уговоры не помогали. В ответ он говорил, что потерял не только деньги, но и смысл жизни. Когда я говорила, что смысл жизни не надо сводить к деньгам, он вскипал и раздраженно возражал, что я рассуждаю, как нищая, потому что денег у меня никогда не было и я не знаю их ценности. Мрачнел с каждым днем, а в октябре мне сказал, что раз жизнь для него кончена, то и бояться смерти нечего, поэтому он решился на тяжелую операцию. У него была большая простата, уже давно требовалась операция, но он тянул и откладывал, боялся потерять жизнь. А теперь ему всё равно, поэтому пусть будет как будет.
     В конце октября 1998 года неожиданно ударил тридцатиградусный мороз.
Снега в Воронеже не появилось, пыль заледенела, всё помертвело. В эти же дни мужу была сделана операция – удалена простата. Со дня операции и все последующие две недели я практически безотлучно находилась в его палате.
Эта операция опасна не только сама по себе, но особенно тяжел послеоперационный уход в течение первых десяти дней, когда больной привязан к трубке и капельница становится регулятором последующего здоровья и даже жизни. Вот почему так важен уход медсестер в это время, и им платили. Заплатили, разумеется, и за уход Виктора Александровича.
     После операции Виктора Александровича привезли в палату в сознании, с капельницей и на моих глазах уложили в постель. Его синие губы почти беззвучно шептали: «Я умираю, не уходи, не уходи...». Разумеется, я осталась. Не раз подходила медсестра, регулировала капельницу, наполняла  физраствором из банки. К вечеру пришла другая медсестра и сразу спросила меня, останусь ли я на ночь. Я ответила, что если можно, то останусь. Медсестра обрадовалась и откровенно сказала, что не только можно, но и нужно. Она объяснила мне, что у Виктора Александровича была настолько широкая простата, что задета большая поверхность, кровит сильно и необходимо как можно более сильной струей смывать безостановочно, иначе… ну, от этого зависит здоровье в будущем. А следить за капельницей – дело простое и крайне важное, с ним родственники справляются, если пожелают. Муж умоляюще смотрел на меня старческими мутными глазками и держал мою руку слабыми пальцами, синие губы и синие кончики его ногтей внушали мне жуткую тревогу. Я не сомкнула глаз всю ночь, сидя на стуле под капельницей и подливая физраствор. Спать я не хотела даже под утро, таково было психическое напряжение. У меня это случается в поездах: спит весь вагон, а я одна не сплю – не хочется. Ни в одном глазу. Главное, что бессонница меня не раздражает, она какая-то сухая, то есть сухие зоркие глаза, активно работает мозг, никакого дискомфорта я не испытываю.
      Так случилось и в больнице. Бессонная ночь, потом обычный день в больничной палате с моей задачей – следить за струйкой капельницы и успокаивать мужа. И к вечеру я не чувствовала особой усталости и по собственной инициативе осталась еще на одну ночь.
    Так и прошло десять дней и ночей. Иногда взрослые дочери Люда и Галя не могли оставаться на день у постели отца, тогда я оставалась на сутки, но ни на один час мы не оставляли Виктора Александровича без нашего присмотра. Через десять дней сняли капельницу, и муж стал понемногу вставать и пытался ходить. Ночные дежурства больше не требовались, зато еще три-четыре дня были чрезвычайно тяжелы – мы помогали больному ходить, поддерживали его физически. Кроме того, успокоительные уколы отменили, поэтому всё раздражение больного выливалось на нас. Требовалась психологическая поддержка, уговоры.
     В Воронеже стояли жуткие тридцатиградусные морозы. Я моталась между больницей и домом на маршрутках-холодных пазиках, но пока не болела, собрала всю волю в кулак, и мой организм мне помогал. После выписки мы с мужем переехали к маме. Он был слишком слаб, чтобы оставаться в своей холодной сталинке у цирка, где центральное отопление еле давали и комнатная температура в морозы достигала не более 15 градусов, требовались электрические обогреватели дополнительно.
А у нас в маленькой квартирке на окраине всегда горячие батареи и меньше двадцати градусов не бывает – комфорт и уход ему обеспечен, - решил муж.
Я не возражала. Сжалилась над болящим стариком и мама, хотя ей пришлось
спать на раскладушке в кухне.
     С ноября 1998 по апрель 1999 года мы ютились в нашей однушке. Зима для нас с мамой прошла ужасно в тяжелом присутствии выздоравливающего. Виктору Александровичу дали долгий больничный и, боясь морозной зимы, он всё время проводил в квартирке. Его длинные, подробные воспоминания маме пришлось выслушивать целыми днями. К сожалению, речь Викуши, как я звала мужа, не отличалась своеобразием, а представляла из себя такую унылую канцелярщину, что даже занимательные  события в его пересказе становились удручающе скучными. Бедная моя мама к вечеру, когда я возвращалась с работы, на мой традиционный вопрос: «Ну, как вы тут?» только закатывала глаза и удрученно качала головой, а ничего вокруг не замечающий, кроме себя, муж радостно докладывал, что день прошел удачно и «обсудили много вопросов».
     Мама мне шептала при случае: «У него нет чувства юмора, отсутствует абсолютно. Он даже не понимает его, не реагирует. Уж не говоря, чтоб самому пошутить. Это патология какая-то...» . Мама была убеждена, что юмор, играющий такую важную роль в нашей с ней жизни, так спасающий нас в трудных ситуациях, понимают все люди без исключения, а тут как раз мой старый муж – исключение. Мы с мамой всегда были смешливы, ироничны, могли подкалывать необидно. Еще с ясиноватских времен, выписывая многие годы «Литературную газету», начинали читать её с последней страницы – юморной.
     Чтобы избавить маму от суконного языка старого зятя и его заунывных рассуждений о потерянном смысле жизни, я подсунула Викуше небольшую повесть Андрея Платонова «Котлован» со словами, что, вот, мол, воронежский писатель как раз о смысле жизни в ней и писал. Эту повесть мы с мамой прочитали в прошлом году и стали иногда даже перебрасываться  платоновскими словечками. Так, мама заботливо спрашивала меня в холодное утро, а не забыла ли я надеть под юбку «цветочные штаны».
    Вечером меня встретил недовольный муж:
- Что ты мне подсунула ? Какая-то дребедень ни о чем… тоже мне писатель, наворотил, а смысла нет. Мужики у него непонятные, разговоры ведут черт знает о чем…- всё более раздражался Викуша.
- А стиль, а язык собственный, платоновский…- начала было я.
- Вот я и говорю, вывороченный язык какой-то, - сердито проговорил Викуша и брезгливо отодвинул книжку.
Мама сделала мне знак помолчать и заговорила просто и понятно об оладьях на ужин. На этом наша литературная беседа с мужем о смысле жизни и творчестве Андрея Платонова закончилась и более никогда не возобновлялась. А мама рассказала потом, что Викуша читал «Котлован» не более часа, потом фыркал и перелистывал остальное мельком, а, отшвырнув презрительно книжку, сказал маме, что вот сам он написал гораздо лучше и обстоятельней о своем совхозе и начал хвастаться, какой его книга имела успех, и советовал маме её обязательно прочитать, ведь его книга есть даже в областной библиотеке. Ну, и разумеется, клюнул меня за то, что я не познакомила свою мать с его настоящей книгой.
    На другой же день я принесла «настоящую» книгу Виктора Александровича Топоркова для мамы. Ею оказалась тоненькая брошюра семидесятых годов о совхозе « Михайловский », где директором совхоза он и работал с 1963 по 1975 год. Написана брошюра с помощью журналиста суконным языком в стиле газетных передовиц и с добавлением множества цифр-показателей передового производства. Даже там, где рассказано о строительстве жилья в деревнях, стиль не изменился и не стал более человечным. Так неудачно подано хорошее и большое дело, которым занимался Виктор Александрович, что нам с мамой стало жаль его и мы стали хвалить его книгу, а главное – его самого. Наконец-то наш Виктор Александрович расцвел и самодовольно повторял, что вот его книга – настоящая, не то, что у этого писателишки Платонова. Мы же упирали больше на то, что не столько книга его хороша, сколько дела у Виктора Александровича были настоящие, которыми можно гордиться, ведь это при его непосредственном руководстве в совхозе построили новую школу и дом культуры, провели водопровод, асфальтировали улицы и строили дома, а главное – выращивали тысячи тонн сахарной свёклы. И высокие награды он получил заслуженно.
    В апреле мы с мужем наконец-то съехали на дачу. При расставании Викуша тепло благодарил маму за теплую зиму, за теплый уход за ним, за теплый приём его воспоминаний... Он нашел только один эпитет, но искренно был благодарен маме. А мне каялся, что только теперь понял, какие мы чудесные, простые и добрые, настоящие русские женщины. На что я не удержалась: «которые не стоят и пяти тысяч долларов».
    Жизнь продолжалась. Мы работали на своих рабочих местах – я в библиотеке, муж в мэрии, ездили в центр в переполненных автобусах или на появившихся маршрутках, вечерами и в выходные – пололи-поливали дачный огород, так как Викуша не представлял жизнь на даче без огорода, вернее,  сводил жизнь на даче к огороду. Даже прогулки на близкий Дон были крайне редки. После финансового краха о поездке в Италию никто не упоминал. Отпуск – на огороде. Покупки дорогостоящих вещей – под запретом, потому что муж поднимал назидательно указательный палец и произносил: «Я учу младшую дочь!» Почему младшая дочь должна непременно учиться на платном обучении сначала в юридическом техникуме, потом на самом дорогом юридическом факультете университета, он не мог объяснить. Старшие три умные дочери выучились бесплатно, на престижных факультетах, работают на престижных должностях. В семье не без урода. Младшая - тупенькая, самовлюблённая и разбалованная, хотела иметь всё самое лучшее без всяких на то оснований. Виктор Александрович ей потакал во всём, оправдывая обычной для котловановцев фразой «Время такое!»
Мне дополнительно подсыпал соль на рану: «У тебя нет детей, ты не можешь понять, что такое дочь!» Вверх взлетал кривой палец и дребезжащий голос.

     Прошел грустный 1999 год. Открытие памятника Пушкину в Воронеже возле оперного театра мы ожидали с нетерпением, но лично меня памятник разочаровал: вызолоченный полукорпус поэта вызвал жалость, словно от живого Пушкина отрезали такую важную для него часть. Словом, грустный год получился.

     В январе 2000 года мама упала ранним утром у себя в квартире и сломала правую руку в плече. Гипс было невозможно наложить, только тугая повязка, неудобная и не спасающая от боли. Мамины страдания только начинались. Я жила с мамой и помогала ей, чем могла.

     Новый век начался с юбилеев друзей Виктора Александровича и его самого – семидесятилетних юбилеев. Застолья, тосты, подарки, юбилейные речи  и … старые жены, взрослые дети. Мне не всегда бывало комфортно на приёмах. Точнее – всегда было некомфортно. Юбилей мужа был организован им в три приёма – для сослуживцев в ресторане, для друзей тоже, для семьи – на даче. Я только что переболела воспалением лёгких, но мужественно выдерживала апрельские юбилейные дни. В своё время Виктор Александрович руководил сельским хозяйством всей Воронежской области, был крупным чиновником Росагропрома, руководителем овощепрома, поэтому поздравлений получал к юбилеям большое количество.
Ему есть чем гордиться, он много сделал для родного края.

     В конце мая 2000 года мы на пять дней съездили в Москву. Остановились у вдовы старшего брата Викуши, посетили хоромы племянников – новых русских. На меня богатая жизнь произвела хорошее впечатление, я умею радоваться успехам других людей. Богатые племянники пригласили нас на Кипр, где у них был бизнес: они что-то строили. Виктор Александрович пообещал, что мы навестим их на Кипре в скором времени. Виктор Александрович, может быть, пытался добиться помощи влиятельных, по его словам, племянников в судебном деле, которое разворачивалось против воронежского коммерческого банка, где сгорели его деньги. О своих разговорах с племянниками он мне не рассказывал. Но мне показалось, что помощи он не добился, потому что мы быстро покинули столицу, и муж мой мрачнел с каждым днем молча, ничего не объясняя. Хорошо хоть, что удалось побродить по Третьяковке, а в музее имени Пушкина мой усталый муж еле оторвал меня от импрессионистов.
     На чем основано, чем годами поддерживается и неизбывно остается мнение о собственной значимости, дорастающей до безграничного эгоцентризма котловановцев, мне непонятно до сих пор. Вероятно, это что-то генетическое, присущее хазарам всех времен, а особенно советским и пост-советским котловановцам, а мне недоступное в силу чужеродности им.
К сожалению, мой муж и его семейство оказались как раз котловановцами.
     Лето. И отпуск, и начало осени прошли всё так же:  в метаниях и жарких поездках в городском транспорте между дачей, маминой квартирой на окраине и работой в центре.  Лето на даче – в огородном труде с мрачнеющим с каждым днем мужем. Судебный процесс против банка оказался не в пользу потерпевших вкладчиков, вероятно. В подробности меня не посвящали. На мои вопросы просто не отвечали. Разумеется, ни на Кипр, ни в Италию мы так никогда и не попали. Все обещания мужа испарялись, как дождинки на солнце, оставляя радужный свет у меня в душе от моих наивных мечтаний о путешествиях.
      В декабре 2000 года  – новый удар. Команда мэра Цапина, в которой состоял муж, потерпела поражение на выборах. Вскоре многих разогнали из городской администрации. Меньше всех пострадал бывший мэр Цапин – ему дали должность заместителя губернатора. Мужа моего проводили на пенсию, ведь ему уже семьдесят лет. Такие важные изменения Виктор Александрович переносил очень тяжело: сразу согнулся, помрачнел еще больше и стал ходить шаркающей походкой не только дома, но и по улице. И всё-таки оставался по-прежнему красивым человеком. Старел красиво. Его густые волнистые волосы с проседью обрамляли почти гладкий выпуклый лоб. Безукоризненный овал лица, отличные зубы, на которые он не жалел ни денег, ни внимания хотя редко появлялись в скупых улыбках, оставляли всегда  свежим его дыхание. Когда-то Виктора Александровича называли самым красивым мужчиной Воронежской области, и в семьдесят лет его красота не исчезла, а словно приобрела серебристый оттенок. Холеный  старик привлекал внимание еще многих женщин. Но только близкие знали, как они безразличны ему и как от недовольства жизненными обстоятельствами заметно тускнели его глаза. Его раздражение частенько выливалось на меня, любимую жену. На кого же еще?
               
    Ох, лучше перейду к приятным воспоминаниям. Уже не вспомнить, как правильно называлось в те времена это предприятие, но суть - это место, где разводили лошадей издавна, лет двести. Прекрасное место в Бобровском районе, в ста километрах от Воронежа.
    В  июне 2001 года мы поехали туда с сотрудниками городской администрации, как действующими, так и бывшими. Мой муж взял и меня с собой, ведь такая роскошная поездка ему ничего не стоила – бесплатная, полезная экскурсия. Я радостно наготовила вкусных бутербродов и термосы с чаем, предполагался пикничок.
   Мои обтягивающие джинсы муж счел слишком вызывающими, он одобрил шелковое платье, длиной до середины икры и с глухим воротничком, темно-зелёное в мелкий беленький горошек, недавно купленное. Но не учел, что шелк коварен, как женщина. Это в помещении я выглядела скромно в итальянском наряде, но стоило появиться в нем при солнечном освещении, как солнечные лучи нагло проникали сквозь тончайшую ткань и вырисовывали все мои прелести. В этом и была задумка итальянских модельеров, о которой я, разумеется, сразу догадалась, но коварно не предупредила старого мужа. Раз в джинсах нельзя, а в платье можно, то я покорно согласилась. Правда, под длинный подол пришлось обуть кожаные босоножки на высоком каблуке, но это уже мелочи.

      Итак, началась поездка на Хреновской конезавод в чудный солнечный июньский день 2001 года. Каменные усадебные ворота, широкая въездная аллея.
Усадьба богатого конезаводчика 18 века – таково моё впечатление, яркое, волнующее при встрече с подлинной историей. Я замерла от счастливого входа в мой любимый восемнадцатый век, уже не обращая никакого внимания на взгляды котловановских дам, клубившихся вокруг меня.
В глубине длинной аллеи желтели подлинные старинные здания – правление, службы, конюшни – все выдержаны в одном стиле, ничто не резало глаз новостроем, сплошное жилярди. В правлении – небольшой музей с прекрасными фотографиями лошадей. Экскурсовод рассказала нам историю Хреновского конезавода. Не буду ее пересказывать, это можно прочитать в интернете.
      Мы вышли на широкую травяную площадь, в центре которой стоял памятник знаменитому жеребцу-производителю во весь его лошадиный рост. От жеребца пошла известная порода орловских рысаков.
Орловские рысаки – это смесь голландской мощной и ровной рыси с изяществом арабских скакунов. Один изгиб шеи чего стоит. Характер  у орловцев – не подарок, а про особо вредных говорят, что это «густой тип орловца». Я себя такой же чувствую – серой в яблоках, густой.
      Потом посмотрели, как на ипподроме разминают лошадей, как послушно и с удовольствием подчиняются умные животные негромким командам тренеров. Никакой суеты, многословия, обычный летний день, когда человек и лошадь рядом, и чувствуют себя прекрасно, и не считают разминку работой, а просто жизнью.
     Мы пошли к конюшням, стоявшим полукругом. Во внутреннем дворе гуляли лошади. Часть лошадей находилась в стойлах. У каждой лошади – собственное жильё с именной табличкой. У меня сохранилась фотография, на которой Виктор Александрович у денника с табличкой Нафталин-Пропись. Эту фотографию я оставила у себя, посмеиваясь над тем, что непонятно, к кому относится это имя – то ли к лошади, то ли к мужу, которому оно подходило.
- Смотри, про нас написано,- смеялась я от души, указывая на табличку, я – Пропись, ты – Нафталин. Муж моего юмора не понял и при разводе забрал другие фотографии, которые счел более удачными, а семь неудачных великодушно оставил мне. Вот сейчас и смотрю на них, вспоминая солнечный июньский день.
     Потом мы поехали на речку Битюг, манящую прохладой в жару. Пикник прошел на берегу Битюга, и разгоряченные коньячком великовозрастные дамы бросились в быстрые воды, визжа от холода и восторга. Они так яростно махали нам руками, зазывая к себе, что я не выдержала и отошла подальше от мелководья, по которому бродила, боялась, как бы не затащили меня силком в платье. Купаться в холоднючем Битюге я не стала, а уж Виктор Александрович тем более. Он сделал несколько снимков на мой фотоаппарат и сидел в тени, наблюдая за резвящимися полуголыми дамами. Мне же недовольно бурчал, что я вырядилась слишком вызывающе – насквозь меня видно.
     Вечером я делилась с ним своими восторгами от поездки на природу и предложила уехать в маленький городок, наподобие прелестного Боброва, или в деревню, купить там маленький домик и жить тихо и скромно, как живут пенсионеры в полной гармонии с природой. На вопрос, где я буду работать в деревне, ответила, что хотела бы не работать, а просто жить.
Виктор Александрович поразился, как просто жить, не работая? Ведь мне всего сорок восемь лет, еще семь лет до пенсии, так за чей счет я буду просто жить?
 - Ну, маминой и твоей пенсии нам хватит на троих для скромной жизни при огороде, - наивно ответствовала я. Виктор Александрович захлебнулся от возмущения и разразился долгими рассуждениями о моих никудышных мозгах и таком же воспитании и образовании.
- Что ты будешь делать в деревне? - настойчиво повторял он, и я не выдержала и ответила искренно, что хотела бы писать акварели и стихи.
 - Что?!- Виктор Александрович потерял дар речи, а потом возмущенно выдохнул: Только этого позора мне не хватало! Жена – чокнутая поэтесса! Ты соображаешь, как я буду выглядеть перед …- он не договорил, перед кем ему будет стыдно за жену-поэтессу. А я замолчала. Не только на остаток вечера, а надолго. Оскорбленная до глубины души, я просто замолчала.

    Весь октябрь и половину ноября Виктор Александрович провел, как обычно, в кардиологическом санатории в Воронежской области. Я жила с мамой. Вернувшись, он позвонил и сказал, чтобы я завтра пришла на работу с паспортом, зачем, он скажет позже. В мой обеденный перерыв Виктор Александрович зашел за мной в библиотеку и скороговоркой: «Пошли в загс, нам надо развестись.» На моё «почему?» - твердо и упрямо, выделяя голосом каждое слово: «Мне так надо.» Ну, раз надо, хорошо, пошли. Ленинский ЗАГС находился недалеко, зашли и заполнили бланк-заявление о разводе. Виктор Александрович молчал, а я тем более.  На вопрос служащей о причине развода отвечал Виктор Александрович: несходство характеров.
Пожилая служащая назначила дату развода – 15 января 2002 года, на что Виктор Александрович недовольно заметил, а нельзя ли побыстрее, но служащая сказала, что положено не менее двух месяцев для раздумий. Недовольный и раздраженный, Виктор Александрович ушел, ничего мне не объяснив толком, лишь заметил с кислой гримасой, что я слишком легко и быстро согласилась на развод.
     После работы я уехала к маме и сообщила ей о предстоящем разводе. Мама так обрадовалась, что стала тут же не утешать меня, а поздравлять. Мы вместе пришли к выводу, что я ничего не теряю, собственно, ибо немного и приобрела. Пожалуй, только печальный опыт брака-дружбы. И свобода мне не помешает.
       У Виктора Александровича были собственные причины для развода, о которых он много не распространялся, ну и не надо. Побледнев до синевы, он смотрел, как я легко подписала пункт развода, что не имею к мужу никаких материальных претензий. А я их действительно не имела никогда, так как считала, что его деньги и собственность принадлежат только ему, и это вполне справедливо, ведь он женился на нищей библиотекарше, так нищей от него и уйду.
      Виктор Александрович стал жить с семьёй своей третьей дочери Гали.
Его внучка пошла в первый класс гимназии, находящейся через опасное многополосное шоссе, поэтому он был при деле – провожал и встречал внучку Дашу. Хорошее занятие для пенсионера, заметил он мне горько.
Как я себя чувствовала, он не интересовался.
     С момента развода 15 января 2002 года мои личные страдания кончились окончательно: я была свободна официально. Мы с мамой отпраздновали этот день - так весело и вкусно мы уже давно не лакомились любимым тортом со взбитыми сливками. Как будто пережили самую трудную пору нашей жизни – зимнюю, неприютную -  и вот начинается новая жизнь – и светлее, и веселее, ведь середина зимы прошла, солнце на мороз, а день к весне клонится. Мы чувствовали себя на подъёме, радовались январскому денечку с неярким солнышком и щебетали, как объевшиеся синички. Много ли нам надо!
     Как оказалось, развод и разлуку со мной Виктор Александрович переносил плохо, часто звонил то мне, то маме с жалобами на  несправедливую жизнь. Мы утешали его по-котловановски: «Время такое!»
На его жалобные просьбы я согласилась на денёк в июле приехать на дачу, но категорически отказалась собирать колорадских жуков на его любимой картошке и полоть помидоры: уже не жена. В сентябре согласилась вместе провести, как обычно, день города, погулять, поговорить, сфотографироваться на память. Потом в ноябре мы сходили с ним на премьеру в оперу.

     Здоровье мамы ухудшалось, она старела как-то подозрительно быстро и таяла на глазах. Я записала её на приём к невропатологу в нашу участковую поликлинику, и через два или три месяца мы наконец-то попали с ней к специалисту. Невропатолог поставила маме диагноз: болезнь Паркинсона, назначила лечение, выписала рецепты, посоветовала оформлять документы на инвалидность. Вот этим я и занималась до конца года: привозила на такси врачей на дом для обследования, ходила на приемы в собес и на медицинские комиссии - втэк, чтобы оформить все нужные бумаги для получения инвалидности и пенсии по ней. Тяжелые коридорные очереди мама не вынесла бы. Я задыхалась, но терпела.
    За это время и наслушалась про лечение болезни Паркинсона. Мне посоветовали обратиться в специализированный психоневрологический диспансер для консультации у молодой, но очень сведущей докторши.Я привезла её к нам домой, она посмотрела маму, её лекарства и, поговорив откровенно со мной и мамой о наших материальных возможностях, всё-таки посоветовала сменить лекарства на более качественные иностранные аналоги, разумеется, стоящие дороже в десять раз. Доктор сказала мне, что от наших отечественных препаратов больные года за два превращаются в растения. Я ужаснулась такой участи для мамы, испугалась и, разумеется, согласилась на все расходы, лишь бы мамин мозг не пострадал и она жила бы жизнью пусть инвалида, но в полном сознании. Доктор выписала новые рецепты. В декабре 2002 года маме дали первую группу инвалидности бессрочно, с заключением службы медико-социальной экспертизы: нуждается в постоянном постороннем уходе. Я жила с мамой и делала всё, что было в моих силах.
    Через год, в декабре 2003, мы дружно отметили мамино 70-летие: на наш любимый торт со взбитыми сливками пригласили соседку Свету, а бывший зять Виктор Александрович по-свойски явился без приглашения, но с букетиком красных гвоздик.


                Глава 9. Библиотечный детектив 2003 года

      В 2003 году Воронеж был объявлен столицей празднования Дней славянской культуры и письменности. И от библиотеки потребовали значительного участия.
     Наш отдел запланировал подготовить и выпустить библиографический указатель по славянству, то есть указатель литературы о славянстве, на тот момент имеющейся в фонде Воронежской областной библиотеки.
     С главным библиографом Антониной Васильевной Тугай мы сначала составили список книг по теме из фонда нашей библиотеки. Потом стали просматривать книги, чтобы составить краткие аннотации к ним, и пришли к выводу, что есть книги настолько интересные, что даже цитаты из них сами по себе представляют информационную ценность. Мы решили расширить рамки нашей работы и составить не просто аннотированный список литературы, а ввести в него выдержки и цитаты из первоисточников. Ничего нового мы не изобретали, ведь совсем недавно вышел библиографический указатель подобной формы в Москве, он есть и в нашем фонде, я его приметила за большую информационную ценность и с удовольствием прочитала, к тому же он был по истории.
     Вот его-то мы и взяли за образец, хотя понимали, что намного увеличиваем и усложняем свою работу. Мы с энтузиазмом взялись за дело, искали самые ценные и яркие куски текста, делали выписки, закладки, обсуждали найденное вместе, составляли расширенные аннотации. Текст указателя вырос до восьмидесяти страниц. Мы набрали и распечатали его, прочитали сами и остались довольны. И я понесла наш труд ученому секретарю Шметковой, даме настолько приятной во всех отношениях, что носила она кличку серого кардинала. Многие понимали, что это она направляла гнев или милость недалекой дирекции в нужном направлении.
Ученый секретарь подобного указателя в глаза не видела, возмутилась нашей самодеятельностью и понеслась в дирекцию для принятия мер.
Меня вызвали в кабинет директора, и я, предвидя тяжелый разговор, прихватила с собой московский образец, укрыв его в папочку.
Две приятные дамы поочередно принялись кусать ядовитыми голосами за очередную мою самодеятельность, упрекая невозможной формой и объемом указателя, правильно составить который у меня не хватило умишки.
Дав им возможность излить на меня свой яд, я не перебивала, не оправдывалась, а смотрела на них с участием и понятливо кивала головкой.
- Ничего страшного не случилось, мы просто перестарались, и сделать из большого текста маленький проще простого, если вы пожелаете, - успокоила я приятных дам своим тихим голоском.- А что касается формы, то ничего нового я не придумала, никакой самодеятельности не приготовила, а просто взяла за образец московский указатель такой же формы, вышедший в прошлом году в уважаемом мной издательстве «Книга».
    И я вытащила из папочки моё заранее припасённое противоядие  – московский указатель. С невинными глазками я положила столичную библиографическую новинку перед дамами, приятными во всех отношениях, и полюбовалась с минуту их гримасками. Нет, только Гоголю под силу описать эту игру глаз, смену мгновенных выражений от победительных до слегка удивленных, от удивленных до нарастающего возмущения, от возмущения до гнева с красными пятнами и перехваченным дыханием  на лицах дам, приятных во всех отношениях, а я не берусь. Молчание затянулось, добавить мне было нечего. Остался взмах пухлой дамской ручкой – прочь с глаз!
     Наш библиографический указатель был издан в полном объёме и в количестве пятидесяти экземпляров. И появился он как раз вовремя – накануне празднования Дней славянской культуры и письменности. И ни одного исправления не потребовалось в нем, а только появилось в выходных данных дополнительно к нашим с А.В.Тугай именам имя ученого секретаря Шметковой. Вот и вся история.
     Ну, это я так считала. Не всё коту масленица. Месть за мое победное самовольство была приготовлена в декабре. В библиотеке работал новый отдел компьютеризации, которым заведовал молодой, упитанный Миша с еврейской фамилией, которые никак не запоминаются. Воронежский ж…, простите, котловановец решил поднажиться за счет библиотеки, наивный, и выбрал в качестве жертвы блондинку, то есть меня, то есть наш компьютер, стоящий в правовом центре. Собственно, весь компьютер ему был не нужен, а потребовалась всего лишь какая-то важная деталька. Умелец Миша организовал нам зависание и под видом помощи поковырялся в машине, после чего эта деталька с проводочком осталась на столе рядом с машиной, но компьютер заработал, а для нас – это главное. Библиотека работала до восьми вечера, посетителей было мало, дежурным библиографом оставалась Лена. На следующее утро компьютер уже не работал. Вызвали Мишу, который сразу сказал, что исчезла важная деталь, без которой машина работать не будет, а превратилась в хлам, годный только для списания, и ушел в дирекцию жаловаться.
Началась директорская истерика: я была вызвана на ковер и услышала, что нанесла библиотеке непоправимый ущерб в несколько тысяч, то есть в стоимость компьютера, и за это поплачусь, то есть расплачусь из своей зарплаты, потому что в отделе бардак, а мои сотрудники – безголовые тупицы, а, может, и воры, и руководитель я никакой, безалаберный, от которого и не такого можно дождаться… и т.д. Речь директрисы была долгой и выразительной, но не убедила меня.
     Я пришла в отдел и потихоньку начала собственное расследование.
 Уборщицей на нашем участке работала старушка, очень старательная и добрая, мы не раз с ней разговаривали о её семейных обстоятельствах, которые вынудили её работать так тяжело в её-то возрасте. Убирала она наши помещения очень хорошо, старалась, как могла, но получалось у неё медленнее, чем у других уборщиц помоложе, вот иногда она и задерживалась до нашего прихода и поэтому мы её хорошо знали.
Я решила поговорить с ней, может, она чего заметила утром. По идее, сегодня она еще не должна знать о краже, поэтому чем раньше я прийду, тем лучше. Увидев меня так рано, наша старушка сразу подошла поговорить. Я не стала её пугать пропажей и завела обычный разговор про здоровье и внучку. Она же в свою очередь спросила, что ж я-то так рано сегодня появилась. Я пожаловалась, что работа такая… Вот иногда надо пораньше одной поработать, чтоб не мешали вокруг. Да-да, - подхватила уборщица, - понимаю, что работа ваша умственная, помех не любит, вот и ваш инженер вчера раненько забегал, в командировку, говорит, с утра ему ехать.
Я напряглась и потихоньку подвела старушку к рассказу про вчерашнее утро. Других ранних командировочных она-то не видела, да и этого видела-то мельком, залетел-покрутился да и вышел, она как раз закончила эту комнату убирать. Инженером, по её описанию, оказался упитанный Миша.
    Теперь, когда я нашла подозреваемого, а в глубине души я уже знала, что именно он – виновник нашего происшествия, мне нужны были дополнительные доказательства. Во-первых, хотя бы узнать, как эта важная дорогостоящая деталь называется правильно. Спрашивать в нашем отделе компьютеризации я не стала, а пошла в компьютерный бутик, где расспрашивала так наивно и беспомощно, как настоящая блондинка, которой я, безусловно, и являюсь, причем я - натуральная блондинка во всех смыслах.
Мои описания пропавшей детали с проводочком, которая почему-то оказалась рядом с машиной, вызвали у продавца искренний смех и желание разобраться в такой сложнейшей, по словам блондинки, ситуации, и он охотно принялся объяснять мне, что и как можно переместить из машины, чтобы она и работала, и деталь была под рукой вовне, а, как она называется,  даже написал на листочке крупными печатными буквами с цифрами. Специально для блондинки. К тому же, по словам продавца, деталь должна находиться всегда внутри машины, а не вовне, и никаким ремонтом не объяснить её перемещение наружу. А если деталь пропала, то её нетрудно заменить и даже любезно предложил купить эту деталь тут же у него и распечатал мне счет. Вот тут я вскрикнула и просто упала, как и положено впечатлительной блондинке. Деталь стоила несколько рублей, а не тысяч, как уверял всех умный Миша.
     Моя головка блондинки заработала еще активнее. Теперь мне нужны доказательства, что пропала именно эта деталь. В нашем компьютерном отделе работал и другой молодой компьютерщик Женя, у которого я наивно и расспросила про эту детальку, показав бумажку с печатными буквами и утаив счет из бутика. Оказалось, что всё правильно, об этой пропавшей детали и идет речь, подтвердил мне Женя.
    Ну вот, картинка преступления сложилась, дело успешно расследовано, недаром я столько детективов прочитала. Ах, мне бы еще научиться их писать, как Агата Кристи.
    Моя головка блондинки продолжала соображать уже в другом направлении. Если это просто провокация дирекции с участием Миши  против меня лично, то идти к директрисе с моими фактами пока не стоит, а лучше подождать, как будут развиваться события. Но есть и другая возможность, то есть другой мотив преступления: а вдруг Миша – обычный воришка, который пользуется беспомощным незнанием пожилых женщин-директрис и выдает им ложную информацию о стоимости компьютерной техники, разумеется, с умыслом как-то нажиться на этом ему лично. А я просто попалась ему под руку в очередной махинации.
В любом случае, пока без этого компьютера отдел обойдется и читатели не пострадают, мне лучше подождать развития событий.
События развивались стремительнее, чем я ожидала. Назавтра поутру раздался звонок секретаря и она пригласила меня к себе расписаться в приказе.
- Вот ознакомьтесь с приказом и распишитесь здесь, - сказала молоденькая секретарша. Я прочитала приказ № 472 от 22.12.2003, в котором было сказано о моей халатности, приведшей к крупному материальному ущербу для библиотеки, в силу чего меня освобождают от занимаемой должности заведующей отделом и переводят на должность главного библиографа 12 разряда. Я пересказываю суть, а не точную формулировку приказа. Жаль, что я не сделала тут же его ксерокопию, а просто молча расписалась и ушла.
    Ну вот, значит, события развиваются по первому варианту и лично против меня. Приказ - тому неоспоримое доказательство. Теперь осталось подождать, во сколько мне лично обойдется эта пропажа, интересно, какую стоимость мне вменят и как это будет выглядеть по документам. О том, что потеряла должность, я нисколько не сожалела, а, наоборот, обрадовалась, ведь не придется более лично знаться с дирекцией, привыкшей общаться только со средним звеном – заведующими отделами в количестве пятнадцати человек. А видеть лицемерие, уже дошедшее до подлости по отношению ко мне, разумеется, неприятно.
Они не понимали, что с моим-то нулевым честолюбием меня хоть в богадельню простой чтицей сошли, я и там найду смысл и пользу от своего невеликого труда. Ни должности, ни звания меня не занимали никогда, а уж о разнице в библиотечной зарплате смешно и сожалеть.
    Я спокойно сообщила о своем перемещении на должность главного библиографа пораженным сотрудникам отдела и успокоила их, что никто из них не пострадает. А поскольку, пока новой заведующей нет, то мы продолжим под моим руководством спокойно работать и, главное, - готовиться к новогоднему библиотечному празднику с коллективным застольем и самодеятельностью, ведь жизнь продолжается и новый год наступает несмотря на наши неприятности.
     На новогодний библиотечный праздник мы нарядились, приготовили отдельский вкусный стол в большом читальном зале, где собрались все двести с лишним сотрудников библиотеки, и дружно разместились за столом в ожидании традиционного новогоднего приветствия дирекции, а уж потом нашего общего концерта и застолья.
     Дирекция зашла в зал последней в расширенном составе, и нам представили нашего гостя из управления культуры, который сначала поздравил наш замечательный коллектив с новым годом, пожелал новых трудовых успехов и продолжил, что особая заслуга в наших достижениях принадлежит директору библиотеки Савельевой, которая, к сожалению, нас покидает и уходит на заслуженный отдых, а посему награждается...
Чем и как награждается, я, ошеломленная, не расслышала и опомнилась только, когда управленец радостным голосом сказал, что новым директором библиотеки назначается её верный заместитель Людмила Михайловна Смирнова, уже много лет проработавшая рядом с опытным руководителем и которая продолжит славные традиции нашей библиотеки. Голос управленца всё радостнее возвышался, и нам ничего не оставалось, как разразиться приветственными аплодисментами в адрес нового руководства. Уже опомнившись, я сопровождала их искренней радостной улыбкой. Да, такого новогоднего подарка я не ожидала. Потом мы сфоторграфировались отделом у нашего праздничного стола в русском стиле и спели на самодеятельном концерте вместе с доморощенной «Веркой-сердючкой» её   жизнерадостную песенку «Всё будет хорошо».
     Не рой яму другому, сам в неё попадешь. Забыли библиотечные котловановцы эту народную мудрость. Выскребали яму под меня, а сами угодили в котлован. Но, если вы думаете, что милостиво на меня свалилась высшая справедливость, то глубоко ошибаетесь. Я тут совсем ни при чем, как и высшие силы небесные. Всё прозаичнее – финансы подвели под монастырь нашу директрису. Потеряла контроль над своей жадностью, сочла себя деловой и неприкасаемой. Как мы узнали позже, финансовыми делами библиотеки уже давно интересовались какие-то там соответствующие органы, и фактов накопилось достаточно. Поплатилась своей должностью не только директор библиотеки, но и главный бухгалтер, и заведующий отделом компьютеризации умный Миша.
Этим и закончился памятный 2003-й год.

      Едва наступил новый год, в первый же рабочий день новая директриса вызвала меня в кабинет и сообщила, что недоразумение с нашим компьютером благополучно завершилось и она переводит меня на прежнюю должность заведующей с 4 января 2004 года, с чем и поздравляет.
- Поздравлять не с чем,- сказала я в ответ, - я бы предпочла работать главным библиографом, так что советую вам искать новую заведующую.
- Нет, вы нам нужны именно в этой должности в этом отделе,- упорствовала новая директриса. Приказ был издан, меня опять перевели на должность заведующей. В моей трудовой книжке остались записи с номерами приказов об этих событиях, так что замести следы окончательно у дирекции не получилось. Хорошо, что в наше трудовое время велись такие важные документы, как трудовые книжки – по ним я восстанавливаю хронологию событий нашей жизни, когда пишу эти записки. Эта детективная история коварного и злого умысла против меня документально подтверждена двумя приказами с разницей в 13 дней.
 
  Глава 10. Знакомство с Аленом Д.

    Новый, 2005-й, год начался с удивления: я впервые встретила новый год без температуры и простуды. Мы с мамой встречали новый год вдвоём – пышным покупным тортом и символическим бокалом российского шампанского под телевизор. Мама пожелала мне не падать духом, потому как она уверена, что именно в этом году мне встретится мой желанный. Мы посмеялись, ибо никого на горизонте и близко не было, а уж тем более желанного.
      Зато мечтать в новогоднюю ночь положено, вот мы и стали обсуждать со смехом, какого «желанного» желали бы видеть моим избранником: бездетного, лет пятидесяти, не богатого, а доброго и симпатичного, с домиком у реки или моря. Таким критериям как раз подходил только один кандидат, известный мне, - принц Альберт из Монако. Мы ему и пожелали заочно удачного нового года, посмеялись от души.
      А через несколько дней в почтовом ящике у нас обнаружилось сразу три письма из французского брачного агентства. Мы с мамой прочитали полученные предложения и разочаровались: три старика с кучей взрослых детей. Как будто сговорились французские старцы искать себе подруг по несчастью. Словно хотели свои беды повесить на крепкие плечи добрых русских женщин, считая, что этим и осчастливят их, бедных. Ну нет, фигушки, никакая Франция мне не нужна при таких условиях.
       Я даже не ответила в агентство. И вдруг предложения с анкетами кандидатов повалили одно за другим: каждую неделю в нашей почте по два-три письма из Франции. Мы с мамой, смеясь, комментировали их и безжалостно отбрасывали – не нужны нам старики с проблемными деточками, наплодили, пусть сами с ними разбираются.
     Прошла зима – без болезней, уже и хорошо. Прошла весна – без огородов, а только с телефонными приглашениями Викуши, от которых я отказывалась с чистой совестью. Пришли десятка три предложений французских старцев, обремененных семьями, - забракованы нами без всякого сочувствия. Пришло лето, отпуска, я запланировала август – хотела от воронежской жары уехать на север к Белому морю.
      И в самом конце июля пришло сообщение из агентства с анкетой: Ален Дием, бездетный, 52 года, работает в детском центре профсоюза полицейских Эльзаса, инвалид. С фотографии на анкете робко смотрел седой симпатичный человек с доброй улыбкой. Нам с мамой он понравился. Клетчатая рабочая рубашка и скромная должность ясно говорили, что он – не принц, а вот с инвалидностью было пока неясно, и я написала в агентство письмо для Алена с просьбой рассказать о себе более подробно.
     Через неделю раздался вечерний звонок телефона. Звонил Ален, благодарил за мой выбор и согласился ответить на вопросы. Сухой голос без модуляций был так странен, не естественен, что я подумала, что нас кто-то подслушивает. Я сразу спросила о здоровье, а потом об инвалидности. Ален ответил, что у него хорошее здоровье, а инвалидность – по глухоте, потому что он – глухой с рождения. Глухота частичная: на правое ухо – сто процентов, на левое – шестьдесят, поэтому кое-что он слышит. Он долго и непонятно объяснял что-то об отце и матери. И потом сказал, что приглашает меня познакомиться с ним в декабре – на католическое Рождество, и что он вышлет мне авиабилеты до Страсбурга.
Я обещала подумать.
 - Да что тут думать,- сразу после звонка загорелась мама, - он нам подходит по всем параметрам, я чувствую, что это – твой человек, пусть глухой. Работает, значит, руки-ноги есть, голова соображает, раз понимает даже твой французский несмотря на глухоту, а голос странный, так от глухоты и странный. Инвалидность по глухоте - при том, что он работает и может даже разговаривать по телефону – это не так уж и страшно,- убеждала меня мама. И, смеясь, добавила, что и хорошо, что глухой, - не услышит твои ошибки. И еще совсем молодой мальчик! Её мечта о моем будущем французском муже обрела имя – Ален. Как Ален Делон, твой любимый красавчик, приговаривала она.
     Ален звонил каждый вечер в одно и то же время и говорил одни и те же фразы, так что я постепенно привыкла к его некрасивому голосу и перенесла отпуск на декабрь. В интернете начиталась- насмотрелась на сказочное католическое Рождество в Эльзасе и ждала его с нетерпеньем. С билетами Ален разобрался просто: мы согласовали даты – с 18 декабря 2005 по 15 января 2006 года – и Ален выслал заранее авиабилеты туда-обратно заказным письмом. Визу в Москве я получила по его приглашению и билетам без проблем в один день.
     Мама осталась под присмотром соседки, а я окунулась в зимнее небо.
В то время летал прямой рейс Москва-Страсбург, и Ален встретил меня в аэропорту Страсбурга, маленьком, изящно-уютном. Снега не было. Серый денёк и серый старый город украшены огнями Рождества. Ален мне показался маленьким и усталым, а я ему – большой и чересчур красивой, он даже испугался, как он мне позже признался, что я тут же разочаруюсь в нем и сразу улечу назад. Мы пообедали без вина в каком-то скромном ресторанчике и покатили в Муссей.
    Дорога сначала шла широким шоссе среди ухоженных полей и виноградников. А потом незаметно вошла в горы – невысокие, лесистые, зелёные, но глухие. Потом с каждым километром дорога становилась уже, вот мы уже виляем на таких крутых узких поворотах, что дух захватывает, и я притихла в страхе.
 - Ну куда меня черт занёс, ужасная дорога, – ругалась я про себя. Ален сосредоточенно и неспешно ехал, о чем-то задумавшись, но совершенно спокойно и привычно выруливал из поворота в поворот. Я тряслась от страха в течение часа горной дороги.
     На пороге стоял огромный рыжий пёс и вилял таким широким и сильным хвостом, что задевал стену узкого коридорчика с громким стуком. Его влажные вишнёвые глаза неотрывно и любовно смотрели на хозяина. Ален положил руку на громадный лоб собаки-философа и слегка отпихнул, давая мне место войти в прихожую. Пёс медленно сдвинулся вбок и недовольно заворчал на меня. Ален обхватил его голову, закрывая пасть собаки одной рукой, а второй втягивая меня в узкий проход. Я осторожно бочком вошла и прижалась к стене. Дверь освободилась, и Ален, выталкивая собаку впереди себя, молча вышел и закрыл за собой дверь.
- Ну, еще и громадная собака, - зло проворчала я в абсолютной тишине, уже учуяв сильный собачий дух. - Или я, или собака… Продолжить мысль не смогла, потому что онемела. В большой комнате посредине стоял огромный полированный стол почти черного цвета. Прямо передо мной темнел полировкой сервант эпохи 60-х годов, а в углу такой же книжный шкаф.
 «Шёртпобери-шёртпобери, куда я попала ,- проговорила я со злыми слезами в голосе. - Да-а, это тебе не вилла на побережье, шёртпобери, - ругалась я фильмом тех времён, что и мебель. Мне стало так жаль себя, свою разбитую мечту, что я просто рухнула на старый стул, не раздеваясь. Реветь сил не было, я огляделась: мало того, что мебель брежневской эпохи или как там у них назывался очередной помпиду в то время, так еще и с пыльными букетиками искусственных цветочков в безобразных вазочках, а высокое окно с занавесками в кошечках. Я подошла к окну, от горячей батареи шло тепло, поэтому я смело распахнула окно на улицу.
     Дом стоял на пригорке, внизу узкая шоссейная дорога и прекрасный вид на лес. Оставив открытым окно, я пошла в спальню. Тяжелый застоялый запах мужика и собаки ударил в нос – я просто рассвирепела и рванула окно спальни нараспашку. Сильный сквозняк продул насквозь обе комнаты.
     В спальне стояла широкая двуспальная кровать и большой новый платяной шкаф с антресолями. И всё. А где же вторая кровать или хотя бы диван? - я в тихом ужасе оглянулась. Ничего, что можно приспособить под вторую постель не было, кроме собачьей подстилки у двери в спальню.
- Вот тут и спите оба,- мстительно пнула я собачье ложе. Меня распирала такая злость на себя и на весь белый свет, что хотелось завыть. Холодный воздух гулял по двухкомнатной квартире, но я в своей новой шубейке и модных брюках из итальянского бутика не чувствовала холода и из вредности не закрывала окна.
     Крошечная кухня с маленьким столиком и единственным стулом. Плита была безукоризненно чиста, как и холодильник, наполненный свежими упаковками. В ванной комнате блестел чистейший унитаз и раковина сияла. Мне тут же захотелось встать под тёплые струи душа и от души пореветь. Но для этого надо хотя бы раздеться, я всё-таки не Ипполит.
Нехотя я закрыла окна и сняла шубейку. Порывшись в своем чемоданчике, приготовила свежее белье и побрела чистить ванну и принимать душ, ведь я провела прошлую ночь в поезде Воронеж-Москва, полдня в Москве, а потом три с половиной часа полёта, и эта ужасная горная дорога, и кошмарный собачий дух… Слёзы всё-таки закапали у меня из глаз, хотя я не плакала уже так давно, с времён первого замужества. Нет, ни о каком втором браке в таких условиях не может быть и речи, - мстительно думала я.
     То ли душ успокоил, то ли принятое решение, но я уже в нормальном состоянии привела себя в порядок и пошла в комнату. Ни Алена, ни собаки в квартире не было. Я позвонила маме, что успешно добралась до места, Ален встретил, всё хорошо, но страшно устала и все подробности расскажу завтра.
     Что ж, надо готовить себе ночлег, за окном смеркалось. Я подошла к кровати и опять ужаснулась – прямо посреди толстого одеяла темнело собачье лежбище. Значит, пёс нагло спит еще и тут. Я сдернула одеяло, содрала простыню и наволочки, залезла в платяной шкаф и нашла чистое постельное бельё. Приготовив себе постель, я успокоилась, хотя уже двигалась на автомате, настолько устала от дороги и пережитого.
     Алена и собаки не было уже более часа, а я жутко хотела спать. И только в последний момент, с трудом пересилив себя, подумала, что оба вернутся голодные, а я тут заснула… Женская совесть потянула меня в кухню, чтобы что-то приготовить. Есть мне самой не хотелось, а только спать, спать…
     Я нашла свежие помидоры, лук и майонез и приготовила салат. Накрыла большой стол в комнате моим подарком к Рождеству – белой большой скатертью, поставила посредине салатницу и хлебницу. Нет, что-то маловато будет для ужина. В холодильнике нашлась упаковка с эскалопом из индейки, я поставила жарить тонкие розовые куски. Комнаты уже нагрелись, свежий воздух вкусно запах жареным мясом, я разложила приборы на белой скатерти, взяла со шкафа дешевенький пыльный подсвечник с огарками и грустно уcмехнулась – романтичный ужин готов.
      Ален и собака не пришли и по истечении второго часа. Я забеспокоилась.
Ведь молча вышли на прогулку – куда же их черт понёс? За окном – темнота декабрьского вечера, хотя двор освещен и совершенно пуст, только соседские машины приткнулись по углам. И что мне делать, если Ален не придет ночевать?  Может, он оставил квартиру в моё распоряжение, а сам с собакой будет жить у друзей? Хорошо бы. А вдруг что-то случилось?- я с тревогой вглядывалась в темноту за окном. И тут я увидела, как к подъезду подъехала машина Алена. И пёс, и хозяин медленно пошли к своему дому.
- Ну, хоть живы,- успокоенно подумала я и открыла дверь, улыбаясь. Пёс и хозяин робко смотрели на меня. «Свежий вкусный запах, и тепло, и улыбка … просто невероятно»,- вспоминал потом Ален. Он, видя моё недовольное состояние при входе, уже думал, что его ждут неминуемые неприятности.  И поэтому он задержался на кормёжке дольше обычного.
      Ален тут же стал объяснять мне, что не на прогулку с собакой ушел, а на работу – кормить лошадей и пони в детском центре. Его выходной бывает только частичным – середина дня, а утром и вечером он обязан кормить животных. Бедный Ален! Как же я была рада, что приготовила ужин, что улыбнулась бедняге. Верно, есть у меня ангел-хранитель, который прогнал мои злые мысли и позаботился привести меня в чувство вовремя.
    Мы дружно ужинали, подбрасывая старому псу лакомые кусочки. Он тут же принял меня на всю свою оставшуюся жизнь за любимую хозяйку и уже никогда не сводил с меня ласкового взгляда. Разомлевший Ален включил телевизор и расслабился, а я ушла спать и отключилась мгновенно.
Проснулась я в полной темноте от собачьего языка. Пёс лизал мне щёку, я вскочила, как ужаленная. Рядом спокойно спал Ален. На циферблате часов крупные цифры высвечивали время – 5.15. Всё понятно – надо вывести собаку. Клеранс выбрал для утренней прогулки меня. Я тихонько оделась, а Клеранс покорно стоял у двери, пока я застегивала его тяжеленный ошейник. Но куда делась его покорность, как только он выскочил на крыльцо. Пёс рванул с такой прытью, что я вскачь неслась за ним, еле поспевая. Мы вылетели из двора, Клеранс нарастил скорость, и я отпустила вожжи, не справилась. Почуяв полную свободу на пустой улице, пёс улетел в темноту.
- Да и черт с ним, может, потеряется… тогда и хлопот с ним не будет, - опять зло подумала я, заворачивая за угол. Клеранс стоял у ближайшего столба и тщательно его обнюхивал. И не думал теряться, собака! - ворчала я. Клеранс помахал мне хвостом и опять рванул вдаль прямо посреди шоссе, гремя пластмассовой коробкой поводка.
     Так мы и гуляли целый час: Клеранс ждал меня у столбов, потом убегал, не подпуская близко, а я тащилась за ним всё дальше по улице городка, пытаясь его уговорить повернуть обратно. Вот первая машина обогнула нас на шоссе, вот вдали показалась вторая – это люди уезжали из маленького городка в большой  город на работу с утра пораньше. До Страсбурга 90 километров, до Нанси – 70 километров, других городов и расстояний я пока не знала. Знала только, что Ален работает в соседней деревне в трех километрах от дома, и это здесь считается большой удачей.
    Клеранс свернул на боковую улицу и исчез из виду, волоча за собой поводок. Я повернула за ним и увидела здания пожарного депо и жандармерии. Прямо на клумбе перед окнами жандармерии Клеранс вываливал громадную кучу, дымящуюся на утреннем морозце. Небрежно поскреб лапой пару раз и с гордым видом подошел к самым воротам жандармов. Я обомлела – над воротами виднелась камера слежения. И никаких тумбочек с мешками для собачьего дерьма поблизости не наблюдалось. Значит, еще и штраф придется платить бедному Алену за мой недосмотр. Я во весь голос гневно позвала Клеранса. О, чудо! Он покорно повернул и, нежно улыбаясь, приблизился прямо к моим коленям, позволив забрать в руки поводок.
    Назад мы шествовали спокойно, но долго, опять останавливаясь у деревьев, заборов и столбов. В сереньком свете я рассматривала дома, пока Клеранс вынюхивал своё счастье. Маленький городок располагался в узкой долине среди зеленых еловых гор. Дома были заметно разные – среди ухоженных особняков с великолепными изгородями и ровными зелеными газонами встречались и старенькие, бедные домики. Двухэтажная симпатичная школа стояла в глубине большого двора. Рядом мэрия, которую я прежде не заметила, несясь за Клерансом. Красная кирпичная мэрия с фонтаном мне понравилась. На углу полукруг большого поместья с парком - красиво и поэтично. О, прелесть, есть и речка оказывается! Почти беззвучно переливалась по камешкам мелкая речонка. Она огибала пригорок, на котором стоял двухэтажный дом Алена в три подъезда. Квартира Алена была в глубине мощеного щебенкой двора на первом этаже. В окнах горел свет. Сильный запах свежесваренного кофе разносился по квартире. Ален пил кофе с куском багета, щедро намазанным маслом, рядом стояла баночка конфитюра. В комнате орал телевизор. Я предложила сварить ему сосиски, но Ален удивленно посмотрел на меня и помотал головой. Показав на часы, он стал одеваться в рабочий грязный комбинезон. В 7.45 Ален уехал, пообещав вернуться в полдень на обед. Клеранс, вздыхая и зевая, улегся на подстилку у двери в спальню. Он не завтракал так рано.
   Зато на меня напал аппетит после двухчасовой прогулки на свежем воздухе, и я позавтракала с удовольствием – медленно и по-русски: с горячей сосиской, с бутербродами с маслом и сыром, забраковав несладкий конфитюр. Угостила и Клеранса, подсунув ему последнюю сосиску прямо на подстилку. Клеранс преданно посмотрел на меня и долго облизывался, но поленился встать. Я обошла квартиру, определяя фронт уборки. Потом нашла моющие средства, губки, салфетки, китайский дешевенький пылесос и начала борьбу с грязью.  Время - ровно девять часов утра. На уборку ушло два часа.
    Время от времени я поглядывала в окно: вот по двору пробежала, вжав голову в плечи, крупная тетка. Вторая показалась через час на улице, зябко ёжась. Красный новый форд привез во двор старую блондинку, которая шмыгнула в соседний подъезд. Синий фургончик с юрким продавцом привез нам хлеб – длинные батоны-багеты вьюноша с косичкой быстро рассовал по мешкам, привязанным у каждого подъезда. Я вышла за багетом и растерялась – мешки свисали по обеим сторонам крыльца, а какой мешок принадлежал Алену, я не знала и оставила выбор за ним. Свежий морозный воздух слегка нагревался в солнечных лучах. Ярко синело небо, свиристели синицы и еще какие-то зимние птицы в природной тишине, не нарушаемой человеком. Очарование зимнего дня властно тянуло из дома, но я всё-таки решила сварить горячий суп к обеду. Хозяйничать - так по полной, хотя и в ранге гостьи.
    В полдень Ален приехал в еще более заляпанном грязью комбинезоне, рабочие ботинки оставил в подъезде, увидев, что я вымыла дочиста  крыльцо и кафельный белый пол подъезда отчистила жесткой щеткой до первозданной белизны. Свежий аромат моющих смешивался с наваристой куриной лапшой – квартира холостяка запахла домом. Ален с удивлением огляделся: стол накрыт опять белой скатертью и сервирован, а у него грязные рукава. Я махнула рукой, разрешая. Подходящих слов я не нашла, но Ален и не нуждался в беседе: сразу привычным жестом включил телевизор и принялся жевать под него молча.
     Общался со мной Клеранс – он уже сориентировался и первую половину обеда сидел у моего правого колена, куда я спускала ему лакомые кусочки.
Он с лязгом громадной челюсти их проглатывал, благодарно вздыхая ах. Причем звуки «ах» выговаривал так отчетливо, что я сначала даже не поверила. Затем пёс важно перешел на другую сторону и умилительно заглядывал Алену в рот – не захочешь, а отдашь последний кусок.
После обеда Ален прикорнул на убранном столе, прямо на сложенных калачиком руках, ведь дивана или кресла не было.
     Мы с Клерансом вышли на прогулку. Путь по-хозяйски выбирал Клеранс – принюхался, подумал и свернул на короткую дорожку к лесу.
После недолгой прогулки пёс обедал:  неспешно хрустел крокетами, умяв огромную миску и запив свежей водой. Потом важно прошествовал на свою подстилку и укладывался, по-стариковски охая:«ох» да «ох» - на чистом русском языке. Подивившись собачьим речам и повадкам, я разбудила Алена, который спал уже минут сорок. Его обеденный перерыв был длиною в час сорок минут – так у них на службе было заведено строго по-эльзасски: минута в минуту, как у немцев, ведь эльзасцы – их двоюродные братья.
      Когда я позвонила маме, то отрапортовала о проделанной работе и рассказала о старом псё, но пока не стала жаловаться, что мне всё не нравится. Но мама и без слов догадалась, поэтому приговаривала, чтоб я не спешила, пригляделась и главное - «не обижала уродчика».
       Около четырех часов вышел из спальни Клеранс, охая и зевая. Пора на прогулку. Дорогу пёс выбрал новую и повел меня на другую половину городка. Мы перешли мостик, обогнули поместье и пошли по пустой улочке, оба приглядываясь и принюхиваясь к морозной свежести без машин. И даже без звуков – абсолютная тишина, только наши шаги. Высокое небо голубело над высоченными соснами за высоким длинным забором, сложенным из булыжин лет двести назад. Высокие, фигурно кованые ворота заперты, но не скрыли старинный парк. Я всё рассматривала, задрав голову, таким громадным и солидным мне всё казалось. Как в заколдованном замке у спящей красавицы. В глубине парка бурыми стенами темнели какие-то длинные сооружения. Спросить было некого – ни души в округе. Пёс потянул меня дальше по пустой улочке. Слева шли особняки с большими садами, а справа всё тянулся и тянулся таинственный забор. Наконец маленькая злая собачка подкатила с другой стороны ажурной ограды какого-то особняка и звонко принялась ругать нас.
- Ну, хоть одна живая душа, - проговорила я вслух. Клеранс молча посмотрел на нас с мелкой и, вероятно, подумал, что мы обе не достойны разговора с ним. Он важно прошествовал дальше, словно хозяин замка. Так мы вышли на дорогу, которая вела в лес. У дороги стоял указатель – приве, то есть частное владение. Я огляделась – никого – и с детским любопытством пошла за собакой по частному лесу. Лес как лес. На берегу реки. Вот речка приблизилась за повором дороги и стало слышно её пенье – вода, огибая большие камни на дне, выпевала свои вечные жалобные песни. Горная речка, мелкая и чистая, не сказала, как её зовут. Все вопросы я оставила на вечер для Алена.
      Уже стояла густая декабрьская тьма за окном, когда в седьмом часу появился усталый Ален. Его тонкие руки дрожали, когда он снимал грязную одежду и обувь. Он долго мылся в ванной, но в узкой прихожей всё еще стоял дух лошадей и навоза, который увязался за Аленом. Стол для ужина был накрыт – с мясом и отличным вином – бордо хорошей марки. Ален одобрительно покивал и молча рухнул на стул. Он включил телевизор, и все мои вопросы повисли в воздухе практически безответно. Удалось узнать только, что рядом с нами действительно замок – шато приве, то есть частный замок, а владельцы живут в Париже. Глаза Алена слипались от усталости. Он с виноватой улыбкой ушел в спальню в девять вечера. Я посмотрела какой-то фильм по телевизору – чисто для языковой практики, потому что внизу экрана бегущей строкой писали текст реплик. Я уже поняла, что занятий с Аленом французским языком никогда не будет, мне придется довольствоваться телевизором. После фильма тихонько скользнула в постель. Так прошел первый день нашей с Аленом жизни в Муссее.

           Глава 11. Католическое Рождество в Эльзасе

     И он повторился ровно таким же образом еще три раза, прежде, чем Ален сказал, что завтра вечером мы приглашены в гости к друзьям. Я обрадовалась в надежде узнать кое-что об Алене.
     В тот вечер Ален переоделся в чистое, я нарядилась в серые брючки и кружевной черный жилетик – французский наряд прошлого года, а флакончик французских духов у меня всегда с собой. Мы подъехали в соседнюю деревню. Узкие улицы слегка припорошило снежком, некоторые дома украшены скромными гирляндами огоньков, красные перы-ноэли лезли по лесенкам в окна второго этажа.
    Красивый дом, украшенный к Рождеству, понравился мне с первого взгляда, как и молодой хозяин Филипп. Я с уважением отношусь к человеческой красоте и всегда любуюсь красивыми людьми без всякой зависти. Филипп был потрясающе красив:  всё идеально – рост, вес, овал лица, формы головы и тела, пластика движений, тёплый голос. Таких мужчин мало на свете. А тут в глухой французской деревушке…
Я еле оторвала от него глаза. Филипп знакомил меня с гостями – сотрудниками Алена. Это уже обычные французы – некрасивые, улыбчивые, говорливые женщины и мужчины полезли по очереди чмокать у моих щек.
     Я улыбалась, повторив раз десять аншанте. Действительно, за большой деревянный стол без скатерти, с тарелочками и блюдами легких закусок, уселось десять человек. Беседа лилась безостановочно, легко, с шутками, которые я не понимала, разумеется, и непристальными взглядами на меня. Пользуясь отсутствием внимания, я разглядывала салон – изысканно и стильно убранную большую комнату с тремя окнами от пола до потолка да еще и с горящим камином. Филипп время от времени подходил к камину и ворошил поленья. Настоящий, живой дух исходил от огня и манил меня так властно, что я еле удерживалась, чтобы не встать из-за стола. И тут разговор оборотился на меня – стали спрашивать, какой я нашла Францию, Муссей, Алена. Заготовленные мной заранее вежливые короткие фразы всех вполне удовлетворили. Пожалуй, удивили их мои вопросы – я стала спрашивать об Алене и объяснила, что практически ничего не узнала о нем за четыре дня, ведь Ален молчал. И тут встал самый пожилой и властный Жан и подошел ко мне, пригласив к камину. Остальные гости довольно шумно и весело продолжали общаться за столом.
    Жан облокотился на каминную полку, пристально посмотрел мне в глаза маленькими светлыми глазками и начал рассказ об Алене. Да, жизнь у Алена нелегкая, он – простой служащий, без образования. Работа у Алена тяжелая, всё время – на улице или в конюшнях, он один ухаживает за двадцатью животными, к тому же бывает большая уборка всего центра – детского городка, бывает и стройка, и ремонт, и другие тяжелые дела.
      У Алена была подруга - в течение семнадцати лет они жили вместе, но не были женаты – мама Алена не разрешала, а Ален – послушный сын. У бедной подружки Алена за эти годы было шесть выкидышей, детей так и не случилось, и она запила, пристрастилась сначала к таблеткам, а потом к наркотикам. Ален её жалел, но сам не употреблял наркотики никогда. Жан за это ручается своей головой и честью.
      Однажды в пьяном угаре подружка ударила Алена бутылкой в лицо, Ален упал и не шевелился, кровь лила рекой, подруга в страхе убежала в соседнюю деревню к своей матери. К счастью, соседка заметила распахнутую дверь в морозный вечер, зашла к Алену, увидела всё и немедленно вызвала службу спасения и полицию. Алена спасли, хотя два дня он пролежал в госпитале без сознания. Подруга просидела в каталажке неделю, но Ален отказался предъявлять ей обвинение, простил. Полиция сделала подруге письменное предупреждение, что, если она приблизится к Алену, то дело на неё возобновится и ей светит суровое наказание. На этом сожительство Алена с ней было закончено, а в отместку она вывезла в отсутствие Алена всю их мебель, поэтому Ален довольствуется материнской обстановкой.
    Все события происходили два года назад. Это Жан нашел для Алена брачное агентство в Страсбурге, прослышав, что оно снабжает бедолаг хорошими покорными женами с востока, вменяемыми и без вредных привычек. Жан лично отвез Алена в страсбургское агентство и там помог заполнить все необходимые бумаги. И это Жан как его непосредственный шеф помогает Алену и отвечает за него не только на работе, но и в жизни. Алену для контакта с миром просто необходим толковый человек, иначе у него не получатся дела с банком, с врачами, с мэрией, даже с простой почтой и другими службами. Ален не может жить один, без присмотра и помощи, он – инвалид, и это надо учитывать. Я искренно поблагодарила Жана за эти сведенья. Мы с Аленом тепло простились со всеми и уехали домой.
     Назавтра к обеду Ален прикатил с сияющей улыбкой – он сразу сказал, что все его друзья меня одобрили, а Жан даже поздравил с удачным выбором. Смотрины прошли успешно, поняла я. Ален сиял и объявил, что мы едем к его матери на воскресный рождественский обед. Эти смотрины будут, пожалуй, поопаснее, - подумала я. Впрочем, замужество всё еще было у меня под вопросом, хотя Алена я по-бабьи уже жалела. Но, если брака и не будет, то особо горевать не стану, ибо жить с глухим Аленом в глуши – не такое уж большое удовольствие. Так, примерно, я разговаривала об этих событиях с мамой по телефону. Она по-прежнему просила меня не быть категоричной и не обижать уродчика. Добрая моя мама...
     А мамы бывают и злыми, подумала я, заглянув в маленькие голубенькие глазки матери Алена. Крепенькая старушка с модно выстриженной и выкрашенной в бурый цвет прической держала ручки на животике, словно не позволяя приблизиться к себе. Её брезгливо сложенные губки даже не попытались улыбнуться. Злые глазки буравчиками впились в меня. И сама старушка и всё вокруг неё, включая маленькие креслица со старыми куколками в пыльных платьицах, были такими маленькими, игрушечными, что поначалу не показались мне страшными. Я с улыбкой сразу преподнесла маленькой даме привезенные из России подарки – бусы из нефрита и коробку шоколадных конфет. Дамочка после приглушенного мерси, брезгливо отодвинула подарки на край столика, застеленного пыльной скатертью в осыпавшихся букетиках в разнокалиберных вазочках. Старые обои в розочках, облупленный крашеный низкий потолок с лепниной, окна в рассохшихся рамах, тусклое тяжелое зеркало, старинные часы в углу над современным телевизором – ничего не говорило о достатке.
     Никакого накрытого рождественского стола не было и в столовой – длинный стол, покрытый клеенкой, уставлен не яствами, а аптечными коробочками. Мама и сын как раз обсуждали между собой, где разместиться для воскресного рождественского обеда – то ли в проходной кухоньке с маленьким столиком и тремя стульями, то ли всё-таки в столовой. Ален прошел в столовую и принялся сдвигать коробочки в сторону.
    Я вернулась в кухню и предложила помощь. Дамочка проигнорировала меня, роясь в набитом до отказа холодильнике. Она извлекла три промороженных куска свинины с косточкой и уложила их на большой мелкой черной сковороде, долив полстакана воды и закрыв неплотно крышкой. Мясное блюдо готово, по её мнению. Дама невозмутимо доставала начатые пластмассовые упаковки с колбасной нарезкой и ветчиной, баночку зеленого горошка с морковкой. Затем из старого грязноватого буфета достала такое же блюдо и выложила на него закуски. Ален подхватил блюдо и водрузил его в центр стола в столовой. Он отвечал за вино и вытащил две привезенные им бутылки бордо. Бокалы были такой сомнительной чистоты, что я непроизвольно взяла пару и пошла к мойке. Не успела я включить воду, как за спиной раздался пронзительный возмущенный голос, что у неё всё чисто. Всё и всегда. Мама Алена буквально вырвала у меня из рук два тусклых бокала. Ален перехватил их, иначе печальная участь ждала бы невинное простое стекло. Я в недоумении остановилась, но позже всё-таки незаметно вытерла бумажной салфеткой свою вилку. Вино я только пригубила. Обед с недожареной свининой с зелёным горошком проходил в тягостном молчании. Я старалась не смотреть в злые голубые глазки мадам, молча жующей. Она в отличное бордо влила полстакана воды и этой жижей запивала жесткие куски мяса. Ален привычно молчал, уткнувшись в тарелку. Молчание было его уделом, поэтому нисколько не тяготило его.
Кое-как досидели до десерта, который состоял из рождественского полена – так называется узкий торт с жирным кремом. Мать с сыном запили десерт растворимым кофе, а я попросила чай. Ален порылся в буфете и нашел пачку английского чая в пакетиках.
    Но самое интересное произошло при прощании на низеньком каменном крылечке в одну ступеньку. Мадам вышла нас провожать, зябко кутаясь в жилет. Мы чмокнули друг друга в районе щек, я поблагодарила за приятное Рождество и пошла к машине. Мать громко сказала сыну: «Она не дикая, но если ты женишься на ней, я лишу тебя наследства.» Ален промолчал, чмокнул маму и спокойно выруливал все тринадцать километров до нашего дома по горной дороге с крутейшими поворотами - разумеется, молча.
     Мне в конце концов стало так смешно, что я ехала, улыбаясь. Даже на опасных поворотах. Да, дикой меня еще никто не считал. Мне и вообразить было трудно, что такое могла думать эта маленькая деревенская мадам о русских? Неужели представляла меня чуть ли не дикой медведицей?
      Мы сидели перед телевизором на жестких стульях и смотрели рождественскую мессу в вечерних теленовостях. Ален вдруг встал, достал из кармана оранжевую коробочку и протянул мне со словами: «Я хочу жениться ». В коробочке лежало не колечко, а медальончик-подковка с кентавром из бледного французского золота. Ален жалобно смотрел на меня. Клеранс вдруг вышел из спальни и ткнулся мне в колено. Глаза у Клеранса жмурились на свету, но его взгляд был более нежным, чем у Алена. Я всё еще молча сидела, поглаживая атласный лоб собачьего мудреца. И тут вдруг вспомнила мамин голос - «не обижай уродчика».
Я нехотя улыбнулась Алену и сказала мою любимую французскую фразу – тутирабьен – всё будет хорошо. Ален перевел дух и сел. Клеранс разулыбался и зевнул. Вот так я и вышла замуж за француза.
    А дальше были поездка в рождественскую сказку Страсбурга, возвращение домой в Воронеж, разговоры с мамой, благословившей меня сразу и с радостью, полугодовое общение по телефону с Аленом, подготовка всех необходимых бумаг для брака с иностранцем, опять поездка в Москву за уже трехмесячной визой.
     Три летних месяца в Муссее тоже прошли в хлопотах – теперь уже о французских документах к браку. С каждым днем я всё более привязывалась к Клерансу. Пёс обнюхал протянутую ладонь, согласился признать новый запах – в нём лишь отзвук хозяйской руки, что остался от рукопожатья, но этого хватит, чтоб признать. А потом привыкать к незнакомым духам и внезапным объятьям. За обедом она опустила ладонь с теплой косточкой – это неплохо. Кислый соус на корочке хлеба, а потом шоколадный бисквит, жаль, не целый. И не думай, что я уже пообедал. И тарелок лизнуть не дала – началась гигиена! А теперь на прогулку – гулять так гулять, да на весь поводок, и бегом, и подальше. Сам я выдохся, а она ничего – молода еще, дай отдышаться. Посидим у реки – здесь четыре моста, надо все обойти. Ох, хоть два. Гладит уши и не думает целоваться.
Ну, пришли мы домой. Моет лапы теплой водой. Хвост не трогать! И спать – тихий час. Ах, порядком вздремнул. Тишина. Где она? Что-то варит и жарит, печет. Суп ничё. Да, опять погулять! Раз ты здесь, что хозяина ждать? Кайф! Я тебе покажу королеву мою, за три дома живет, в старой мельнице.
Бель-красавица. Чистокровных кровей. А как пахнет! Что, понравилась?
Аристократы мы с ней – остальные помельче. А теперь у дороги хозяина ждать. Слушать птиц. Вдаль смотреть. Мух ловить. Благодать! Вот машина его – отцепи поводок иль беги так же вскачь! Он спросил: что, берём?
Ох, ты прыткий какой! Надо взвесить её достоинства: вот хоть суп, поводок, бессонница… что ж, берём. Но условие непременно – если в мисочку соус она соскребет с необлизанных мною тарелок.
   Вот так мы прожили три летних месяца. И наконец в субботу, 16 сентября 2006-го года – официальная церемония в мэрии Муссея. Моим свидетелем был радостный Жан, а у Алена – президент полицейского профсоюза, владельца их детского центра. Потом коллеги Алена устроили нам праздничный аперитив с дорогим французским шампанским и бутербродами с красной икрой. Президент преподнес чек на триста евро. Моя свекровь, всё время церемонии в мэрии простоявшая с кислой миной, от общего веселого и уважительного с нами обращения коллег Алена пришла в себя, сходила куда-то звонить, а, вернувшись, объявила всем, что заказала в самом дорогом и симпатичном ресторане у Жюльена столик на четверых в качестве свадебного подарка, хотя уже подарила нам деньги на новый телевизор. Все благосклонно выслушали её речь и благодарили за Алена, достойного и большего, нахваливая его доброту. Мать немного оттаяла. Коллеги снимали нас на свои фотоаппараты, поэтому я сделала только несколько снимков своим, понадеялась на чужие.
    Четвертым с нами в ресторан поехал наш официальный переводчик-москвич, живущий в эльзасском Кольмаре. Он усердно нас поздравлял, уплетая вкуснейшие блюда, поддерживал беседу на двух языках. Я передала ему свой еле пригубленный бокал вина, он привычно без стеснения выпил. А мне в благодарность рассказал, что свекровь по-французски называется «прекрасная мать» - бельмер, но моя бельмер – типичная деревенская сволочная мамаша, которая видит в единственном сыне только слугу её эгоизма. Таких мадам здесь множество, как и их недоделанных сыночков-старых парней, он их за пятнадцать лет жизни в Эльзасе навидался. И моя бельмер уже неоднократно потихоньку называла меня плохими словами и грозилась лишить наследства, так что я должна быть готова ко всему в таком семействе, - дружески предупредил меня переводчик.
   Бельмер, прекрасная мать, ворчала о русских пьяницах до самого своего дома, куда мы её завезли по дороге. Уже на закате в Кольмаре, куда мы доставили нашего переводчика, оставшись одни за столиком кафе, чтобы выпить минералку, мы расслабились и весело посмотрели друг на друга.
Всё позади! Мы с Аленом гуляли по прекрасному историческому центру средневекового Кольмара и смеялись, что наше маленькое свадебное путешествие длиною в два часа - самое короткое в мире.
    На другое утро я улетела в Москву, конец визы, и надо оформлять уже другие паспорта, потому что я решила узаконить наш брак и в России.
Для этого потребовалось перевести брачное свидельство на русский язык, поменять сначала внутренний паспорт на фамилию мужа – Дием, а потом уже поменять и загранпаспорт. Ушло на все бумажные дела почти полгода, которые я еще и работала в библиотеке. Но самое главное – надо найти подходящего человека по уходу за мамой.
     И тут неожиданно однажды утром в ноябре в дверь позвонили – на пороге стояли, улыбаясь, две мои двоюродные сестры из Ляминых – Валя и Тома. Они прослышали о моем французском замужестве и приехали предложить нам такой вариант – мама переезжает на Кубань в свободную комнатку тёти Шуры - своей старшей сестры, потому что Валя осталась в доме одна после смерти матери и развода с мужем и с удовольствием будет ухаживать за тётей. За мамину пенсию, конечно. Валя всегда была практичной, возможно, подумала и о будущем наследстве, ведь мы с мамой – особы болезненные и не вечные. Предложение было прекрасное, мы с радостью согласились.
Мы вчетвером благополучно добрались по железной дороге до ляминского домика в маленьком кубанском городке, бывшей казачьей станице. Маму устроили в отдельной комнате, в теплом доме у родственников. И я в марте 2007 года, заехав на Кубань к маме попрощаться, уже успокоенная успешным решением всех проблем, улетела к мужу во Францию.
   

                Глава 12. Новые воронежские страданья

- Что ты там всё пишешь, - спрашивает мама тихим своим голоском.
- Да вот выписки делаю исторические.
- Ты напиши-ка про Алена да про вашу жизнь, ты ведь так хорошо рассказываешь, я как живого его вижу, и свекровь твою  - козу-дерезу,  как она по магазину-то похаживает ножками-копытцами на высоченных каблуках да ручкой помахивает этак с пренебрежением, у тебя так смешно выходит…
- Ма, это я ведь еще и показываю, а словами не нарисуешь, надо видеть.
- Нарисуешь и словами, у тебя всё получится. Пиши, пиши – это твоё. Давно надо бы тебе писать да всё ленишься…
     Мы с мамой сидим у себя дома в Воронеже декабрьским вечером 2007 года. Мама смотрит сериал, а я действительно делаю для памяти выписки из книги о колониальной политике Франции в девятнадцатом веке. Мне это более интересно, чем цыганский сериал, которым увлечена мама. Она прожила на Кубани у Вали только одиннадцать месяцев. Мы перезванивались каждую неделю. Я была в курсе, что у Вали боли в шее, на которые она жаловалась еще в марте, когда я навещала маму. Летом боль усилилась. Осенью Валя начала обследование, ей предложили лечь в больницу. А на кого оставить мою маму? Другие сёстры Лямины отказались, у всех свои дома, семьи, заботы. Валя попросила меня забрать мою маму домой. Разумеется, я прилетела из Франции и в ноябре перевезла маму в Воронеж. Вот завтра и встречаем новый, 2008-й, год вдвоем с мамой, и обеим радостно и уютно в нашей тёплой квартирке, хотя за стеной минус двадцать.
И я опять обошлась без кашля и температуры как неизменных «новогодних подарков», значит жизнь во Франции укрепляет моё здоровьё, как мы и надеялись. Зато сдает мама, она худеет и слабеет прямо на глазах.
    Сиделки, которые приходили смотреть на маму, называли её уже  «лежачей» и не соглашались, потому что уход за лежачими тяжелый. Наконец нашлась добрая душа. Полная пятидесятилетняя дама отрекомендовалась кандидатом химических наук, которую сократили из НИИ, поэтому она вынуждена зарабатывать на жизнь, ухаживая за больными, а жить будет с мамой, потому что свою однушку уступила замужней дочери. Ей наши условия очень подходят. Мы тоже согласились с радостью, и я, довольная, 20 января 2008 года улетела к бедному Алену, который звонил каждый вечер и ждал меня почти три месяца.

     А ровно через два месяца, 21 марта 2008 года, я срочно прилетела в Воронеж: дама-химик поссорилась с мамой и ушла. Мама объяснила мне, что химическая дама постепенно пересмотрела и перетрясла все наши книги и вещи, но не нашла того, чего искала. И за это время всё приносила и приносила в нашу квартиру свои узлы с дорогими вещичками, и уставила ими всю комнату. Мама заключила, что она химичит, то есть хранит ворованное, а, возможно, и сама ворует. Мама стала с ней разговаривать на эту тему, но дама в ответ взбесилась, подогнала такси, погрузила свои манатки и уехала.

      Ну, что же, будем искать другую сиделку. Через три недели на моё объявление в газете откликнулась и приехала к нам поговорить Таня – простая деревенская женщина лет пятидесяти, худенькая, шустренькая, беззубо-улыбчивая и разговорчивая. Она сразу же поведала нам за чаем всю свою непростую жизнь, а предложила такой вариант – маму она забирает в свой дом в деревню, где у неё есть для мамы отдельная комната – теплая, чистая, с окнами в сад. А нашу квартиру мы оставляем её взрослому сыну, который работает в Воронеже и вынужден снимать жильё, а это очень дорого. Ну, и мамину пенсию она, разумеется, тоже возьмет, ведь у неё в деревне еще есть дочка-подросток, её растить надо.
       Других сиделок пока не нашлось, мы с мамой обсудили предложение Тани, и я поехала смотреть деревенский дом. Действительно, дом стоял в саду, в доме чисто и тепло, а комнатка оказалась окнами в сад, с хорошей кроватью, комодом и цветным телевизором. Туалет во дворе, но Таня согласилась поставить мамин биотуалетик в дом. В доме была даже ванная комната и водопровод, всё вполне чисто и добротно.
       К нам пришел взрослый сын Тани, серьёзный молодой мужчина, обещал, что в нашей квартире ничего не тронет, не переставит, а будет просто жить, но за электричество, воду и другие услуги мама будет платить из своей пенсии по квитанциям, которые ей будут доставлять для контроля в деревню, а потом уже оплачивать в банке. В общем, устный договор состоялся, и в середине апреля я на такси отвезла маму в деревню недалеко от Воронежа. Мама увидела всё своими глазами и согласилась пожить у Тани.
      Я улетела во Францию, оставив маму на связи по мобильнику. Мы перезванивались почти ежедневно всю холодную воронежскую весну, но мама говорила, что в доме и в её комнатке тепло, Таня приветлива, её дочка-подросток – девочка уважительная и спокойная, телевизор работает, телефон под боком и пока всё хорошо.

      Так прошло два месяца. В начале июля мама сказала мне тревожно, что нечаянно услышала разговор Тани по телефону. Таня спрашивала у кого-то, как оформить опеку над мамой, чтобы получить её квартиру в наследство и уверяла кого-то, что да, дочь прописана, но её можно легко выписать, ведь она живет за границей. Мама настолько испугалась такой прыти Тани, шустренькой и простой, что считает, что надо от неё съезжать, а не то мы потеряем квартиру.

    Я прилетела немедленно, уже 10 июля 2008 года была в Москве. (Мои точные даты возникают от того, что я сохранила все загранпаспорта, в которых пограничники позаботились наставить свои штампы с датами прилёта-улёта). А на второй день подкатила на такси к деревенскому дому Тани и, поблагодарив изумленную Таню за уход, погрузила маму с пожитками в машину и объяснила, что поживу с мамой дома, в Воронеже, пока мой муж согласен. Мы тепло простились с Таней и её дочкой и договорились, что, возможно, в будущем …

     Я прожила дома с мамой два месяца – июль и август 2008 года -  и только в середине сентября нашла третью сиделку. Нина, интеллигентная женщина лет тридцати пяти, была профессиональной сиделкой, как она представилась нам с мамой. Она уже несколько лет занималась этой работой, то есть у неё было несколько клиентов, за которыми она ухаживала одновременно. Брала за уход семь тысяч в месяц – это был размер средней зарплаты в городе на то время. Договорились, что она будет приходить к нам на утренний туалет к 9 часам, кормить маму завтраком, а обед оставлять у неё на тумбочке, затем в шесть-семь вечера придет поменять памперсы на ночь и накормить ужином. У Нины не было желания присваивать наше жилье, у неё есть своё, а также благополучная семья - муж и двое детей.
Её цель – заработать деньги, и она делала всё по договору с клиентами. Это очень успокоило маму, она была приветлива с Ниной. Они приятно побеседовали, как отметила мама.
      Мама слабела на глазах, мышцы сдали окончательно, казалось, они усыхают. Даже мышцы век уже опустились и не могли подняться, полуприкрыв глаза. Зрение у мамы было нормальное, но из-за век она уже не могла читать, да и слабые руки отказывались держать книжку. Оставался телевизор да мобильник под худеньким боком. Вес у мамы был уже куриный, а не бараний, как шутила мама.

    В начале августа 2008 года я встречалась с Виктором Александровичем по его просьбе. День стоял ужасно жаркий, я еле доехала в центр, но Викуша настаивал именно в это время, потому что приехал с дачи к своему стоматологу. Ладно, согласилась я, сдам заодно книги в библиотеку. Встречались мы еще весной, до его отъезда на дачу. Тогда мы с ним подробно поговорили, ведь я собиралась везти маму в
 деревню. Это как раз те места, где он работал в молодости, и он говорил, что люди там хорошие, и одобрил простую Таню и наше решение.
   
    В самую жару августовского полдня мы сидели на тенистой скамейке в Бунинском сквере и, разговаривая, отмечали перемены, произошедшие с нами за это время. Викуша постарел, ссутулился, но хвастал натуральными залеченными зубами. И правда, зубы у него были свои и великолепные - он тщательно следил за ними, гордился зубами, хотя и редко улыбался. Виктор Александрович – красивый человек и
старел красиво.

-  А ты всё сияешь, - ворчал он на меня, - и заботы тебя не берут, ишь, растолстела – стареешь наконец-то.
Я рассказала свои новости – про маму и про неудачную сиделку Таню.
- Да, деревенские люди изменились, время такое,- привел Викуша излюбленное оправдание котловановцев. Он рассказал про свои планы, что хотел бы полечиться в Павловском санатории у своего кардиолога, в октябре, когда закончатся дачные дела. Рассказал, что младшая дочь-юрист вышла замуж, продала свою однушку в Воронеже и уехала в Липецк, откуда её муж родом. Остальные новости про викушиных домочадцев ему пришлось сократить, потому что мы оба задохнулись от жарких волн, которые доходили от нагретой дороги.
-  Даже Иван Алексеевич задохнулся,- простонала я, показывая на памятник Бунину.
 - Ты всё шутишь, - кисло улыбнулся Викуша. Мы простились, и я обещала приехать на дачу к нему, когда жара спадет.
Обещание я не сдержала. Краткое свидание в Бунинском сквере оказалось последним.
   
    20 сентября 2008 года я улетела во Францию, оставив маму на сиделку Нину. Маме я звонила почти каждый день, а Викуше не звонила, думая, что он в санатории. Не звонил он и маме, а я её успокаивала его санаторным лечением. Но когда Виктор Александрович не поздравил ни меня, ни маму с нашими декабрьскими днями рождения, о которых он никогда не забывал, то я забеспокоилась и позвонила его дочери Гале. Трубку снял нелюбимый зять Коля и радостным голосом сообщил, что Виктор Александрович умер.
У меня перехватило дыхание, я не могла промолвить ни слова.
Очнувшись, перезвонила уже другой дочери – Люде, и она рассказала, что 26 октября отец умер от инфаркта, пробыв в больнице скорой помощи четыре дня.

    Осознав горькую потерю, я печально вспоминала нашу совместную с Викушей жизнь, его слова: «Я люблю тебя так сильно, как никто другой тебя любить не сможет – с первого взгляда до последнего моего дыхания». Да, так и получилось, несмотря на развод. При встречах я видела и понимала, что его чувства ко мне не только не изменились за последние шесть лет после развода, но стали проявляться ярче и обреченнее: он не выпускал моих рук, постоянно поглаживая их, если мы сидели рядом. Обнимал, стараясь незаметно поцеловать в волосы, шею, плечо. Он прикасался ко мне нежно, бережно, боясь обидеть и обидеться, если я оттолкну его настойчивость. Однажды я сказала ему, что не надо так нежничать со мной, а то я чувствую себя изменницей по отношению к Алену. Викуша вспыхнул: «Ты – моя жена, была, есть и будешь. Ты изменяешь мне, а не этому французу. Моя ошибка, что я отпустил тебя на свободу, я за это и расплачиваюсь. Ты не виновата.»

     Погоревав, я задумалась, сообщать ли маме печальную весть. Кроме горя от смерти бывшего зятя, она еще добавит себе тревоги за меня – как же я обойдусь с её-то похоронами совсем одна. Мама не раз говорила, что от родственников мне не только помощи, но и сочувствия никогда не дождаться, а вот Виктор Александрович мне как раз поможет решить все похоронные проблемы. Я решила пока ничего не говорить маме, не сообщать ей о смерти Виктора Александровича.

     Мысли о наших с Викушей отношениях нахлынули с новой силой. Почему Виктор Александрович принял решение о женитьбе на мне после счастливого времени нашей свободной любви? Почему я подчинилась его решению? Меня-то как раз устраивали редкие встречи на даче без обязательств и трудовой повинности. Почему таким сложным оказался наш брак? Почему так долго после развода нас связывали близкие отношения, которые мы скрывали от всех почти шесть лет? Почему до последнего своего дыхания мой бывший муж так сильно любил меня, изменницу и предательницу, по его словам? «Вот за что я люблю тебя больше всего на свете? Как это получается у тебя, что я прощаю все твои  грехи и люблю еще сильнее? Уже, кажется, невозможно больше и сильнее, ты хоть это понимаешь? Ну, за что мне это?» - тряс меня за плечи бывший муж, целуя куда попало.
     Я в ответ смеялась: «Как за что? За твои бывшие грехи! А сколько ты женщин завлёк, поматросил и бросил за всю твою жизнь, вспомни! Они, бедные, все изревелись, измучились, извелись из-за тебя, самого красивого мужчины города Воронежа и Воронежской области. Так ведь тебя величали, как мне донесли. Вот тебе и аукнулось под старость – теперь ты мучаешься от любви, всё закономерно. Я – твоё наказание, клей-момент, не отдерешь от кожи, так тебе и надо.» - «Вот ты как заговорила, я тут страдаю, а она...Ну, ты умеешь в нужный момент всё свести к шутке, зараза ты моя любимая».

     Любовная зависимость – психопатическое заболевание.  То же самое, что зависимость от наркотиков.  Сильная, долгая, тяжелая болезнь психики. Практически не лечится. Возникает внезапно, но не исчезает со временем, а только усиливается. Так случилось с моим бывшим мужем. По его словам, с первых минут нашей случайной встречи он влюбился.
     Он – красивый мужчина, с юности и до зрелого возраста пользовался своей природной красотой, умело холил себя, берег свою внешность и здоровье. Всегда имел неизменный успех у женщин, легко покорял их. Некоторых любил, как ему казалось. Опять же с его слов.
      Но когда он встретил меня, то понял, что возникли совсем другие чувства: настолько внезапное сильное притяжение, что он не смог усилием воли с ним справиться. Влечение ко мне занимало его день и ночь, ни о чем другом он не мог думать, не мог отвлечься. Все мысли только о том, как быть рядом, видеть и слышать эту женщину. Сначала он даже и любовью не называл свои ощущения. И самое странное, это состояние не проходило, а только усиливалось с каждым днем. Вот это он осознал и стал действовать, как потом он рассказывал мне.
     У него были административные возможности узнать всё обо мне, и этим он и занялся в первые дни после нашей случайной встречи. Он узнал, что красивая длинноногая блондинка 37 лет от роду недавно переехала в Воронеж из Полтавы, обменяли однокомнатную квартиру на окраину, где и проживают вместе с матерью, устроилась на работу в университетскую библиотеку согласно полученному диплому, не замужем, детей нет. Идеальный вариант, - сделал он свой вывод. Оба свободны, никаких препятствий. Ликование охватило его.
Она появилась, она здесь, рядом, только руку протяни – вот счастливый случай, который нежданно-негаданно выпал ему.
   Почему при общении со мной у некоторых мужчин не пропадает интерес, а наоборот – возрастает, переходя в другие отношения? Я остаюсь всегда сама собой, кокетство мне чуждо, не делаю ничего особенного при знакомстве, не стараюсь привлечь внимание. Мне не было в этом необходимости никогда, потому что красота дана мне природой, генами, родителями - и в этом нет моей заслуги. Вот разве пластика, походка – это мои усилия.
       Но красота опасна, если рядом нет защитника. Это мы с моей мамой-красавицей знали наизусть. А кроме мамы-защитницы у меня никого не было рядом - ни отца, ни старшего брата, ни деда, ни друга. Мама защищалась в жестоком мире только своим умом и мне всегда говорила: «Будь предельно осторожна, сначала думай, потом делай, только твой ум – твоя защита».
      И где же был мой ум, когда я случайно познакомилась с Виктором Александровичем? Зачем мне этот красивый старик? Ведь ему явно за шестьдесят, хотя и мне уже почти сорок. И общаться придется не только с ним, но с его семьёй, а мне это надо? Никаких целей я не ставила, материальных выгод не искала в общении с ним. Самое большее – сходить вместе в оперный театр. Это я-то окрутила бедного старика? Инициатива встреч исходила только от него, в любой момент он мог прекратить их. Я бы и пальцем не шевельнула, если бы он прервал наши дальнейшие отношения в любое время. Я – не боец. Всегда в обороне, а не в нападении – вот моя суть, мой способ выживать в нашем сложном мире. 

       Когда-то мне потребовалось несколько лет и переезд в другой город, чтобы после потери моей настоящей страстной любви привести себя в душевное равновесие. Я еле преодолела ту душевную муку, невыносимую боль. Никакой повтор такого состояния я не хотела и не могла себе позволить – просто еще раз мне не выжить. Так разве в те воронежские дни нашего знакомства я могла быть охотницей и хищницей? Я сидела тихой улиткой и никого не хотела трогать, вот что было со мной во время знакомства с Виктором Александровичем. Какие цели, зачем? Единственная моя вина – надо было сразу и грубо оттолкнуть его, чего я не сделала в силу своей воспитанности, уважения к его возрасту. Не оттолкнула. Вы бы видели его жалобный взгляд, когда я прощалась до завтра.

     Позже Виктор Александрович однажды рассказал, как он впервые увидел меня и что именно его поразило. Оказалось, просто приветливое выражение на лице. Спокойствие, легкая улыбка случайному прохожему в ответ на его заурядный вопрос. Не раздражение, не напряженное вопросительное выражение, которое обычно встречается при случайных контактах на улице, если остановить кого-нибудь и спросить хотя бы дорогу.
     Так вот, приветливая готовность помочь – это профессиональное качество, сформированное пятнадцатью годами моей работы в библиотеке.  Спокойно выслушать любой вопрос и попытаться помочь в рамках своей компетенции –  суть моей профессии библиографа. И с Виктором Александровичем я вежливо общалась, прямо и честно отвечала на его вопросы – вот и весь «злой умысел», который приписали мне его родственники. Обычное общение со мной оказалось для него роковым.

      Он никогда не говорил мне, что любит меня до безумия, или как сумасшедший, или как потерявший голову безудержно и безрассудно -  и так далее с подобными словами. Это не его лексика. Он считал, что любит меня очень сильно, но это нормальное состояние любви.
«Ты моя, моя, только моя, вся моя»,- слова, которые он наиболее часто повторял мне, тоже не вызывали ни у него, ни у меня особой тревоги. Вероятно, так говорят своим женщинам все мужчины-собственники.

      Любовная зависимость, или по-научному «любовная аддикция – один из видов нехимической зависимости, фиксация на другом человеке… в литературе накоплено достаточно данных, чтобы рассматривать её как отдельное психическое расстройство. При этом научных данных о лечении любовной зависимости пока что мало. Феноменологические проявления любовной зависимости и наркомании имеют сходство, также имеются свидетельства в пользу того, что в формировании любовной зависимости и наркомании могут участвовать одни и те же зоны головного мозга и нейромедиаторы.» Вот такие сведения можно сейчас прочитать в Википедии.
       В народе состояние любовной зависимости называли блажью и наваждением. Выкинь блажь из головы, - советовали тем, за кем замечали подобное состояние любви. Считалось, что оно связано с чарами,  с нечистой силой. Сумасбродством называли такие отношения. Совсем голову потерял,- укоряли мужчину, если он, как завороженный, долго, необъяснимо и страстно любил какую-то женщину. Иногда определяли такую страсть, как болезненное своенравие, не угодное Богу. И чаще всего винили в этом женщину – объект пагубной страсти. Околдовала, причаровала бедного. На самом деле всё обстояло ровно наоборот: в мозгу мужчины возникали биохимические процессы, которым он был не в силах противиться. Любовное опьянение сродни наркотической зависимости. Многие не могли сами побороть его. А лечить не умели. Объяснить не могли. Вот отсюда и чары, и блажь, и наваждение.

      Он, легко касаясь губами моей кожи, медленно продвигал поцелуи от кончиков пальцев левой руки до плеча, поддерживая мою руку на весу. Я улыбалась нежной ласке, а Викуша, дойдя до плеча и увидев на моем лице легкое недоумение, счел нужным объяснить: «У тебя очень красивые руки. Идеальной формы, лучше я не видел». Так было в первый год влюбленности. Он не хотел меня пугать чрезмерностью ласк, оставался осторожным в любовном общении, чтобы случайно не оттолкнуть меня.
       Через несколько лет, когда мы уже не первый год были женаты, на даче я обрезала виноградные кисти, чтобы сделать вино. Внезапно ко мне быстрыми шагами подошел муж, взял мою руку и оглядел её от запачканных виноградным соком пальцев до оголенного локтя, выбрал чистое место в сгибе локтя, там, откуда берут кровь из вены, впился всем ртом и надолго приник. Когда он оторвал губы, я увидела проступившее под кожей красноватое пятно и встретила его тяжелый тёмный взгляд. Он, переведя дыхание, сказал: «Ты - сама вино, так бы и выпил тебя по капле всю, без остатка». Нежной лаской этот момент я бы не назвала. К вечеру пятно налилось фиолетовой синевой, и хорошо, что стоял конец сентября и моя рабочая одежда с длинными рукавами долго прятала знак мужниной страсти.
       Подобные вспышки, пусть и в другом виде, не только не утихли с годами, а, как мне казалось, стали учащаться, особенно после нашего развода. Мы продолжали изредка встречаться. И, улучив момент во время такой встречи, Викуша припадал ко мне и в поцелуе пытался принести боль, жадно покусывал то пальцы, то уши, то плечи и грудь, задыхаясь и почти всегда молча, уже не оправдываясь. Тут включалась я и пыталась его утихомирить ласковыми словами и отталкиваниями. Викуша подчинялся, но мне надо было быть всё время настороже, так как он мог броситься повторно и причинить боль. Сознательно или бессознательно?- думала я в сомнении.  Рефрен ласк оставался прежним на протяжении многих лет: «Ты моя, моя, вся моя». Думаю, его любовь прошла все градации – от нежно-страстной вначале, через болезненно-страстную в браке и опасно-страстную после развода.
      
     Он пять лет брака слушал в своей семье одни и те же разговоры о любимой женщине: «она тебя окрутила; ей только деньги нужны, а не ты; включи мозги, что ты оставишь семье, неужели она важнее для тебя, чем мы» - и т.д., и т.п. Он слабо отбивался, из года в год повторяя, что всё не так и она не такая. Веских слов и аргументов он даже и не пытался приводить в мою защиту, сознавая, что они бесполезны в семье, где главное – не чувства, а деньги. Давление возросло, когда после судебных разбирательств с банком, его деньги стали реально поступать на его счета. И он решился: пусть будет развод, тогда они затихнут. И ядовитые слова младшей сестры-математика, без устали считавшей свои и чужие деньги, и упрёки сорокалетних дочерей смолкнут наконец.
      Его бледность приобрела синюшний оттенок, когда я, ни на минуту не задумываясь, подписала документ, что не имею к нему никаких материальных претензий. Он знал, что я теряла, а я и не ведала. Всё материальное – это его, а не моё, какие же тут сомнения, всё логично, не правда ли? Через два месяца я не изменила своего мнения, и нас  поэтому легко развели 15 января 2002 года.
     Что творилось в его душе, я могла только представить. Или не представляла? После развода я сводила наше общение на нет, односложно отвечая на звонки и отказываясь от встреч. Решил, значит, решил. Всё.  В моей душе чувство свободы заслонило слабые обиды.  Я радовалась проблескам предстоящей весны и чего-то нового, что ждало меня в бесконечной жизни.
      Зима не хотела сдавать свои позиции, и в марте очередной бронхит настиг меня. Пошла в пятнадцатую поликлинику, служебную по мужу, где меня хорошо лечили в эти годы брака. Меня ждал договоренный заранее визит к пульманологу, но далее проходной меня не пустили. Оказалось, после развода я потеряла право посещать служебную поликлинику. Вот и пришло время мне платить по счетам. Да ладно. Пришлось ехать в свою районную третью. Вылечилась, не умерла. И сделала очередной вывод: надо самой изменять обстоятельства жизни, а не ждать, когда жизнь опять двинет меня по башке.

      А теперь осталось рассказать о том, как мама и Виктор Александрович подружились после многолетней неприязни, бывшей между ними со дня их знакомства году в 1995 (точно не помню) и до января 2004 года. Много лет мама терпеть не могла Виктора Александровича, считала его махровым эгоистом, который использует её дочь, то есть меня, в своих интересах, совсем не считаясь со мной и обстоятельствами моей жизни, не говоря про то, что и любви ко мне он не испытывал никогда. В этом она была твердо убеждена и игнорировала мою слабую защиту Викуши. Да, махровый эгоист, соглашалась я с мамой, но он любит меня.
Мама отмахивалась от меня со словами: «Ты ведь знаешь, что такое настоящая любовь, сколько настрадалась из-за неё, я же видела. А ему ты позволяешь любить себя и считаешь, что это и есть любовь. Вы оба ошибаетесь, ни ты его, ни он тебя не любите»,- твёрдо заявляла мне не раз мама. Я не спорила с ней по этому вопросу долгие годы.
      Моя первая поездка во Францию подробно описана выше. Когда я вернулась в марте домой и позвонила Виктору Александровичу, то сразу по его голосу поняла, что прощена навеки и он меня ждет с нетерпеньем. Мы встретились, и у нас начался второй медовый месяц. Весна, холодная апрельская дача и горячая любовь.
    
     Я случайно нашла в Воронеже преподавателя-носителя французского языка, тридцатилетнего француза, женившегося по страстной любви на русской девушке модельной внешности из Воронежа и уже шесть лет проживающего в сем благословенном городе без всякого сожаления о Франции. Я заплатила ему две тысячи рублей и занялась уроками французского языка. Так шаг за шагом я неуклонно двигалась к намеченной цели. Я поверила, что смогу жить в чужой стране с лучшим климатом, чем дома. Сработали инстинкты выживания – я боролась за жизнь.
     После моего возвращения из Франции Виктор Александрович предложил мне снова выйти за него замуж. Вот на что надеялся мой бедный старый муж? Неужели я променяю свою свободу теперь, когда я вкусила сладкую вольную жизнь? Разумеется, я опять сказала нет, смягчив отказ множеством признательных поцелуев, и мы даже не поссорились. А маме Викуша повторял, что простит мне всё, пусть живет с кем хочет и где хочет, лишь бы оставалась живой как можно дольше. На этом утверждении они с мамой и держали дружбу, включая два года моего последующего брака с Аленом и отъезд в другую страну.
   
     Я не знала, что он умер. Виктор Александрович умер 26 октября 2008 года в воронежской больнице скорой помощи после сердечного приступа. Никто из его семьи не позвонил мне, никто не сообщил о печальном известии. Ни дочери, ни зятья, ни внуки, ни заботливая родная младшая его сестра. Никто. Вот до какой степени дошла их ненависть ко мне. А где элементарная вежливость, ведь я – бывшая жена по закону. Они считали мёртвой меня, ничуть не стыдясь собственного бездушия и оправдывая себя за нравственное убожество.
     В это время во Франции я писала стихи залпом, по нескольку в день. На меня словно обрушились все мои любовные связи разом, свились в клубок, перемешались и обвили меня защитным коконом. Я писала свободно, взахлеб, вспоминая то одного, то другого моего любовника - тех, кого я любила сама и тех, кому позволяла любить меня. Гормоны бурлили в моей крови, сердце билось сильнее обычного, но не болело. Оголодавший за лето муж подбрасывал мне гормоны большими порциями, так что топливо для поэзии имелось в избытке. Правы те поэты, кто чувствует, что без гормональных взрывов поэзия не рождается. Я – грешная женщина, меня и сейчас в старости от праведников иногда тошнит. И стихи написались грешные, потому что напрямую выражали чувственную любовь.
      Я торопливо записывала строчки на разлинованных страничках ежедневника Алена, другой бумаги или записной книжки под рукой не нашлось. Потом я перечитывала эти стихи и сама поражалась их страстности. Такие стихи нельзя показывать никому, решила я, успокаивая себя, что мой французский муж не может прочитать эти русские записи, можно не прятать. День за днем я заполняла книжицу-ежедневник, а любовные стихи не кончались. Шла осень 2008 года.

       Через несколько лет, в октябре 2013 года, когда я вернулась после инфаркта из госпиталя, первое, что я сделала в доме, нашла эту книжицу - ежедневник, перечитала и тщательно всю уничтожила – рвала на мелкие клочочки каждый листок. Я и сейчас не жалею, что убрала эти страстные признания разным мужчинам, пусть и талантливо выраженные в прекрасных стихах. Пусть эти стихи развеются в космосе, останутся в пространстве без свидетелей, адресатов и автора. Потом я писала стихи о любви совсем другие – отстраненные, в которых звучало осмысление любви и страсти. Таких стихов в моем, довольно большом поэтическом творчестве, мало – всего пару десятков наберется за пятнадцать лет. Я считаю их удачными – сдержанными, философскими стихами о любви, а не выплесками чувственных эмоций.

       Когда я приезжала к маме в Воронеж, чтобы опять решить проблему с очередной сиделкой, то встречалась и с бывшим мужем. Он всегда точно знал, когда я приеду, потому что звонил моей маме раз в неделю, обычно по вторникам, так как по понедельникам у нас с мамой был договор, что я звоню ей и докладываю все мои дела за прошедшую неделю обстоятельно, с подробностями.  Мама во вторник передавала бывшему зятю эти самые подробности, так что Виктор Александрович продолжал контролировать мою жизнь за пять тысяч километров от него. Пару дней после тяжелой дороги я отдыхала дома у мамы, затем раздавался звонок и Викуша назначал встречу. Я падала в его объятия с чувством вины, которую не скрывала и говорила ему, что Ален мне верит, а я тут ему изменяю. Виктор Александрович недовольно отчитывал меня и опять повторял: «Ты – моя жена, была, есть и будешь всегда. Ты мне изменяешь с этим французом, а не ему. Как ты этого не понимаешь? Я отпустил тебя ради твоего здоровья и прощаю тебе всё, хотя ты – изменница по натуре, бессовестная предательница, вон какие глаза у тебя бесстыжие». И он жадно целовал мои бесстыжие.  Думаю, что всё-таки эти мои моральные недостатки только подогревали его любовное пристрастие. А я ничуть не каялась, честно признаюсь сейчас, и любовные измены за грехи не считала, ох, бесстыжая я всё-таки баба.
       Разумеется, мы не афишировали наши отношения и встречались осторожно, почти тайно. Виктор Александрович уже давно понял, что лучше не показывать нашу любовь никому, даже близким, особенно близким. Люди, у которых есть всё, кроме любви, и ревновали к ней. Однажды в конце ноября 2005 года мы стояли у горячей печки в кухне на даче, обнявшись и пытаясь согреться. Дачный дом уже вымерз настолько, что не удалось даже нагреть маленькую кухню. Дрова горели уже пару часов, от печи шло тепло, а воздух оставался холодным и нам было не до постели. Мы просто стояли и смотрели на огонь в приоткрытую дверцу. Я в основном молчала, а Викуша изредка заговаривал то про одно, то про другое. Наконец он сказал: «А ты знаешь, я только с тобой понял, что такое настоящая любовь. Жизнь прожил, мне 75 лет, и мне не стыдно признаться, что я не знал до тебя такого чувства. То, что было у меня с другими, совсем не любовь, хотя тогда я так не считал. Но если сравнивать… Понимаешь, ты – это сама жизнь как она есть, хорошая и плохая. Ты – настоящая и поэтому любовь к тебе тоже настоящая, поняла?»
      Я покивала молча. Викуша еще крепче прижал меня к себе и закончил свои рассуждения словами: «Ты часто молчишь, киваешь, соглашаешься беззвучно – вот что настоящее. Без слов. Я давно это понял. Настоящее счастье и любовь – это сейчас, здесь, у печки.» Он длинно и легко выдохнул прямо мне в ухо. А я навсегда запомнила его слова.

Ты смог молить мою любовь
копеечкой на паперти.
Ты смог
мне улыбаться сердцем раненым,
не выказав ни капли боли.
Ты смог
не спать безумными ночами,
в разлуку, словно в пропасть, брошенным.
Ты смог
преодолеть границы и таможни,
чтоб дотянуться, прикоснуться
к моей желанной коже.

Но ты не смог
забрать меня с собой,
когда ты уходил один
на встречу с Богом.
 

   
    Глава 13. Печальный 2009-й год

      Мы встречали с Аленом новый, 2009-й,  год совсем нерадостно. Я не могла отойти от печальных воронежских известий о смерти Викуши, да и тут в Муссее дела были невеселые - последние дни доживал наш Клеранс. У пса развивался рак. И ветеринар отказался от повторной операции – бесполезно. Исхудалый Клеранс лежал под столом у моих ног почти постоянно. Ему едва хватало сил спуститься по нужде во двор, а поднимался на три ступеньки крыльца он только с моей помощью.
    Ветеринар предлагал усыпить бедного пса, Ален был согласен, но я упросила дождаться естественной смерти. Мне было больно оставлять пса одного, я почти не выходила из дома, а Клеранс, словно всё понимал, не сводил с меня печальных глаз.
    9 января парализовало его заднюю часть, пёс уже не смог встать и сходил под себя. Я позвонила ветеринару, просила помощи, лекарств, уколов, но ветеринар сказал, что не надо больше мучить собаку и велел привезти Клеранса. Мы смогли отвезти Клеранса 11 января, на наших глазах Клерансу сделали укол. Он затих под моими последними ласками – я гладила его мягкие бархатные уши. Мы плакали с Аленом, не стесняясь собачьего доктора.

      В марте позвонила соседка Полина, пожаловалась на Нину – утром она стала появляться не к девяти часам, а не раньше одиннадцати. Мама не жаловалась, терпеливо ждала Нину, к тому же мама спутала день с ночью, потеряла ориентирование по часам, вот почему она и не понимала время прихода-ухода сиделки. Полина поругалась с Ниной. А когда я позвонила Нине, то она объяснила, что да, у неё появился еще один тяжелый больной, он ей более выгоден, потому что живет рядом, а к нам надо ездить на маршрутке, и сиделка изменила график, а если нас это не устраивает, то она отказывается от договора с нами. Так мне и пришлось 15 марта 2009 года опять лететь домой в Воронеж.
      Мама поразила не только худобой, но и кашлем, я вызвала участкового врача. Наша многолетняя знакомая участковая сказала, что легкие чистые, дыхание не затруднено, а покашливание от слабеющего сердца, ведь болезнь прогрессирует и тут ничего не поделаешь, несмотря на хорошие лекарства. Врач отметила, что уход хороший, раз нет пролежней. Кожа чистая, голова соображает, так что живите и дальше так же, - успокоила она нас. Мама улыбалась: и весна, и солнышко, и дочка дома – живи да радуйся, старушка!
      В ту весну мы действительно много радовались: и то, что живы, и то, что вместе, и то, что во мраке бед я нашла светлую отдушину – стала писать стихи. Еще с минувшей французской осени на меня нашел стих, а весной стихи зажурчали. Я лежала на диване и читала свой старый учебник Радцига по древнегреческой литературе. Так погрузилась в античные времена, что стихи сами зазвучали, осталось только записать.  Маме мои стихи понравились, но мама явно не объективна ко мне, поэтому я решила показать стихи подругам-филологиням. Поехала к Ольге Зайцевой в красный корпус, чтобы заодно их и распечатать. Оля, прочитав несколько моих стихотворений, заметила: «Изысканно». Я сочла это за комплимент.
Наташа Андросова тоже одобрила, поэтому я и понесла мои стихи в журнал.
Чем кончилось, уже известно. Мама утешала меня, что они еще пожалеют, что не взяли мои стихи. «Вот увидишь, придет время – будут локти кусать, а ты пиши-пиши, не останавливайся», - приговаривала она.
    На самом деле я не особо и огорчилась, ведь уже испытала такое сильное наслаждение от писания, что никакая критика меня бы не смутила. Главное – собственное наслаждение, - вот что я поняла сразу. И пишу стихи только тогда, когда мне и самой хорошо, поэтому они светлые выходят. Я не выплакиваю свои невзгоды в стихи, не это мне нужно, а получить радость – пусть малое наслаждение, но оно моё. Вот почему я радуюсь моим стихам, будь они совсем короткими на мелкую тему о бабочках, цветах, о бретонском печенье и соседнем замке, об эльзасской герани или русской бабушке. 
     Мама меня поняла сразу. Да, мы такие, ныть не любим, жаловаться на жизнь тем более, мы рады тому малому, что имеем. Умеем радоваться жизни.
Такой была бабушка, её дочери, моя мама, и мне достался такой же характер. Как бы нам не было хорошо вместе, обстоятельства требовали моего возвращения во Францию, потому что в августе истекал срок ресеписе - временного вида на жительство. Этот невзрачный голубой квиточек префектура Эпиналя выдавала  мне ежегодно по предоставлении мной досье, которое я должна предоставлять за месяц до окончания срока ресеписе, - значит, в июле. Я рассчитывала получить новое ресеписе в сентябре и сразу приехать к маме, тем более что мне осенью нужно готовить документы на получение пенсии. Да, вот и моя пенсия подоспела – кончается мой пятьдесят пятый годок.
      Найти сиделку нужно всего на два-три месяца, а это еще хуже. Соседка Света предложила обратиться к бойкой старушке, которая живет в соседнем дворе и уже ухаживала когда-то за деньги за больным старичком. Бойкая старушка охотно откликнулась и пришла к нам знакомиться. Старушкой назвать её можно только условно – явно за шестьдесят, но жилистая, крепкая, с прямой спиной и темными, без седины, густыми волосами, общительная женщина. Жила она одиноко, с кошкой, на первом этаже в однушке, в соседнем дворе. Нам понравилась разговорчивостью – сразу поведала не только о своей жизни, но и о любимых писателях, и пригласила меня к себе в гости – посмотреть её домашнюю библиотеку. В чистенькой крошечной квартирке две стены плотно уставлены стеллажами с хорошими книгами, не только романами, но и книгами по истории и географии. Старушка копила деньги на туристическую поездку в Китай, о котором много читала и мечтала, поэтому подработка сиделкой так близко от дома её обрадовала.
      Обеспечив маму запасом памперсов на три месяца и лекарствами, 7 июля я улетела.
      В нашей префектуре у меня взяли досье, но поскольку 16 сентября 2009 года исполнится три года нашему браку, то мне выдадут уже не годовое ресеписе, а вид на жительство во Франции сроком на десять лет, - таков закон. Это очень хорошо в моем положении, ведь позволяет жить дома с мамой, не считая месяцы, обрадовала я маму по телефону. Она страдала от августовской жары, стоявшей в Воронеже. Жара донимала и нас в Вогезах, в зелёных горах на берегу реки, а представить жару в Воронеже можно только с ужасом.
     Однажды ранним утром раздался звонок – сиделка с тревогой сообщила, что у мамы случился удар и она вызвала скорую помощь. Врач определил микроинсульт, посоветовал вызвать участкового врача и сообщить родным. 
Я утешала маму, она всё слышала и понимала, но говорила с трудом. Сиделка объяснила, что рот мамы перекосило. Я обещала прилететь немедленно и сразу позвонила в префектуру насчет документов, объяснив, что у матери инсульт и мне необходимо срочно уехать. Мне обещали перезвонить через час, потому что сотрудник, занимающийся моим досье, сейчас в отпуске.
Через час никто не позвонил, я позвонила сама, и мне объяснили, что моё досье уже отправили в Париж, потому что десятилетний вид на жительство выдает не префектура, а министерство в Париже – таков закон, и надо ждать документы из Парижа.
    Я металась по Муссею и соображала, как улететь без документов. В мэрии нашего городка секретарь мне объяснила, что это невозможно, потому что на границе меня задержат, будь то французская или немецкая погранслужба, и надо ждать документы из Парижа, на это уходит месяц, то есть весь сентябрь, не меньше. 
Я звонила то маме, то сиделке ежедневно, просила терпеливо ждать, как велели и мне французские власти. Через несколько дней маме стало получше, как сказала мне сиделка, они уже с мамой приспособились к кормежке, потому что сначала всё вываливалось из перекошенного рта, но теперь жидкий творожок мама глотает сама.
     И тут случилась новая напасть – внезапно явился Вова Лямин, мой двоюродный брат. Он и его жена ехали с Кубани, где отдыхали у родных, в Москву, где живут. По дороге их старая иномарка развалилась недалеко от Воронежа. Вова надумал её перебрать самостоятельно, поселившись у родной тёти в Воронеже. Мама, разумеется, согласилась. Вова расположился на моем диване и храпел, устав с дороги, так сильно, что стены дрожали. Жена Вовы уехала на поезде к себе в Москву.
     Теперь сиделка мне рассказывала по телефону не столько о маме, сколько о братце Вове. Он поставил свою развалюху на газоне перед нашим подъездом, разобрал мотор, но не столько собирал его, сколько беседовал с проходившими мужиками, а потом быстро нашел собутыльников и сидел с ними в тенёчке в нашей роще. Сиделка определила братца, как непутного алкоголика, и ни мама, ни я не возражали, зная отлично ляминскую породу. И только через неделю Вова Лямин отбыл, ни разу даже не помывшись спьяну, зато провоняв всю квартиру при тридцатиградусной жаре своим перегаром и потом. Да, облегчил больной тёте существование, нечего сказать. Когда я приехала, то обнаружила три пустые бутылки подарочного водочного набора, марочного, еще с полтавских времён припасённых мамой на собственные поминки и с тех пор стоявших в красивой коробке в мамином серванте. Вова Лямин их обнаружил, опустошил и заботливо водворил на место – вот такой «заботливый» у нас братец.
     Но прошел и сентябрь в неутихающей тревоге, а документов из Парижа всё не было. Я стала звонить в префектуру уже каждое утро, справляясь о парижской почте. И только тринадцатого октября мне сообщили, что мои документы пришли наконец. Мы с Аленом в тот же день помчались в префектуру Эпиналя за шестьдесят километров от нас, и я получила свой вид на жительство. Чемодан был уже давно собран, и ранним утром четырнадцатого октября мы прощались с Аленом уже в Страсбурге у первого автобуса на Франкфурт, откуда я улетела в Москву первым же рейсом. Ночным рейсом автобуса – из Москвы в Воронеж, и вот я уже вижу маму и ужасаюсь – просто живой труп. Исхудалое тело бессильно лежало, улыбка у неё уже не получилась, искривленные губы ей не подчинялись. Я буквально остолбенела. Наконец сиделка ушла, и мама слабым голоском со слезами стала говорить, что чувствует свой конец, но хорошо хоть, что смогла меня дождаться.   
    Еще четыре дня мы разговаривали, мама жаловалась, что соседки не заходили, а Вовка пил да храпел, что в жару даже пол после себя не вымыл да и сиделка не особо старалась с пылью да мухами. Я навела чистоту в квартире, вымыла маму, обтерла появившиеся пролежни антисептиком, накупила памперсов и лекарств. Ела мама плохо, но попробовала мои гостинцы – мягкие немецкие бисквиты, которые я каждый раз привозила для беззубой старушки. Медовую воду тоже пила неохотно, объясняя, что ни голода, ни жажды у неё уже давно нет. Но ей хотелось только всё время держать меня за руку и слушать – и больше ей ничего на свете не надо, по её словам.
     Я почти все время сидела у неё на постели, поглаживая её мягкие ладони и кривые вспухшие пальцы, и рассказывала, рассказывала о нашей жизни с Аленом, а мама вставляла иногда ехидные замечания и пыталась улыбнуться перекошенными губами. Потом она засыпала, открыв беззубый рот, и почти не дышала. Я пугалась, отходила, старалась отвлечься, занимаясь необходимыми делами. Я понимала, что дни сочтены, утешалась лишь тем, что мама в полном сознании и мы еще можем общаться. На понедельник я наметила вызвать участкового врача, посоветоваться, чем еще можно укрепить слабеющий организм, как еще помочь маме.
    Часа в два ночи мама позвала меня, я вскочила. Мамины руки были холодны и неподвижны, я попыталась влить в рот сердечные капли, но мама сморщилась и вытолкнула ложку языком, потом раздраженно прошептала, «не надо ничего, посиди...» Я стала разминать её холодные руки и ноги, приговаривая, что сейчас после массажа ей станет легче. Мама лежала с закрытыми глазами и страдальчески нахмуренным лбом, молчала. Я позвонила в скорую помощь. Через час мама открыла глаза, посмотрела на меня мутно из-за своих полуприкрытых век и сказала «что-то млосно мне »…   
«Млосно» - это украинское слово, по-нашему – тошно. Где-то в маминой памяти застряло это украинское слово, а, может, она в последние минуты своей жизни уносилась мыслями в любимую Полтаву, но это были последние слова моей мамы. Вскоре я увидела, как стало белеть её лицо, она чуть приподняла спину, а руки заледенели, и я поняла, что дыхания почти не слышно. Я вскочила и, выйдя в коридор, постучала и позвонила в дверь Полины. Я оставила открытой дверь в нашу квартиру, а сама метнулась к маме. Полина пришла в эту же минуту со словами «что, отходит?»
И тут я заметила, что на маме всё еще нет нательного крестика, я сдернула с себя крестик и успела его надеть маме в последние мгновения её жизни.
Мамин нательный крестик сняла сиделка еще в жару, он был серебряным со стразами и колол её. Другой, простенький и без камешков, мама тоже не хотела надеть, да и мне объяснила, что чувствует его на себе как тяжесть, настолько ослабевшей была, поэтому я и не настаивала. Я сидела рядом на постели мамы и держала её холодные руки, массируя их, и Полина, присмотревшись, сказала: «Всё, она уже умерла… тихо-то как». Я смотрела на мамино белое и спокойное лицо с плотно закрытыми веками, но открытым черным ртом. Потом встала, достала из маминого смертного мешочка белый ситцевый платок, сложила его и подвязала маме нижнюю челюсть. «Чтоб осталась красивой, как всегда,» - сказала я Полине. Слёз у меня не было. Полина обеспокоенно посмотрела на меня, потому что я пожаловалась, что «скорая» всё не едет. И тут раздался звонок, вошел в полуприкрытую дверь высокий толстый и пожилой врач «скорой», бегло глянул на маму, а потом на часы, сказав «четыре двадцать». И я поняла, что он отметил время маминой смерти – 19 октября 2009 года в четыре двадцать утра.
     Врач обеспокоенно посмотрел на моё лицо и предложил мне укол, но я помотала головой отрицательно. Тогда он сказал, что неделю назад он уже приезжал сюда по вызову сиделки, а мама говорила ему, что не может умереть, пока дочь не приедет. Так, значит, я и есть долгожданная дочь, успела. Я ответила, что приехала четыре дня назад, мы еще успели наговориться с мамой. Врач согласился: «Если мозг работает, так он работает до последнего.» И перешел к указаниям, что мне делать дальше. Он сам вызвал по телефону агента похоронного бюро. Сказав мне, что через полчаса ко мне приедет женщина – служащая похоронного бюро и поможет мне всё сделать правильно, врач уехал. Ушла Полина. Я осталась приводить себя в порядок, только сейчас опомнившись, что всё еще стою полураздетой.
    Вскоре появилась энергичная женщина средних лет и составила для меня перечень необходимых действий, посочувствовав, что мне придется всё делать самой. Всё на одну голову – это сложно, но возможно, если не терять головы, - успокаивала она меня. Я пообещала не реветь, а действовать строго в той последовательности, которую она мне продиктовала.
И так и действовала по бумажке целый день – звонок в милицию, участковый милиционер, справка, участковый врач, справка, паспортный стол, справка, похоронное агентство, договор, церковь, приглашение на домашнее отпевание. Привезли гроб. Визит молоденького санитара для последнего омовения и бальзамирования маминого тела. Он же одел маму в смертное и уложил в гроб. Пришли священники, тоже молодые, облачились  и провели службу у гроба, стоявшего посреди комнаты. Вместе с нами молились соседки – Света и Полина. Потом я угостила священников киселем с пряниками и чаем.
    На дрожащих от усталости ногах вечером я пошла в гастроном и закупила продукты на поминки. Вечером позвонила в Чебоксары брату Гене Голышеву, маминому крестнику, и только тут разревелась. Услышав, как я вою, пришла Полина, предложила переночевать у неё. Я отказалась, зная, что не засну. Так и получилось, включилась бессонница, никакая усталость и молитвы не помогли.
    Утром позвонили родственники и один за другим, выразив соболезнование, отказались приехать. Договорилась с Полиной, что она поможет приготовить поминальный стол. Я съездила в похоронное агентство и оплатила их услуги.
    На вынос пришли соседи, помолились, простились с мамой. На кладбище я поехала с подругой Наташей Андросовой в похоронном пазике рядом с маминым гробом. Городское кладбище определили Буденновское, это в пригороде – в Масловке, где город Воронеж купил бывшие совхозные поля и хоронил своих граждан. Стоял пасмурный, но тихий, сухой день октября.
Могильная земля оказалась рыхлой и песчанистой. Двое кладбищенских рабочих споро сделали свою работу и ушли. Оставшись вдвоем с Наташей, я помолилась, прихлопала комки земли на холмике с большим деревянным крестом и огляделась. Вокруг уже половина поля занята могилами, у мамы – восьмой участок, ей не будет здесь одиноко.
      Мы на маршрутке вернулись к нам домой. Полина и Света встретили нас накрытым по православному обычаю поминальным столом. Четыре женщины-ровесницы, мы помянули маму, поговорив о ней и её жизни. Затем перешли к разговору о других мамах, по счастью пока живых. Соседки отметили, что я всё делаю правильно, и похороны прошли по всем правилам и хорошо, а теперь мне нужно отметить девять дней с поминальным столом и посещением могилы, а также ежедневными заутренями в нашей церкви все сорок дней. Я обещала и слово сдержала: сорок раз встречала день в нашей новой приходской Андреевской церкви. Молилась об упокоении светлой душеньки мамы в царствии небесном в месте тихом покойнем светлем.
      Мама заслужила райское упокоение, никогда и никому не причинив ни зла, ни вреда, а грехи  вольные и невольные искренно замаливала. Более светлого и душевного человека, чем моя мама, я не встречала в жизни.
 
       Время текло и в хлопотах о пенсии – очереди и справки, очереди и справки – с этим сталкиваются все наши пожилые люди, никуда не деться.
На сороковой день, когда я уже после заутрени побывала на кладбище у мамы, зашла ко мне Лиза Лямина с подругой. Они приехали в служебную командировку в Воронеж на несколько дней, остановились в гостинице, но город совсем не знают, хотели, чтобы я показала им центр и знаменитые места Воронежа. Мы поехали в центр города и даже сфотографировались.
     Оформив пенсию, 10 декабря я улетела домой во Францию. Теперь моим домом стало наше с Аленом жильё. Пока мама была жива, я подсознательно считала своим домом то место, где живет мама.«Лечу домой к маме», - говорила я, улетая из Франции. А теперь я летела во Францию  - домой.
               
      После визита к свекрови в её старый дом в эльзасской деревне, где я рассказала подробно о смерти мамы и наших православных похоронах, я заболела. Заболела так тяжело, что к новому, 2010-му, году лежала почти трупом. Ацетоновый привкус во рту после обеда у свекрови-бельмер держался почти две недели, вплоть до нового, 2010 года. Выздоравливала я до апреля. В апреле пришлось опять лететь в Воронеж. Бледная, слабая, еле живая в середине апреля добралась до Воронежа – опять необходимость – нужно входить в наследство и оформлять квартиру на себя. Опять очереди у нотариуса, справки, городской воронежский транспорт. Я задыхалась. Проблемы с дыханием усиливались с каждым воронежским днем. Иногда мне казалось, что живу чудом чьими-то молитвами.  Чтобы выровнять дыхание, лежала и читала книги чужих стихов - мне помогает ритм поэзии.

    В мае позвонили Лямины и сообщили печальную весть – умерла Валя, старшая сестра, та, что ухаживала за мамой. Умерла в шестьдесят три года от рака. Она пережила маму всего на полгода. Царствие ей небесное.

    В июне я увидела, что могила мамы уже просела, земля уплотнилась настолько, что можно ставить памятник. Я заказала черный гранит с резным портретом мамы. Еще решила продать квартиру, чтобы не возвращаться в Воронеж. Мне помогли Андросовы – посоветовали агентство, которому можно довериться, они уже имели с ним дело, и всё прошло удачно и без обмана. Действительно, и агент, и агентство заслужили добрую репутацию незря. Через месяц квартира была удачно продана, и деньги я перевела за рубеж. Простилась с друзьями. И улетела к мужу во Францию.               

               


               
               
                Часть восьмая.  Кошкина жизнь. 2007 – 2022 годы
               
Глава 1. Знакомство с кошкой Шати

    Молодая серая, в темную полоску кошка грациозно выписывала по каменистому двору. Её лапки заканчивались белыми носочками. Абсолютно одинаковыми, ровными по краям и чистыми. Она осторожно переступала лапками по щебенке из гранитного острого камня, поэтому шла медленно и я успела её рассмотреть.
     Гладкая короткая шерстка черного цвета полосой украшала её спинку. Правый бок, который я видела со своей стороны, выделялся крупными рыжеватыми пятнами, как будто плеснули кофе с молоком. Головка отливала серым цветом с темными тонкими полосками на лбу.
    Я увидела кошку в окно голубой спальни. Вероятно, кошка почувствовала, что за ней следят, и остановилась, чуть повернув головку к моему окну. Небольшие серые ушки слегка шевельнулись и открыли розовые чашечки с белыми волосками. Зелёные раскосые глаза, обведенные черной каймой, внимательно смотрели в мою сторону. Усики дрогнули на аккуратном носике рыжеватого цвета. Белый подбородок переходил в ослепительно белую пушистую манишку.

    Я замерла в восхищении от совершенной кошачьей красоты. Меня скрывала тонкая занавеска, я не шевелилась, поэтому кошка не почуяла угрозы с моей стороны и продолжила путь. Оторвать от неё взгляд оказалось невозможно. Когда-то гениальный Леонардо да Винчи сказал, что даже самая маленькая кошечка – само совершенство.
Я с ним согласна на сто процентов. Это совершенство ничуть не озаботилось нашим с гением мнением и гордо вышагивало, задрав хвост. Сразу ясно, что кошка довольна сухим утром бесснежного января и своими владеньями.

     Кошка осторожно дошла по щебенке широкого двора до узкой асфальтовой дороги нашего переулка и остановилась. Она чуть вытянула шейку и плавно поворачивала головку, внимательно оглядывая окрестности. Никакого движения в деревне – ни машин, ни людей. Невысокое солнце карабкалось на бледное небо. Чуть шептала горная речушка поблизости, всё остальное живое замерло. Сухая бесснежная земля. Хвост кошки удовлетворенно шевельнулся и верхушка его покивала из стороны в сторону. Хорошо.
      Кошка свернула на асфальт, показав заднюю часть. Увы, даже у кошачьих Афродит есть недостатки. Задние кривые лапки, кроме белых носочков, украшали пушистые рыжие штанишки. Они так забавно шевелились при каждом шаге, что я тихонько засмеялась. Кошка не услышала и с независимым видом вышагивала, задрав темный пышный хвост. Длинная шерстка задней части выдавала её беспородность, но умиляла. Кошка важно прошагала в открытые настежь ворота соседнего дома напротив и скрылась в глубине двора.
    Такой я впервые заметила кошку Шати. Ударение на последнем слоге – как и положено у французов – ШатИ.
     Наша деревня лет сорок назад была городком, но утратила свой статус и превратилась в деревню, потому что закрылись местные лесопилки, закрылся завод по производству бумаги, люди уехали, а раз количество жителей не превышает тысячу человек, городок по французскому закону превратился в деревню.
Когда-то здесь проживали две тысячи человек, а сейчас всего шестьсот жителей. Люди уехали, а дома остались, и длинная деревня тянется по берегу речки и ветвится по горам.
      О горах тоже надо сказать особо. Дело в том, что я родилась в Пермском крае в Уральских горах. Это восточная граница Европы. В детстве до десяти лет мой мир формировали лесные горы.
       Я ощущаю горы как естественную защиту природы. А потом я долго жила в плоской местности и не понимала, но чувствовала, что мне чего-то не хватало. И, когда я очутилась здесь, во французских лесных горах под названием Вогезы, на меня нашло озарение: мне всю жизнь не хватало гор. Именно таких – невысоких, покрытых лесами, с плавной линией вершин. Мне не хватало чувства  полёта, когда стоишь на вершине и смотришь вокруг взглядом птицы.

         Но вернемся к юной кошке в конец января 2009 года. В первые числа этого года мы с мужем Аленом тяжело расстались с нашей любимой собакой. Наш Клеранс после одиннадцати лет своей счастливой жизни умер от рака. Операция помогла лишь на год. После смерти нашей любимой собаки прошли две тяжелые недели. В пасмурные январские дни настроение у мужа и меня тянулось подавленное, наш Клеранс всё время стоял перед глазами.
     И вот начался просвет: слабое солнышко набирало силу. В то солнечное утро симпатичная молодая кошка прошествовала по нашему двору. Я обрадовалась милому соседству с очаровательным созданьем и стала с нетерпеньем ждать продолжения знакомства.
     Наш дом в два этажа состоит из трех частей-подъездов. Каждая часть выкрашена своим цветом. Мы живем в голубой части дома на первом этаже. Рядом – серый подъезд,  за ним – зеленый. В каждом подъезде всего по две квартиры – одна на первом этаже, другая – на втором. Соседей немного, поэтому по деревенским обычаям все хорошо знают друг друга. К моему приезду мой муж уже лет двадцать жил в этом доме.
     Как только вечером он приехал с работы, я начала расспросы про кошку. Муж рассказал, что в зеленом подъезде на первом этаже живет красивая грустная девушка. Её зовут Морган. У неё два года назад случилось несчастье – умер отец в возрасте пятидесяти лет. Мать и старшая сестра продали их дом и уехали, а Морган не захотела покидать родные места и сняла квартиру в нашем доме. Работает девушка продавцом в супермаркете, живет одна и грустит. Её утешили старики из соседнего дома – подарили ей двух котят. И теперь у Морган живут две красивые кошечки – черненькая и шоколадная. Черненькая – затворница по характеру, вся в мать, такую же абсолютно черную соседскую кошку. А шоколадная – любопытная, ей всё интересно и она часто выпрыгивает в окно и путешествует по двору. Еще у кошечек есть братец по имени Дизель, его так прозвали старики-хозяева, потому что он самый шустрый из троицы. Старики оставили его себе, а кошачьих девочек подарили Морган.
     Я ничуть не удивилась такому подробному рассказу мужа про соседских кошек.
Он работает с животными, любит их и знает во всей округе. Объяснение в том, что работает он в детском оздоровительном центре в горах, где есть учебная ферма. Мой муж – не педагог и в детском центре он как раз занимается не детьми, а животными. Ухаживает за пони и катает на них детей. У них на учебной ферме, кроме пятнадцати пони, живут под его хозяйским присмотром пара больших лошадей, пара овец, четыре ослика и недавно подаренный кем-то из родителей забавный козлёнок. Почти служащим считается старый кот Марсель. У каждого из животных есть имя и персональные особенности характера. По вечерам после работы муж рассказывает мне больше о животных, чем о людях вокруг нас.


     Но вернемся к юной кошке в конец января 2009 года. В первые числа этого года мы с мужем Аленом тяжело расстались с нашей любимой собакой. Наш Клеранс после одиннадцати лет своей счастливой жизни умер от рака. Операция помогла лишь на год. После смерти нашей любимой собаки прошли две тяжелые недели. В пасмурные январские дни настроение у мужа и меня тянулось подавленное, наш Клеранс всё время стоял перед глазами.
     И вот начался просвет: слабое солнышко набирало силу. В то солнечное утро симпатичная молодая кошка прошествовала по нашему двору. Я обрадовалась милому соседству с очаровательным созданьем и стала с нетерпеньем ждать продолжения знакомства.
     Наш дом в два этажа состоит из трех частей-подъездов. Каждая часть выкрашена своим цветом. Мы живем в голубой части дома на первом этаже. Рядом – серый подъезд,  за ним – зеленый. В каждом подъезде всего по две квартиры – одна на первом этаже, другая – на втором. Соседей немного, поэтому по деревенским обычаям все хорошо знают друг друга. К моему приезду мой муж уже лет двадцать жил в этом доме.

     Как только вечером он приехал с работы, я начала расспросы про кошку. Муж рассказал, что в зеленом подъезде на первом этаже живет красивая грустная девушка. Её зовут Морган. У неё два года назад случилось несчастье – умер отец в возрасте пятидесяти лет. Мать и старшая сестра продали их дом и уехали, а Морган не захотела покидать родные места и сняла квартиру в нашем доме. Работает девушка продавцом в супермаркете, живет одна и грустит. Её утешили старики из соседнего дома – подарили ей двух котят. И теперь у Морган живут две красивые кошечки – черненькая и шоколадная. Черненькая – затворница по характеру, вся в мать, такую же абсолютно черную соседскую кошку. А шоколадная – любопытная, ей всё интересно и она часто выпрыгивает в окно и путешествует по двору. Еще у кошечек есть братец по имени Дизель, его так прозвали старики-хозяева, потому что он самый шустрый из троицы. Старики оставили его себе, а кошачьих девочек подарили Морган.
     Я ничуть не удивилась такому подробному рассказу мужа про соседских кошек.
Он работает с животными, любит их и знает во всей округе. Объяснение в том, что работает он в детском оздоровительном центре в горах, где есть учебная ферма. Мой муж – не педагог и в детском центре он как раз занимается не детьми, а животными. Ухаживает за пони и катает на них детей. У них на учебной ферме, кроме пятнадцати пони, живут под его хозяйским присмотром пара больших лошадей, пара овец, четыре ослика и недавно подаренный кем-то из родителей забавный козлёнок. Почти служащим считается старый кот Марсель. У каждого из животных есть имя и персональные особенности характера. По вечерам после работы муж рассказывает мне больше о животных, чем о людях вокруг нас.



Глава 2. Шати – хозяйка двора

     Дни шли за днями, тягостный январь победил сухой бесснежный февраль. Наша жизнь входила в обычную колею в большом деревенском доме с городскими удобствами. В соседнем сером подъезде на первом этаже живет большая семья. Крупный улыбчивый глава семьи Антуан, его не менее рослая и активная жена-хозяйка по имени Брижит и худенькая двенадцатилетняя дочка Анастази всегда проявляли к моему мужу теплое участие, можно сказать  - дружбу. Толстая старуха – мать Брижит редко выходит во двор, за все время всего несколько раз я видела, как она неподвижно сидела на высоком крыльце в закатном свете. У ног старухи ступенькой ниже лежал её старый толстый кот по имени Помпон. Другой кот, пожилой и худой, принадлежит внучке и представляет из себя живую копию кота на пакетиках с кошачьим кормом «Феликс». Такой же черно-белый окрас и зовут кота, разумеется, тоже Феликс. Мой муж рассказал, как сумел кратенько и понятно для меня, историю этой соседской семьи, включая котов. Соседи оказались не только самыми близкими ему по жилью, но и по нраву – добрыми.

     Остальные жители мило здоровались и мало общались не только с нами, но и между собой. Таковы особенности французского быта: меньше общаться – меньше проблем. Но все соседи при этом прекрасно осведомлены друг о друге. Как это у них получается – осталось загадкой для меня до сего дня.
     Я наблюдала за жизнью двора в основном из окна нашей спальни, выходящей во двор на северную сторону. Остальные наши помещения выходят окнами на юг, сияют под солнцем и нагреваются зимой и летом. Деревянные высокие и тяжелые ставни мой муж Ален никогда не закрывал по своему обычаю, который и я старалась не нарушать. Пусть солнце тоже поживет с нами, посушит стены. Квартира с высокими потолками на первом этаже не была сырой, но прохладной летом и комфортно теплой всю зиму. И вид из всех окон поистине великолепный – на вечнозеленые горы, на близкую речушку и замок на другом берегу.  К моему сожалению, из-за густых высоких деревьев виднелись лишь отдельные фрагменты бурых стен замка, но ведь замка, настоящего старого замка во Франции.
   
    Когда я первый раз попала в эту деревню, приехав в гости к Алену на Рождество 2005 года, то впервые живьем и так близко увидела настоящий французский замок в старом ухоженном парке, как в сказке или в кино. Очарована-зачарована, я пыталась обойти замок вокруг, медленно шагая вдоль высокой стены из больших нетесаных камней, но затея не удалась. Большая часть территории замка оказалась недоступной и невидимой– спуск к берегу речки прегражден высокими закрытыми воротами.
      Любуясь замком издали, я часто выходила в наш дворик, окруженный такими же большими валунами, как замок. Огромных камней хватало в округе – мы ведь живем в горах. Горы называются Вогезы. Наша улочка спускается вдоль горной речки. В летние дни мелкая речка почти бесшумно перекатывается в каменистом русле. Но стоит пройти внезапной грозе с сильным ливнем, как речка превращается в могучий горный поток и несколько часов шумит по всей округе.
      Кроме красивых камней наш двор украшает ухоженный цветник.  Весной и летом по утрам среди роз, лилий и множества других цветов трудилась мадам Брижит, пропалывая и поливая их. Зимой нежные анютины глазки и другие неизвестные мне зимние цветы украшали клумбы под неустанной заботой соседки. Еще в цветник по очереди заходят кошки по кошачьей нужде, заботливо загребая взрыхленную землю. Все кошки нашего дома живут на первом этаже, поэтому естественные надобности предпочитают справлять на свежем воздухе. Кот Феликс делает свои дела словно тайком, пугливо оглядываясь. Потом он быстренько запрыгивает на каменный парапет подальше от цветника, небрежно вылизывается и замирает в лучах солнца в блаженной дрёме на весь день.
      Кота Помпона я редко видела во дворе, как и его хозяйку-старушку. Иногда он важно покидал цветник, брезгливо отряхивался и медленно тащился по щебенке в свой подъезд, никуда не сворачивая и даже не оглядываясь на красоты двора. Помпон предпочитал целые дни проводить в комнате старушки. Двор и его обитатели нисколько не интересуют старого кота, как и его хозяйку.
      Черненькая соседская кошечка стрелой влетает в цветник и так же быстро исчезает из двора, не позволяя полюбоваться собой.
      Шоколадка Шати ведет себя иначе. Во-первых, кошка никуда не спешит. Медленно вышагивает она по неприятной щебенке, выбирая придавленную тропиночку, чтобы не поранить лапки в белых носочках. В цветнике Шати выбирает местечко подальше от колючих кустов высоко подрезанных роз. Располагается без спешки и не прячась. Потом тщательно зарывает, принюхивается и спокойно покидает цветник, словно он предназначен именно для её королевского утреннего ритуала. Обычно кошка выходит на середину асфальтовой дороги, там ей удобней чем на каменистой щебенке или валуне, и усаживается для умывания. Она задирает ножку повыше, открыв белоснежный животик, и тщательно вылизывает себя.
Во-вторых, Шати никого и ничего не боится. Да, сверху от соседних домов может выехать на дорогу машина, так и что? Объедет как-нибудь королеву Шати, это проблема машины, а не её королевского величества Кошки, которая еще не закончила свой утренний туалет.
      Это характер. Королевский характер. Хотя короли и президенты тоже бывают разные: одни  -  сильные, властные, другие – слабые, безвольные. Шати как раз из первых. Уступить машине? Извольте, так уж и быть – и Шати нехотя перемещалась на край дороги. Машин она не боялась, но признавала их силу. Проводив недовольным взглядом удаляющийся автомобиль, Шати важно заканчивала свой утренний туалет и, осторожно ступая чистыми лапками по щебенке, удалялась на завтрак к Морган. Думаю, девушка-хозяйка и разбаловала своих кошек вкусностями. Потом мне пришлось расхлёбывать её педагогические промахи, но об этом расскажу позже.
   
      А пока наступает вторая часть утра - Обход Владений. Если подумать – и мы делаем так же: любим утром выходить в сад-огород, посмотреть, как идут дела.
Или заглядываем в гараж, проверяем, всё ли там в порядке.
Или тянемся к ухоженному цветнику – вдруг за ночь он зарос сорняками.
Или, если нет собственного дома с садом и гаражом, берем пылесос, влажную салфетку и обходим свою квартирку, любовно её осматривая и приводя в порядок.
Вот и Шати оказалась такой же хозяюшкой и заботливо обходила свои владения каждое утро.
     Как обычно после завтрака девушка Морган, почмокав и погладив кошечек, летела на работу в своем синем рено-клио. Черненькая кошечка по имени Люлю оставалась в комнате, досыпала в своей постельке, а Шати выпрыгивала через полуоткрытое окно прямо на газон. Морган специально оставляла щелочку в окне для Шати, иначе Шати устроит истерику и будет биться и орать на подоконнике до самого обеда. Пару раз такое случалось. Морган то ли забыла открыть окно в дождливую погоду, то ли не стала это делать специально, рассчитывая, что кошки по идее в дождик должны спать, но не тут-то было. Шати устроила такой скандал на подоконнике, что соседке Брижит пришлось срочно звонить Морган о том, что кошка бьет в стекло лапами и кричит на весь двор без остановки. Морган примчалась и выпустила возмущенную узницу. Взъерошенная Шати гордо отпраздновала победу – не спеша прошествовала через весь двор, вымокнув под дождем.

        Еще я заметила, что юная и дерзкая Шати смогла завоевать пространство двора лично для себя. Битвы с котом Феликсом, если и были, то прошли без свидетелей. Старый Помпон скорей всего сам сдался на милость молоденькой красотки. Ласковая сестричка Люлю никогда для Шати не являлась соперницей. Вот так легко Шати оказалась хозяйкой двора. Она милостиво позволила Феликсу обитать на краю, где он и проводил целые дни на каменной ограде под солнцем или в тени мусорного бака, если солнце утомляло его. А весь двор со стоянкой и цветником – владенья Шати.

       Обход владений Шати начинала со стоянки, где с левого края находилось постоянное место для красного форда. Его хозяйка – пожилая блондинка Паскаль. Вставала она на рассвете и еще в сумерках тихо уезжала на работу – она убирает мэрию в нашей деревне с пяти до восьми часов. За три часа ей необходимо освежить все помещения деревенской мэрии, а летом дополнительно выполоть-полить цветник возле неё. Еще постричь газон и почистить фонтан, но это по необходимости. Поскольку рядом с мэрией находится школа, то фантики частенько плавают под струями фонтана даже на каникулах. Я подозреваю, что и старушки-посетительницы мэрии с удовольствием мусорили во дворе, так как Паскаль часто жаловалась Брижит после утомительной работы на усталость. По утрам после работы она выходила из красного форда, медленно шла к Брижит, копавшейся в цветнике или на газоне, и начинала жаловаться. Сужу по тону её визгливого голоса, ведь я не прислушивалась особо, да мне и бесполезно: так много французских слов я еще не знаю. Во дворе старая блондинка не задерживается надолго, а со скорбным лицом поднимается домой и не появляется более целый день. Паскаль никогда не помогала Брижит ухаживать за цветами в нашем дворе. Я однажды сунулась было к Брижит с намерением помочь, но встретила недоуменный и твердый отказ. Думаю, так же случилось и с Паскаль, поэтому ухоженный цветник и красивые газоны во дворе – заслуга только Брижит.

    Еще теплый, красный новый форд Шати обходит обычно первым. Она медленно обнюхивает колеса одно за другим, заглядывает под дно, вскакивает на капот и проверяет передние стекла. Затем нагло запрыгивает на блестящую крышу форда. Важно посидев на ней пару минут, как на троне, и победно оглядев окрестности, Шати осторожно спрыгивает и вышагивает к следующему автомобилю – потрепанному серому ситроену. Он не каждый день покидает наш двор, потому что его владелец – безработный молодой человек большую часть жизни проводит в интернете. Но Шати на всякий случай тщательно проверяет состояние холодного ситроена по той же схеме – сначала колеса, потом капот и крыша.

     Затем Шати обнюхивает пустое место, где недавно стояла машина моего мужа, только что уехавшего на работу в учебную ферму. На щебенке остались от колес манящие запахи загадочных животных. Что представляла себе любопытная Шати, вынюхивая слабые их следы? Думаю, что-то волшебное, как мы представляем себе единорогов.
      Под утренним солнцем таинственные запахи постепенно исчезают, и Шати перемещается к мутно-белому рено старой модели. Потрепанная машина-труженица каждый день привозит на себе разнообразные запахи. Её владелец, сосед Антуан, весь день мотается по мелким заработкам: кому-то что-то подвезти-увезти. Безлошадных старушек в деревне полным-полно, вот Антуан безотказно, но не бесплатно им помогает. А уж где только его не носит по округе, по каким далёким дворам и дорогам и сколько запахов на себе таскает его старенький рено – нам трудно представить. Зато надолго припадает к автомобилю любознательная Шати. Это её любимая машина, особенно колеса. Тут Шати не спешит вспрыгивать наверх. Нет, самое интересное находится внизу, и Шати залезает под машину исследовать её внутренности. Иногда из-под машины забавно выглядывает симпатичная мордашка Шати, потом опять появляется уже с другого боку. Порой вылезет из-под машины сначала пушистый хвост и круглая попа, а потом остатки кошки. Шати устало выгибает спину, ведь не так просто обследовать автомобиль на такой низине, нет чтоб яму какую-нибудь построить, как положено в приличном гараже, - вероятно думает Шати. Тем не менее старый рено Шати обожает и задерживается под ним на долгие минуты. Я терпеливо наблюдаю за Шати из окна спальни – у меня своя охота.

    Наконец довольная Шати заканчивает осмотр и обнюх внутренностей старого рено и вылезает из-под него взлохмаченная. Она усаживается на его капоте и тщательно поправляет свою красоту – вылизывает бока и хвост. К сожалению, Шати замечает, что любоваться её неземной красотой в пустом дворе некому. Нигде ни души, полная тишина, если не считать легкого журчанья мелкой речушки и далеких звуков лесной жизни.
    Позевав и повертев головой в разные стороны, Шати находит стоящий вдалеке на краю газона еще один подходящий объект. Это микроавтобус - темно-синяя тойота – стоит на приколе и давно ждет ремонта. Её хозяин Антуан не торопится с ремонтом – дорого, а дела идут с каждым месяцем всё хуже, заработки небольшие и нерегулярные, как у самого Антуана, так и у его жены Брижит. Когда густо, когда пусто. Стабильности никакой нет, вот и стоит старая тойота на приколе. Но для утреннего осмотра Шати машина вполне подходит, поэтому кошка неторопливо направляется к ней по травяному длинному газону.
     И тут я теряю из виду Шати, из моего окна спальни уже не видны дальнейшие передвижения кошки.


Глава 3. Шати упорствует

     Наша жизнь течет не спеша, как соседняя мелкая речонка. События случаются редкие, вроде поездки в соседний городок на ярмарку или в эльзасскую деревню к свекрови на воскресный обед. А так я целый день занимаюсь домашними делами – утренняя влажная уборка, постирушки после душа, готовка обеда под тихий говор французского телевидения. Да, мой слабый французский потихоньку продвигается благодаря телевизору – слушаю постоянно, а к тому же идут фильмы с подстрочником на французском - забота телевидения о глухих людях. Вот это настоящая находка для меня: я слушаю произношение и вижу текст одновременно. Лучше всяких платных языковых уроков, ведь в фильмах обыгрываются самые повседневные ситуации с обычной живой речью, то есть как говорят обыкновенные французы. Как раз то, что мне надо. Я с удовольствием погружаюсь в живой французский язык.

     В полдень с работы приезжает мой муж Ален, и мы обедаем не спеша. Время обеда служащим детского центра дается достаточное – с двенадцати до часу тридцати. За полтора часа сотрудники разъезжаются по домам в соседние деревни, спокойно обедают и успевают возвратиться вовремя на работу. Наш дом находится от службы Алена на учебной ферме детского центра всего в десяти минутах езды, так что у мужа на готовый обед остается час и десять минут – очень удобно. И главное, ритм жизни не нарушается – всё такой же неспешно деревенский, спокойный. Как мой муж. Он счастлив, его всё устраивает, одним словом - полная гармония. Мы тихо-мирно живем-поживаем в горной деревне.

    И тут мне срочно потребовалось уехать в Россию, в Воронеж, по делам. И я улетела на самолете в середине марта 2009 года. Вернулась через сто одиннадцать дней, в начале июля. О, сколько событий произошло за это время в нашем деревенском дворе!
    В пустующей квартире над нами появился новый сосед – юноша.
    В зеленом подъезде девушка Морган вышла замуж и переехала к мужу в самый конец нашей деревни за рекой. Вот вторая новость меня огорчила. Я, конечно, рада за девушку Морган, если она счастлива в браке, но кошки… Морган забрала их с собой, разумеется. И я больше не увижу забавную Шати даже издали. Грустно, ведь я уже привязалась к кошке-милашке.

      Прошло два-три дня после моего возвращения. Мне понадобилось сходить в деревенский частный магазинчик  - купить почтовую марку и заодно автомобильный журнал для мужа. Магазинчик находится через три дома от нашего, его бородатый владелец всегда приветлив со мной. Я пробую общаться с французом посвободнее – улыбчиво говорю несколько дежурных фраз и слежу за произношением. Всё какая-никакая практика в языке. Довольная, возвращаюсь домой и вижу на крыльце зеленого подъезда уныло сидящую серую кошку. Сначала я даже не поверила, что печальное существо – это Шати. Она сидела, низко свесив головку, истончившийся пыльный хвост обвивал её лапки в несвежих белых носочках. Я подошла и позвала её:
- Шати, лапочка, что с тобой?
На мой тихий ласковый голос она подняла головку, но даже не привстала. Её тусклый взгляд выражал отчаяние и безнадежность. Кошка что-то прошептала таким тихим голоском, что мне стало страшно, что она вот-вот умрет прямо на моих глазах. Я взяла её на руки. Шати не сопротивлялась. Да и трудно поверить, что в исхудавшем легоньком тельце остались хоть какие-то силёнки. Я сделала несколько шагов, прижав кошку к себе. И тут мне навстречу вышла из своего подъезда соседка Брижит:
- Я уже позвонила Морган, она едет сюда забрать Шати. Мы уже второй месяц её вылавливаем. Кошка не хочет жить у Морган и её мужа. У него маленькая собачка в квартире. А Шати не выносит её. Шати возвращается сюда уже четвертый раз. Морган закрывала кошек на неделю, чтобы привыкли к новому жилью. Черненькая кошка привыкла, а Шати сразу сбежала. Она возвращается сюда и сидит на крыльце, а я каждый раз звоню Морган. Вот такие дела.
 
   Я держала измученную кошку на руках, слышала её слабое сердечко, и моё такое же слабое сердечко разрывалось от жалости. Брижит продолжила:
- Ты не можешь забрать кошку к себе без согласия Морган. Я уже ей предлагала оставить Шати у нас, но Морган не хочет, она любит Шати и надеется, что кошка свыкнется с новым домом.
     Я покачала головой, отрицая такую возможность. У меня не хватало слов, чтобы объяснить Брижит, что не в характере Шати смиряться. Я успела только сказать:
- Я сомневаюсь…-, как во двор въехал синий рено-клио. Морган выскочила из машины и, бегло поздоровавшись с нами, стала что-то быстро говорить Брижит. Шати потянулась на голос хозяйки. Я поставила кошку на землю у своих ног. Шати подошла к Морган и обвила её джинсовую ногу пыльным хвостом. Кошка умильно смотрела, как её любимая хозяйка стоит и разговаривает в самом лучшем на свете солнечном дворе, где Шати – хозяйка. И сейчас они зайдут к себе в дом, откроют окна и будут жить как раньше.

     Я печально побрела к себе. В последующие дни я часто вспоминала Шати, оглядывая пустой без неё солнечный двор.

     Через несколько дней перед обедом я жарила мясо и открыла окно кухни. Вдруг на подоконник вспрыгнула кошка. Шати! Я мгновенно узнала в пыльном сером клубке шерсти бывшую королеву нашего двора и замерла. Шати стояла на подоконнике и внимательно оглядывала кухню. Она чуяла запахи мяса, но не издала ни звука.
- Шати, лапочка,- прошептала я.
Кошка перевела внимательный взгляд на меня и посмотрела зеленым пронзительным взглядом прямо в мои глаза. Потом Шати спрыгнула на пол, спокойно обошла меня и направилась в комнату. Я решила остаться в кухне и дать ей возможность осмотреться.
    Кошка не появлялась несколько минут, вероятно обошла все комнаты, изучила пространство.
     За это время я налила в блюдце молока, нарезала маленькими кусочками горячее мясо и выложила его на подставку от цветочного горшка. Ни специальных мисочек для кошки, ни кошачьего корма у нас не оказалось, вот и приготовила бедное угощение для Шати. Я выставила обе мисочки в коридор, чтобы самой остаться в кухне и не мешать кошке. 
     Шати вышла из гостиной и подошла к еде. Она обнюхала оба поданых блюда, лизнула теплый кусочек мяса и повернула изящную головку ко мне. Её обведенные черной каймой раскосые глаза выразили благодарность. Так мне хотелось думать.
     Кошка аккуратно поедала мясные кусочки. Я не могла отвести от неё взгляд и чуть не сожгла мясное блюдо для обеда. Пришлось отвлечься, а когда я оглянулась, Шати уже не увидела. Я заглянула в гостиную. Кошка сидела на солнечном подоконнике и тщательно умывала личико. Мне трудно отвлечься от созерцания милой процедуры, но время обеда неумолимо приближалось, а салат еще не нарезан.

      Когда Ален приехал на обед, кошка уже скромно устроилась на краешке нашей кровати в тенистой спальне. Она спокойно отнеслась к нашему появленью на пороге, не спрыгнула, не спряталась, а только вгляделась вопросительно в Алена. Я уже объяснила ему в трех словах, что к нам Шати пришла сама. Добрый Ален, улыбаясь, посмотрел издали на кошку и пошел умываться. За обедом он объяснил мне, что без согласия хозяйки Морган мы не имеем права оставить кошку у себя. Оказывается, во Франции есть закон о содержании домашних животных. Я пригорюнилась. Значит, одного нашего с Шати желания жить вместе мало, необходимо иметь согласие Морган.
     Номера телефона хозяйки Шати у нас нет, надо спрашивать у соседки Брижит. Я пообещала Алену, что так и сделаю, но позже, а пока пусть кошка поспит. У Шати измученный вид, она явно уставшая, согласился муж.

     Ален уехал на работу. Я изредка заглядывала в спальню и издалека смотрела, как сладко спит кошка. Из клубочка она вытянулась, стал виден белый пушистый животик. Умиление меня захлёстывало.
      Уже под вечер я нехотя потащилась к соседке Брижит. Как только я сказала, что Шати спит у нас, Брижит всполошилась и сама позвонила Морган. Оказывается, Морган уже третий день ищет кошку.
      Мы с Брижит разговаривали во дворе, когда туда влетел синий рено хозяйки Шати. Морган выскочила и обрадованно затараторила с Брижит. Я покорно пошла будить кошку.
     Шати доверчиво прижималась ко мне, когда я вынесла её во двор. Я передала кошку с рук на руки. Морган крепко прижала Шати к себе и стала ворковать над ней. Потом девушка поблагодарила нас с Брижит и, закрыв кошку в машине, вернулась к нам. Они болтали с Брижит, а я смотрела только на Шати. Кошка стояла на задних лапках, упершись передними в стекло машины. Светилась её беленькая шейка. Мне показалось, что Шати смотрит на меня, а не на свою хозяйку. И смотрит укоризненно.
     Я почувствовала себя виноватой. Я предала кошку. Она решила жить у нас, а я собственными руками вернула её. Слёзы подошли так близко, что мне пришлось отвернуться от соседок. Я кое-как попрощалась и поплелась восвояси. На крыльце я оглянулась. Шати била лапкой в стекло. Вот она метнулась и втиснулась между рулем и передним стеклом, потом прыгнула назад, опять встала на задние лапки и смотрела на меня. Кошка открывала ротик, но звуки, разумеется, не выходили из запертой машины. Дамы бойко разговаривали во дворе, не обращая на нас внимания.
      Вскоре Морган села в машину. Я стояла на крыльце и видела, как Шати метнулась к заднему окну. Мы прощались с ней долгими взглядами, пока машина не свернула с улочки.

Глава 4. Шати и шато

      Прошло несколько дней. Стояли золотистые июльские дни. Я гуляла по деревне, переходила мост и поднималась на высокий берег речки к замку. Обычно я медленно шла вдоль его старых каменных стен и любовалась высокими елями, видными из-за камней. Сквозь витые узоры чугунных ворот замка можно полюбоваться ухоженными газонами и тропинками, цветниками и аллеями. Молодой садовник постоянно трудился целыми днями, хотя хозяева замка жили в Париже и редко навещали свои владения.
    В замке имелось трое высоких чугунных ворот. Ближние к деревне плотно закрыты по ажурной решетке какими-то щитами с лаконичной вывеской-аббревиатурой. За воротами я однажды случайно, когда туда въезжал огромный грузовик, увидела широкий асфальтовый двор перед длинным строением из бурого кирпича. Ворота закрылись автоматически.
    Вторые ворота – ажурные, в завитках неведомых цветов и листьев, казались легкими, хотя состояли из чугуна, свежевыкрашенного в темно-синий блестящий цвет. Сами ворота можно считать произведением искусства. Кстати, на стене рядом с ними находилась табличка: замок - памятник истории (значит, охраняется государством). У этих ворот я замирала надолго и любовалась сквозь затейливые решетки длинными аллеями и куртинами.
    Потом я шла вокруг замка дальше, к третьим воротам. Такие же высокие, из ажурного чугуна, сквозь который проглядывал через деревья сам замок. Определить его стиль я не в состоянии –  длинный и высокий каменный дом с островерхой крышей и башнями – выглядел не мрачным замком, а вполне уютным жилищем. Для богатых. Сад в старых липах и полянках в цветах мне нравился больше.
     Каменная стена шла дальше сначала ровно, потом плавно поворачивала и начинала спускаться к речке. Вдоль стены тянулась узкая асфальтовая дорога без пешеходной дорожки по обочинам. По другую сторону дороги располагались сады и огороды обычных домов, которые выходили главными фасадами на другую улицу, а задами стояли к замковой стене. Таким образом, узкая дорога вдоль стены замка оставалась безлюдной. Я шла прямо по пустой дороге, лишь изредка пропуская какую-нибудь медленную машину. Путь оказался длинным, ведь владенья замка довольно обширны, хотя точных границ собственности я не знала. Возможно, и ближайший лес на другой стороне речки тоже входил в это богатство?

      Дорога привела меня к группе из нескольких домов. Часть из них явно старинные, в одном стиле с хозяйственными постройками имения, часть домов – современные двух- и трехэтажные свежевыкрашенные строения. Низкая металлическая ограда красного цвета объединила их в отдельный ухоженный двор с красивой детской площадкой. Яркая пластмасса качелей и деревянные раскрашенные детские домики, песочницы, скамейки. В оранжевой песочнице тихонько копались две малышки. Мам поблизости не наблюдалось.
     Тихий уголок у реки красив и по-своему хорош, но слишком тенист для солнечного июльского дня, потому что окружен высокими елями, росшими по обоим берегам. Противоположный высокий склон тяжело нависал над речкой и закрывал двор плотной тенью. Да, сюда и летом и зимой солнцу не пробиться. Видимо, поэтому столь много ярких красок на стенах домов и на детской площадке.
     Здесь поселилась Морган с кошками. Мне это тихое место не понравилось с первого взгляда. Я тоже, как Шати, не стала бы здесь жить. На низком берегу и без солнца.
- Нет, это не для нас с Шати, -  сказала я в полный голос на русском языке, стоя у красной ограды. Всё равно никто не услышит, даже малышки в песочнице не обратили внимания на мои рассуждения:
- Говорят, кошки привыкают к месту. Нет, кошки выбирают место. Выбирают удобное местечко повыше и потеплее.

     Я довольно долго простояла, надеясь увидеть Шати во дворе или хотя бы в каком-нибудь окне. Безрезультатно. Пришлось возвращаться той же длинной дорогой. Мне потребовались полчаса, чтобы пройти нормальным шагом вдоль замковой стены. Еще несколько минут, чтобы миновать жилой квартал до моста, потом перейти мост и свернуть в нашу улочку. Я задумалась, а сколько времени потребовалось бедной Шати, её милым лапкам в белых носочках, чтобы преодолеть это расстояние? Каким путем она шла? Возможно, ей удалось перелезть через высокую стену замка и пройти через его территорию напрямую. Но тогда кошка вышла бы на противоположный от нашего дома берег реки и ей всё равно пришлось бы вернуться к каменному мосту. Как она нашла путь в наш двор? То, что кошка исчезала на два-три дня и появлялась во дворе измученная, свидетельствовало, что длинная дорога в родной дом доставалась ей нелегко. И тем не менее Шати упорно возвращалась в течение двух месяцев уже несколько раз. Бедная кошечка! Но какая настойчивая, целеустремленная, смелая!

    Размышляя о Шати и дороге через замок, я решила узнать о замке побольше. Поиск в интернете дал крайне скупые сведения. Выяснила только, что замок принадлежит графам де Сонон. И всё. Ни истории, ни архитектурного стиля не нашла. Кто такие графы из Сонона – неизвестно. Зато я узнала, что во Франции 45 тысяч замков, из них в нашей провинции Лотарингии находится 146 замков, в соседнем Эльзасе – 101 замок и в Шампани-Арденн – 136 замков. Эти регионы Франции – пограничные с западной Германией, поэтому замки строились как замки-крепости. А вообще замки по типологии делятся на три категории: замки-крепости, ренессансные замки и классические. Ну, замок-крепость я представить могу, а каковы замки Ренессанса и чем отличаются классические замки, мне предстояло разобраться. Я погрузилась в изучение французских замков не только по интернету, но нашла в семейной библиотеке мужа замечательную книгу-альбом замков Франции, превосходно иллюстрированную.
   В альбоме представлены только 82 французских замка, наиболее знаменитых, но зато классификация замков расширена в два раза. Авторы альбома, изданного в 1980 году, разделили замки на королевские замки, замки любовников, воинские замки, литературные замки, фантастические замки, замки-игрушки и семейные замки. Увидев термин «литературные замки», я тут же погрузилась в чтение этого раздела. Всё, что связано с литературой, для меня свято. Художественная литература - мой любимый вид искусства. И первое, что я прочитала (со словарем, разумеется), рассказ о замке моего любимого поэта Пьера де Ронсара.

   Глава 5. Охотничьи подарки

     Прошло еще несколько дней. Я смотрела по телевизору очередную часть сериала, читала подстрочник и вникала в произношение. Во французском языке то, что написано, и то, что слышится, не совпадает. Мало им дифтонгов, так еще сохраняют старую орфографию. Порой слышу один звук, а на письме – четыре буквы. Пытаюсь понять логику орфографии и спрашиваю мужа, а он пожимает плечами: «Мы так всегда пишем, ничего сложного».
Вот сравните, для примера, слово замки. Произносится шато, а пишется – chаteaux.
Кстати, прошло пятнадцать лет моей жизни во Франции, а я всё еще пишу с ошибками и говорю с акцентом. Бестолочь.

     Итак, сижу в гостиной перед телевизором, вникаю, как вдруг из спальни раздается барабанная дробь. Мчусь на стук и вижу, как кошка стоит на задних лапках и передними бьёт в запертое окно. Шати вернулась! Открываю окно, Шати прыгает в спальню и начинает виться вокруг ног и мурлыкать. Я подхватываю кошку на руки и прижимаю к себе, осыпая её сотней ласковых словечек на русском. Шати отвечает на своем. Нашему счастью нет предела! Мы вместе! Мы понимаем друг друга!

      Я смотрела, как жадно Шати ела теплые кусочки курицы и её худые лопатки заметно подрагивали даже сквозь длинную шерстку. Пышный когда-то хвост превратился в тонкую метёлку. Белые носочки в пыли. Бедная кошечка!
Решение принято мной давно: если Шати вернется ко мне, то я буду бороться за неё.
     Вылизанная и заласканная Шати спит на кровати. Я тихонько выхожу и быстрым  шагом лечу в дом Морган, откуда сбежала Шати. В кармане у меня лежит записка, которую я торопливо сочинила со словарем. В ней те слова, которые я пока не знаю наизусть и боюсь забыть от волнения. «Я прошу оставить кошку нам, потому что ей лучше жить на прежнем месте, в привычной обстановке. Я понимаю, что вы любите кошку, но она имеет право на выбор. Она хочет остаться в нашем дворе».
     Я почти бегу к Морган по пустынной улочке и думаю, что надо быть как можно вежливее и ни в коем случае не говорить, что кошке плохо в темном доме и дворе без солнца. Надо просить и улыбаться. Просить и улыбаться! Полегче надо быть! Как французы. А не хмуриться и требовать, защищая кошку.

      Собравшись с духом, стучу в желтую дверь. И тут за дверью прямо у моих ног раздается звонкий и злобный лай. Когда дверь приоткрылась, из неё выскочил черный пинчер, непрерывно гавкая и суетясь у моих ног. Я забыла даже поздороваться с Морган и отступила в сторону подальше. Морган схватила злобную собачонку, кинула её внутрь, захлопнула дверь и быстро заговорила с извинениями. Вот и разница между нами – бессловесная русская тётка и вежливая тараторящая француженка. Я пришла в себя, покивала и заулыбалась как можно приветливее. На мои заготовленные фразы о Шати кивала уже Морган. Она ничуть не удивилась им и не огорчилась, а с улыбкой проговорила, что согласна и Шати может жить у нас. «Если вы этого хотите», несколько раз повторила она, когда выпроваживала меня из подъезда под неумолчный звонкий собачий лай. Где-то над нами на втором этаже ему вторил басовитый лай соседской собаки, и под этот шум я радостно выскочила из собачьего дома, предварительно раз десять сказав «мерси».

      Я летела домой с чувством исполненного долга – разрешение получено. Шати будет жить у нас! Но не всё так просто оказалось вечером, когда вернулся с работы Ален. Он объяснил мне, что для проживания кошки надо иметь паспорт на домашнее животное от ветеринара с указанием всех прививок и дат медицинского осмотра. Ладно, с кошачьим паспортом разберемся позже, главное – Шати будет жить с нами,- я легко убедила мужа.
     Шати, почти не шевелясь, высыпалась на краю нашей кровати весь вечер.
     Когда пришло время ложиться спать и нам, я придвинула кресло к кровати и осторожно разместила сонную Шати в его углубление. Шати недовольно выгнула спину, потянулась, покружилась, потопталась, зевнула и улеглась. Всё – вопрос решен: кошка будет спать у наших ног, но в своем кресле, так будет удобнее всем.

     Я проснулась от легкого стука в полной темноте. На прикроватных электронных часах крупные цифры высветили время – 2.15. Стук раздался со стороны окна. Шати сидела на подоконнике и одной лапкой негромко стучала в стекло. Я встала, погладила Шати и выпустила её на волю. Ясно, что Шати ушла в туалет и на ночную прогулку. Когда она вернется, я услышу, потому что сплю чутко, в отличие от своего полуглухого мужа.
      Шати вернулась при раннем свете и осторожно постучала лапкой по стеклу. Я открыла окно и впустила кошку. Шати обвила хвостом мои ноги в розовой пижаме, крепко прижалась к ним боком и запела так громко, что даже хрипела и подвывала. Я присела к ней, гладила и шептала ласковые слова. Наш дуэт продолжался минуты три, потом Шати направилась в коридор, к своим блюдцам. Я покорно пошла за ней и достала из холодильника кусочки отварной курочки, которые предусмотрительно заготовила с вечера, так как кошачьего корма у нас пока не было.
Шати вкусно позавтракала и пошла в гостиную умываться на подоконнике.
Порядок установлен. День начался.

      После завтрака муж уехал на работу, Шати спала в своем кресле, а я решила не откладывая сходить за кошкиным паспортом. Морган открыла дверь под визгливый лай пинчера и вышла из квартиры. Я сказала затовленные фразы про Шати и её паспорт. Морган покивала в знак того, что поняла меня, и в ответ быстро заговорила что-то непонятное мне. По разведенным в стороны рукам я поняла, что кошачьего паспорта нет. Морган часто повторяла неизвестное мне слов «макляс» и знакомую мне фразу «сэпаграв», что означало «ничего страшного». На том и расстались. Я в недоумении вернулась домой, но в словаре не нашла слова «макляс». Ален появился на обед, и я тут же доложила мужу, что у Морган нет паспорта для Шати и она повторяла слово «макляс». Ален озабоченно покачал головой.
Мой муж – эльзасец, а не просто француз, из этого следует, что ему присуща эльзасская дисциплинированность, ведь эльзасцы – двоюродные братья немцев по характеру. А это значит, что Ален разберется с кошкиным паспортом, раз так положено по закону. Из его объяснения я поняла, что загадочное слово «макляс» обозначает одноклассника. Но какая связь одноклассника Морган с кошачьим паспортом мы пока не поняли.

     Всё разъяснилось вечером, когда Ален поговорил об этом с Брижит. Оказалось, что необходимую стерилизацию двум юным кошечкам провел не ветеринар, а одноклассница Морган, которая работала у ветеринара ассистенткой. Это что-то вроде медсестры, и она не имела права сама производить подобную операцию, но сделала это тайно, по знакомству с Морган как её одноклассница, чтобы помочь подружке съэкономить  деньги, ведь той пришлось бы заплатить сто двадцать евро за стерилизацию двух кошечек, а так получилось бесплатно. Конечно, это запрещено, и ветеринар, если бы узнал, был бы недоволен и вправе требовать оплату и правильную регистрацию кошки, но девицы пошли на частичное нарушение, хотя ассистентка ветеринара не зарегистрировала кошек в компьютерной базе животных и не выдала Морган кошачьи паспорта, а только сделала бесплатно стерилизацию. Вот такая история получилась с «макляс» и беспаспортной Шати.

      У Алена в соседнем городке есть знакомый ветеринар Филипп. Они знакомы по совместной работе с животными, именно этот ветеринар Филипп является врачом животных, с которыми работает Ален на учебной ферме. В ветеринарный кабинет к Филиппу мы поехали вместе с Шати в ближайший выходной Алена по его настоянию. Дисциплинированный муж-эльзасец не смог допустить ни малейшего отклонения от правил.   
      Рыжий и огромный Филипп мягкими крупными руками в веснушках бережно вертел послушную Шати на обследовании, сделал ей необходимые прививки-укольчики, засунул какую-то таблетку в ротик Шати и подтвердил, что кошка стерилизована, не имеет блох и выписал дорогостоящие витамины. Ален заплатил за этот визит приличную для нас сумму – более ста евро. Но главное для Алена – ветеринар внес кошку в компьютерную базу и выдал симпатичную книжечку с картинками. Яркая глянцевая брошюра с кошками на обложке оказалась тем самым кошачьим паспортом, из-за которого мы явились к ветеринару. Разумеется, Ален не выдал ни Морган, ни её «макляс», а объяснил, что кошка появилась у нас с улицы и поиск её бывших хозяев среди соседей не привел к успеху.
      В новом кошачьем паспорте ветеринар Филипп указал имя Алена и адрес как владельца кошки Шати, заполнил строчки о внешности кошки и прививках. «И как французы до сих пор еще не догадались делать фотомордочку с отпечатками носа кошки?»- подумала я. К тому же ветеринар определил возраст кошки в два года и породу Шати как норвежская кошка, хотя поставил рядом знак вопроса. Это означало, что документами порода не подтверждается.
     Позже я выяснила по интернету, что Шати действительно обладает ярко выраженной внешностью породистой норвежской кошки – красавицы и охотницы, полезной фермерам. Единственное прелестное отличие нашей Шати от породистых норвежек – её нос. У нашей кошки не прямой нос, а симпатичный носик с небольшим прогибом у лба, что придавало кошке несколько задиристый вид. Вкупе с раскосыми зелеными глазами её мордашка удивительно передавала характер Шати – любознательный, готовый к неожиданным открытиям необъятного прекрасного мира.

     Жизнь потекла по французским законам. Мы приобрели для кошки специальное питание для стерилизованных кошек. Во Франции живет тридцать миллионов кошек, поэтому индустрия питания развита необыкновенно широко. Сначала мы купили мягкий корм с портретом Феликса – средний по цене. Шати обнюхала его, лизнула и удивленно посмотрела на меня. Она молча села у новой, тщательно вымытой, специальной кошачьей мисочки в ожидании, что я тут же пойму, что блюдо ей не нравится, и поменяю его. Мы с кошкой недоуменно смотрели друг на друга. Другой марки корма у меня нет, что я и пыталась ласковыми словами объяснить кошке. Шати упорно сидела над мисочкой с кормом, не прикасаясь к нему. Потом она отошла на несколько шагов в сторону, села, обвила хвостом лапки и приготовилась терпеливо ждать. Она не издала ни одного возмущенного или требовательного звука. Просто сидела и молчала.
    Я слабонервно полезла в холодильник. Что же дать Шати? К счастью, от вчерашнего ужина остался небольшой кусок отварной говядины, который я наметила покрошить в картофельный салат. Придется поделиться с кошкой. Шати с удовольствием уплетала мелко нарезанные кусочки мяса и поглядывала на меня искоса. Она победила, без сомнения, эту слабохарактерную тетку, которой можно легко управлять. Вероятно, так думала кошка, тщательно умываясь на солнечном подоконнике.

    В ближайшем супермаркете мы с Аленом накупили кошачьих кормов от разных фирм, благо выбор их оказался значительный. В супермаркете большая площадь специального отдела кормов для собак и кошек заполнена до отказа на разные вкусы животных и кошельки их владельцев. В течение нескольких дней мы предлагали нашей кошке то одно, то другое блюдо, а Шати выбирала. Понюхав и лизнув пару раз, Шати молча отходила и садилась, поглядывая на меня искоса. Я пыталась ласково её убедить, что блюдо просто замечательное, душистое и свежее,  но кошка не поддавалась на уговоры. Тогда я вываливала корм на блюдце и убирала его, а для Шати тщательно вымывала её плошку и накладывала другой корм. Процедура повторялась. Шати опять отказывалась поесть хоть немножко.

     Иногда я пыталась оставить кошку в покое и дать ей время подумать. Две-три мисочки с разными кормами стояли в ряд с утра до вечера. Шати не выбирала ни один из них, но не мяукала и тем более не лезла на стол в кухне в поисках еды. Шати молча ждала нужного ей блюда. На ужине я сдавалась и делилась с кошкой мясными кусочками со своей тарелки. Шати аккуратно их поедала не торопясь, словно и не постилась целый день рядом с кошачьей едой. На другое утро весь неиспользованный корм я выставляла на нашем крыльце, и соседский кот Феликс спешил к нему. Он с аппетитом уминал всё, без разбору и безотказно.
     Соседка Брижит тоже оставалась довольна и смеялась надо мной. Однажды она зашла к нам и, увидев пять полных кошачьих плошек, воскликнула: «А это что за ресторан?! Да ты разбаловала Шати еще больше, чем Морган! Повезло кошке с такими глупыми хозяйками!» И мы, смеясь, договорились с ней, что я буду отдавать Феликсу всё, что Шати забракует. Шестилетний худой Феликс явно не разбалован и с удовольствием ест всё. Я выделила для него специальное блюдце и поставила на крыльце, чтобы красивые плошки для Шати оставались только для неё.
     В конце концов мы с Аленом угадали с кормами, и Шати выбрала кролика под соусом фирмы «пурина» и телячий паштет от «шебы», забраковав все вискасы, фрискисы и другие мягкие корма разных фирм. А крокеты предпочитала только рыбные, свежеоткрытые, и по ночам. Днем она не ела сухой корм, даже самый свежий. Шати смотрела на меня с укоризной, что я не понимаю таких простых вещей, как очередность блюд. По её вкусу и мнению на свете существуют блюда утренне-рассветные, закатно-вечерние и ночные. А днем надо спать. И не знать этого – стыдно. Укорила она меня и за молоко. Наша кошка молока не пила, только свежую воду в отдельной оцинкованной мисочке.

      Шати видела, как Феликс питается её кормом на нашем крыльце, и не возражала. Тем более, что по крыльцу она не ходила, а предпочитала влезать в дом через окно. Так она привыкла с детства. Но тут опять возникло очередное но. Дом наш стоит на склоне, и окна квартиры Морган ближе к земле, а наши окна оказались значительно выше. Раньше у Морган Шати выпрыгивала-запрыгивала в окна легко, не прикасаясь лапами к стене, а в наши окна так просто ей не попасть, необходим упор. К тому же начались долгие дожди, и вскоре мокрые лапки наоставляли на стене под нашим окном грязноватую тропинку. Я заметила эту кошачью тропу на чистой голубой стене дома и отмыла её. За этим занятием меня увидели соседи, и вскоре под нашим окошком появилась симпатичная деревянная лестничка для кошки. Замечательный сосед Антуан без всякой просьбы собственноручно соорудил её и даже выкрасил в голубой цвет.
     Меня растрогала такая молчаливая доброта соседа. Думаю, что и воспитанная мадмуазель Шати поблагодарила его, она сразу оценила новые удобства и пользовалась собственной лестничкой в свое удовольствие. Стук в окно нашей спальни раздавался обычно в четыре часа ночи, я открывала окно, и Шати с песнями влетала после ночной прогулки. Она тщательно вытирала влажные бока о мою пижаму, не переставая громко мурлыкать, и направлялась в коридор к плошке с рыбными крокетами. После легкой трапезы Шати возвращалась в спальню, запрыгивала мне на живот и начинала с громкой песней топтаться по нему. Благодарственный кошачий массаж продолжался на моей груди и шее. К сожалению Шати, я не являюсь сторонницей кошки в постели и недовольным тоном каждый раз сообщаю ей об этом. Уловив интонацию, Шати переходит по моим ногам на свое кресло, вплотную придвинутое к задней спинке нашей кровати. Потоптавшись на нем с ласковым мурчанием еще пару минут, кошка затихает и спит, не шевелясь в красивой позе, как настоящая принцесса, в своей постельке до девяти утра. Наши с Шати ночные похождения ни разу не помешали сладкому сну моего полуглухого мужа. К утру мы все высыпались и пребывали в бодром утреннем настроении.

    Однажды ночью Шати принесла в зубах полузамученную мышь и выпустила её у моих ног. Я сразу заметила охотничий подарок и повела себя неправильно. Вместо благодарности я схватила бедную мышку и быстро выбросила её в окно. Вдобавок недовольным голосом сказала Шати, чтобы она впредь в дом мышей не таскала, потому что я их не ем. Шати поняла. Неделя прошла без охотничьих подарков. Потом  Шати не устояла и принесла нам в дар крошечного тепленького крота в надежде, что уж от такой вкуснотищи я не откажусь. Пришлось её разочаровать. Но охотничья добыча Шати насмешила меня, потому что Ален, увидев черненькое тельце, повторил раз десять новое для меня слово - топ, петит топ. Я полезла в словарь и выяснила, что топ – это крот, но существительное оказалось женского рода.

   Еще в первый год жизни во Франции и постижения живого французского языка я поражалась разности рода русских существительных по сравнению с французскими. Вернее, разность рода не столько поражала, сколько смешила. Когда-то в школе и в университете моё внимание отвлекала грамматика, особенно жуткие французские глаголы с непонятными временами - мне было не до смеха.
А тут вдруг прорвало: у нас по-русски зима, весна и осень – женского рода, только с летом что-то среднее, вероятно, по погоде – ни то, ни сё. А у французов зима, весна, лето и осень – это Он. Короче, кончился осен, зим наступил. А снег растаяла, всего полдня лежала. Ну, вы поняли, что у французов снег - женского рода: ля неж.
И дождь – тоже Она, долгая и нудная дождь, например.
     А страны мира как они называют: Китай – это Она, а Япония – это Он, представляете?!
    С деревьями опять то же самое: береза, липа, рябина – это Он.
    Даже капуста у них – это Он. И такой невкусный! Как же я соскучилась по нашей квашеной капустке! У нас в России чистенькая старушка принесет в эмалированном ведре капусту на рынок, откроет крышку, а там в собственном соку золотится наша белокачанная, наквашенная с морковью, яблочком и горошинками перца...Причем всего в меру: не пересолена, не переперчена, не переквашена. Душистая капустка похрустывает, соком обливает жадный рот. А здесь – бледно-серый шукрут в полиэтиленовых пакетах. Тоска-а-а…
    Кстати, стала я часто слушать компакт – диски из значительной коллекции классической музыки, которую собрал мой муж. Слушаю итальянскую оперу Джакомо Пуччини «Тоска» (ударение на первом слоге, как вы знаете), так и опера у французов называется опер и в мужском роде, разумеется. А у нас опер из другой оперы, простите за каламбур.
     С одной разницей в роде я лично согласна с французским языком: у них сердце и печень – это Он. Я всегда ощущала, что моё больное сердце  - мой враг и нечего с ним церемониться, лечить его, а лучше не замечать, раз нельзя удалить. И печень –  мой враг, из-за которого весь организм барахлит. Враг – мужской род, значит, правы французы. Вот так и живу во французской стороне – шиворот-навыворт.
Одним словом, угадать род – игра в счастливый случай. Иногда мне удается попасть, а иногда – попасть впросак. Игра с французским языком оказалась моей охотой. Я с ехидным удовольствием вылавливала в чужом языке всякие несуразицы и потешалась, как кошка с мышью. Совсем как Шати. Всё-таки мы с ней похожи, как ни смешно вам покажется. Но у каждой – свои охотничьи забавы.



Глава 6. Поездки, разлуки и прощания

    «Я был рожден для жизни мирной, для деревенской тишины:в глуши звучнее голос лирный, живее творческие сны»,- я часто повторяю пушкинские строки сама себе.
    После пятнадцати лет жизни в дымном миллионнике Воронеже с его экстремальными температурами от + 35 летом, до – 35 зимой, когда каждую зиму я встречала бронхитом, а провожала воспалением легких на грани жизни и смерти, я выбрала жизнь во французской деревне исключительно из-за мягкого климата. Тёплая зима и нежаркое лето на свежем воздухе – вот что мне нужно, чтобы просто жить, а не выживать в постоянных пневмониях. Почему не русская станица где-нибудь на юге в Краснодарском крае или на Ставрополье? Потому что жару моё сердце тоже не потянет. Вы знаете, что такое кубанский жар в июле-августе? До плюс сорока доходит. Инфаркт мне обеспечен. У меня больное сердце, и с этим уже ничего не поделать. Нужен мягкий климат, а не южный. А мягкого климата в России нигде нет, увы, то дикая жара летом, то лютый холод зимой.
    Почему французская деревня, а не итальянская или испанская? Потому что когда-то в школе я учила французский язык. Да, прошло тридцать лет, я почти всё забыла, но школьный уровень остался в подсознании. Вот так я выбирала мужа-француза. Выбирала регион с мягким климатом, а не мягкого мужа. И мне просто повезло: и климат, и муж  - мягкие, полезные для здоровья, а что еще нужно болезненной даме после пятидесяти?! Брак по расчету, когда на кону не деньги, а жизнь. Возможность прожить несколько последних лет, не ожидая зимнего ужаса с пневмонией или летней жары на грани инфаркта.

      Франция – страна с разными климатическими условиями. Есть жаркий юг, когда летом горят сотни гектаров леса, а зимой эти земли заливают трехнедельные дожди вплоть до наводнения. Есть север и запад с нормандскими ветрами с Атлантического океана, которые ураганом наносят ущерб и природе, и здоровью людей. Есть умеренный восток с пушистым снегом на рождественскую неделю, не дольше, а потом пасмурные, бесснежные, тихие январь и февраль. И летом солнце не выжигает, а ласкает лесные края Лотарингии – таково историческое название востока Франции. Следовательно, надо искать претендента именно из этого региона.
     А выбор был значительный для русской невесты в пятьдесят лет без детей – у меня оказалось сорок четыре предложения от французского брачного агентства.
Женихи со всех концов  - от Средиземного моря до Ламанша, бедные и побогаче, но миллионеров не ждите – в брачных агентствах такие не водятся. Короче, я выбрала Алена Диема из вогезской горной деревни на востоке Франции, простого и бедного человека, полуглухого и доброго ровесника.

     В благоприятных условиях Лотарингии с мягкой зимой и нежарким летом я приходила в себя более трех лет, прежде чем почувствовала оздоровление.
      Правда, первые три года я не постоянно жила во Франции, а часто и надолго уезжала к больной маме в Воронеж. У мамы случилась болезнь Паркинсона, диагноз ей поставили еще в 2000 году, она лечилась специальными препаратами. Нам посоветовали использовать зарубежные аналоги, они дороже, но более щадящие для мозга, поэтому больные проживают на них несколько лет, не теряя головы и не превращаясь в овощи. Мы с самого начала лечили маму швейцарскими и словацкими лекарствами. Болезнь прогрессировала, но мама жила с ней в полном сознании девять  лет до самого конца. Это мама поддержала мое стремление уехать в теплые края. И, когда наступил момент выбора мужа, это мама настойчиво советовала выбрать глухого Алена. Она всё время повторяла, что «Ален - твой ровесник, не богатый - и это хорошо, не будет попрекать тебя бедностью, а на жизнь вам хватит, ты умеешь жить экономно, а он имеет как инвалид по глухоте постоянное место работы,
к тому же, как ты рассказала со слов Алена, его выгодно держать начальству – там льготы по налогам какие-то за инвалидов положены предприятию. Значит, безработица ему не грозит. А на одну его зарплату вы проживете, вот увидишь. И по характеру он спокойный, раз его держат двадцать лет рядом с детьми в детском оздоровительном центре. Да и жизнь в деревне, где все знают друг друга, безопаснее, чем в большом городе.»
      Вот такие аргументы приводила мама, когда мы обсуждали с ней моё будущее замужество еще в начале 2006 года. Скажу теперь, что мама была права, я ей безмерно благодарна за мудрые советы, мужество и стойкость. Это было непростое для нас решение – уехать от больной мамы. Но надо было решать, потому что моё состояние в последнее время резко ухудшилось. Мама говорила, что «лучше тебе уехать, чем помереть раньше меня, я этого не переживу, а меня и похоронить будет некому».

      После декабря 2005 года, когда я провела с Аленом месяц на эльзасское Рождество
и получила предложение от него на брак, прошло полгода раздумий и подготовки документов с моей стороны. Насчет того, что климат поможет мне выжить, мы с мамой не ошиблись. С выбором восточного региона Франции я оказалась права.
Но. Всегда есть но. Я не представляла себе, как морально трудно мне придется выживать в стране, где вопреки заявленным ценностям свободы, равенства и братства, которыми хвастают французы, я увидела страну, где главенствуют другие «ценности»: ложь, лицемерие и подлость. После пятнадцати лет жизни во Франции я с каждым прожитым годом убеждаюсь в этом, к сожалению.

     А тогда, летом 2006 года, я провела у Алена в деревне три месяца, мы готовили документы на брак и 16 сентября 2006 года поженились в деревенской мэрии. Церемония прошла торжественно и тепло. Все очень хорошо относятся к Алену, которого знают с детства, и были рады за него.
    Ален явно сиял от удовольствия, когда мы отмечали наше бракосочетание за красивым столом с шампанским и бутербродами с красной икрой в столовой детского центра. Дирекция и сослуживцы устроили нам скромный праздник, а шеф даже подарил чек на триста евро. На скромную свадьбу приехал и мэр нашей деревни – замечательный человек, бывший директор школы. Все пятнадцать человек гостей тепло нас поздравили, они искренно радовались за Алена, потому что хорошо знали о его нелегкой жизни с прошлой подругой. Наконец-то Ален стал часто улыбаться, говорили они мне.
    На следующий после свадьбы день мне пришлось уехать в Россию  – закончилась трехмесячная виза.
 
    В Воронеже начались поиски выхода – надо найти хорошую сиделку для мамы.
И тут после известия о моем замужестве с французом к нам в Воронеж неожиданно приехали с Кубани две сестры – мамины племянницы. Они предложили забрать маму к себе в дом, в свободную комнату, где когда-то жила их мать, моя любимая тётя Шура, мамина старшая сестра. Разумеется, предложили забрать вместе с маминой пенсией по инвалидности первой группы. Мы с мамой обдумали их предложение и согласились.
    В декабре 2006 года я отвезла маму на Кубань - в дом её старшей покойной сестры, где мама стала жить со своей племянницей Валей. Сыновья Вали выросли и жили отдельно, с мужем она развелась, поэтому в родительском доме жила одна. Мама заняла свободную спаленку. Я вернулась в Воронеж и доработала до марта 2007 года. За это время узаконила мой брак в России, то есть приготовила документы: перевела французское свидетельство о браке, сменила фамилию на Дием сначала во внутреннем паспорте, затем получила новый загранпаспорт. И в середине марта 2007 года вернулась во Францию к мужу уже как положено по закону -  по визе члена семьи французского гражданина. Я – законопослушная гражданка России, поэтому не нарушила ни российский закон, ни французский.

    Во французской префектуре мне выдали свидетельство на проживание сроком на один год. По их законам жена-иностранка должна три года получать только разрешение на проживание, чтобы не получилось так называемого «белого брака», то есть фальшивого, фиктивного. Каждый год жена-иностранка должна являться в префектуру с мужем-французом, который подтверждает, что жена проживает с ним, ведет хозяйство, и он всем доволен. И только через три года французское государство признает полноценным брак с иностранкой и выдает ей вид на жительство сроком на десять лет и право получить гражданство.
      На счет гражданства Франции скажу сразу – я таким правом не воспользовалась сознательно и остаюсь до сих пор после пятнадцати лет проживания во Франции только гражданкой России. У меня есть уже второй вид на жительство на следующие десять лет. Я не хочу быть гражданкой Франции. Я горжусь гражданством моей Родины – России. В тяжелые минуты моей жизни я горько сокрушаюсь, что плохое здоровье не позволяет мне вернуться на родину. Я не хочу быть никому обузой.
В России у меня остались только родные могилы. Дальние родственники далеки от меня духовно. Самые близкие по духу – двоюродный племянник и воронежская подруга – недавно умерли во цвете лет. Осталась в Воронеже одна давняя верная подруга, с которой я не виделась более десяти лет. И жить в России я смогу только в деревне на свежем воздухе. В большом городе я задохнусь, как Ихтиандр без моря. Если вернусь, одиночество мне гарантировано. И бросить глухого мужа-инвалида на старости лет я не могу.  Без меня он как без рук, я – живая связь его с  окружающим миром, ему некому больше помочь. Что остается? Надо жить и терпеть.

       Всё-таки вернемся к жизнеописанию  -  кошки Шати и моему. Культурному человеку легко найти отдушину – поможет искусство. Архитектура, живопись и поэзия оказались сильнее, чем политические и социальные реалии Франции. Я с головой окунулась в историю французского искусства, благо, что домашний интернет позволяет. Я пыталась поделиться прочитанным с мужем и встретила полное непонимание. Алена интересовала не история искусства, а история автомобилей -
модели, фирмы, цены. Пришлось и мне заинтересоваться этой темой. Представьте себе, оказалось довольно увлекательно и познавательно разбираться в старых и новых моделях автомобилей. К нашему первому заграничному путешествию на Женевский международный автомобильный салон 2010 года я уже стала заядлой любительницей авто. Кто бы мог подумать?! А в последующие годы мы два раза посетили грандиозный международный автосалон во Франкфурте-на-Майне и нашли его более представительным, чем Женевский.

        Итак, я не унывала из-за разности интересов с мужем, тем более что меня очень интересовали местные достопримечательности, а мой Ален с удовольствием возил меня по ближним городкам. Почти каждое воскресенье мы ехали то в один из городков Лотарингии, то на местные праздники в Эльзас, а предварительно я изучала по интернету их историю и обычаи, чтобы лучше сориентироваться. Постепенно за прошедшие годы мне удалось близко и предметно познакомиться с большей частью Лотарингии и Эльзаса, насладиться их красотой и ухоженностью. На мой взгляд и вкус, эти земли являются лучшими в западной Европе.

     Вернемся в 2007-й год. С марта до октября мы с Аленом жили более-менее спокойно, ведь моя мама находилась под присмотром родственников, и мы часто созванивались с ней. В октябре мне позвонила Валя, та двоюродная сестра, что жила с моей мамой на Кубани, и сообщила, что плохо себя чувствует и хочет провести длительное обследование в больнице, а поэтому не может больше ухаживать за мамой. Другие кузины, живущие в том же городке, тоже отказываются: все работают, имеют семьи и им не до больной тёти.
    Я вылетела в Россию и забрала маму домой в Воронеж. Как хорошо, что я не послушала советчиц и не сдала нашу квартирку, а просто закрыла её и отдала ключи соседям. И после одиннадцати месяцев жизни на Кубани мама вернулась в чистую квартиру с радостью. Мы решили с ней, что она останется в ней до конца жизни, и лучше нанять сиделку. Оказалось, что не так-то просто найти в миллионном городе Воронеже нормальную сиделку. И началась грустная эпопея: я находила вроде бы хорошую кандидатуру, удачно договаривалась, четко оплачивала её услуги, но… мы с
мамой наталкивались на необязательность, несоблюдение договоренностей. Больше
всего поражало в этих женщинах желание нажиться на чужом горе, не прилагая усилий.

    За два года сменилось четыре сиделки. Каждый раз я прилетала в Воронеж на два-три месяца, находила новую сиделку и улетала к терпеливому мужу. И каждый раз приходилось считать дни, проведенные в России. По французскому закону, если возникнет подозрение на фиктивный брак, то отсутствие жены более шести месяцев в году считается фактом признания брака недействительным. Префектура это легко контролировала по штампам прилета-улета в паспорте, так как требовала копии всех страниц паспорта. Таким образом, остаться постоянно с мамой я не могла в первые три года брака.
      В 2008 году я три раза прилетала в Россию и провела с мамой в общей сложности четыре месяца и двадцать дней. В 2009 году я пробыла с мамой с 15 марта до 3 июля, то есть три месяца и девятнадцать дней. И мне пришлось опять улететь во Францию, чтобы отдать досье с документами для вида на жительство на десять лет. Сделать это надо только лично, таково требование префектуры. В июле я отдала досье в префектуру и надеялась получить ответ через месяц, чтобы уже спокойно жить с мамой сколько захочу.

     В один из дней августа раздался звонок, и сиделка сказала мне, что у мамы случился микроинсульт, она не может говорить. Я тут же позвонила в префектуру, чтобы получить документы и вылететь к маме. Но сотрудница в префектуре ушла в отпуск, как мне сказали, а документы отправили в Париж, откуда надо ждать ответ. Набраться терпения, посоветовали мне в префектуре на мои просьбы о срочной помощи в связи с болезнью матери, так как ничем ускорить дело не могут.
     Наступили тяжелые дни ожидания. Я каждый день звонила сиделке. Через несколько дней она немного успокоила меня сообщением, что маме стало получше, она приспособилась есть перекошенным ртом и речь стала разборчивей. Мы наконец поговорили с мамой, я услышала родной слабый голос, но ответы разумные, значит, мозг не сильно пострадал.
«Я тебя дождусь, без тебя не умру»,- пообещала мама. Я ревела каждый день, но немного перевела дух еще на некоторое время.
      Наконец мне удалось поговорить с вернувшейся из отпуска сотрудницей префектуры, и она объяснила, что Париж отправит мои документы после 16 сентября, когда исполнится ровно три года нашему браку, не раньше. Надо терпеливо ждать, прозвучал очередной совет. Как можно представить, именно терпенья мне не хватало.
Нервы на взводе, ожидание выматывает, организм в состоянии постоянного стресса.

     Моя Шати словно всё понимала и утешала как могла по-своему. Она полюбила гулять по двору не одна, а у меня на руках. Обнимет меня лапкой за шею, прильнет и сидит на руках, как ребенок. Сверху ей хорошо видно весь двор, который мы обходили по кругу, потом расширили маршрут и стали каждый день подниматься по нашей коротенькой улочке прямо к лесу. Кошка напрягалась и жадно вдыхала лесную прохладу. Я опускала Шати на землю. Она не отходила далеко от меня, делая круги поблизости и вынюхивая землю. И я вместе с Шати, как кошка, раздувала ноздри, чтобы уловить все запахи. Далеко в лес мы не заходили, нам хватало лесной жизни на опушке частного леса.
     Мы надолго застревали на одном месте. Я смотрела в небо, опираясь на ствол старого дуба. Шати обнюхивала траву, изредка поглядывая на меня. Кошка и не думала убегать в кусты, наоборот, Шати словно приглядывала за мной. И стоило мне чуть изменить позу или сделать несколько шагов, как Шати настороженно оглядывалась на меня.
     Лес действовал на нас магически: меня успокаивал, кошке давал наслажденье вольной жизни. Шати вела себя разумно. Стоило мне негромко сказать: «пошли, Шатишка, домой» и сделать несколько шагов в сторону дома, как Шати послушно отвлекалась от своих разысканий в траве и, опережая меня, бежала по лесной тропинке. Хвост трубой – значит ей всё нравится. Поведение Шати напоминало нашего умнейшего огромного пса Клеранса, о котором мы с Аленом всё еще грустили и часто вспоминали. Удивительно, но маленькая независимая кошка вела себя, как дрессированная собака.

    Так прошел тягостный сентябрь и половина октября. Только тринадцатого октября  я получила десятилетний вид на жительство и на другое утро вылетела в Россию. Мама сдержала свое последнее слово – она дождалась меня в ясном сознании. Её вид и состояние здоровья не оставляли надежды. Болезнь, инсульт и возраст в семьдесят шесть лет усугубили ситуацию. Я понимала, что счет жизни идет уже на дни. Четыре дня мы разговаривали, прощались. 19 октября 2009 года на рассвете мама тихо умерла у меня на руках. Я бы себе хотела такой же спокойной кончины. Царствие Небесное моей дорогой маме, самому светлому и доброму человеку на свете.

    После похорон мне пришлось остаться в Воронеже до десятого декабря, потому что  пришло время оформлять мою трудовую пенсию, подтверждая каждую запись в трудовой книжке справками. Мне удалось подтвердить 25 трудовых лет, хотя я честно отработала 32 года. Ну, пусть это останется на совести инспектора воронежского собеса, которая заявила, что записи тридцатилетней давности трудно различимы – чернила выгорели от времени, так что надо подтвердить их свежими справками из Донецка, где я работала с 1972 по 1978 год. Кто в курсе политической ситуации, тот поймет, насколько это нереально было в 2009 году. Я сжала зубы, спорить не стала – сдержалась, потеряла пять лет стажа, оформила пенсию и улетела во Францию.
После всех этих тяжких испытаний я тяжело заболела.
Меня спасли доброта мужа и нежная забота моей кошки, которая после моего возвращения практически не отходила от меня всю зиму.


Глава 7. Швейцария, Шати и здоровье

    О способности кошек облегчать психические травмы нетрудно догадаться, если просто погладить кошку, услышать её мурлыканье, или посмотреть, как играют  котята, или как кошки безмятежно спят. Природа в лице генетики помогла выжить кошкам именно из-за их милоты, и кошки на протяжении тысячелетий усовершенствовали генетическую чуткость к колебаниям ауры человека.
Вот и Шати сразу поняла, что я нахожусь на грани жизни и смерти.
    После возвращения во Францию к мужу и обязательного визита к свекрови в эльзасскую деревню я заболела и впала в какое-то странное состояние. У меня не было не только физических сил, но и желания даже говорить. Я впала в молчание и в день от силы говорила две-три фразы. И пару недель ощущала во рту привкус ацетона. Этот неестественный, неприродный вкус преследовал меня и начисто лишил аппетита. Я пила минералку и ела в основном фрукты. Но при этом чувство долга заставляло меня входить в кухню и готовить обеды для мужа. Кое-как справившись с тошнотой, я ежедневно готовила мясные блюда, потому что Ален работал по восемь часов на улице или в неотапливаемой конюшне с животными, работа тяжелая, и без мяса он просто не выдержит. Я старалась изо всех сил сделать максимум полезного для Алена, он действительно этого заслуживает.
     Сытый Ален уходил на работу, а я падала без сил и отключалась. Ален просил и убеждал меня сходить к его врачу, но у меня не появилось такого желания, хотя я видела в зеркало, что от былой привлекательной внешности не осталось ничего. Никаких лекарств я не принимала и не хотела принимать. Я чувствовала, что если добавлю еще какую-нибудь химию к ацетоновому привкусу во рту, то сразу умру. «Нет и нет, никаких докторов и лекарств, - мотала я головой,- оставь меня в покое, только местная минеральная вода мне нужна.»
     Я старела на глазах. Существует мнение, что после пятидесяти лет блондинки превращаются в старух, даже если раньше они и были красавицами. Я продержалась до пятидесяти пяти лет и разом рухнула в старость. Практически без сопротивления.

    В таком состоянии прошло два зимних месяца. Однажды я заметила на столе в ворохе печатной рекламы, которую бегло просматривал мой муж, яркий листок туристического агентства местного департамента. В нем сообщалось, что в начале марта 2010 года состоится путешествие в Женеву на Международный женевский автосалон. Причем из городка Эпиналь, находящегося всего в семидесяти километрах от нашей деревни, до Женевы туристов  повезут на комфортабельном автобусе, и вся поездка займет всего сутки. Ну, и самое главное – доступная для нас с Аленом стоимость такого путешествия. К тому же у Алена третье марта – день рождения, и сделать ему хороший подарок за все его добрые дела, за великое терпение в течение трех лет из-за моих частых и долгих отлучек в Россию – мой долг.
А как Ален любит машины, не передать словами – надо видеть его детские радостные глаза, когда он видит что-то интересное в автомобильном мире! И ведь действительно существует потрясающий собственный мир автомобилей: со своей историей, с модой, с интригами и борьбой.
      И где-то в подсознании от слов Швейцария, Женева возник мой давний отсвет любви к Владимиру Владимировичу Набокову. О нем отдельный разговор, вернее, о влиянии В.В.Набокова на мою жизнь. Еще не знаю, готова ли я написать о Набокове хоть несколько фраз. Возможно, позже. Я опять малодушно прячусь от великой тени.

     А еще я подумала, что, возможно, это последнее путешествие в моей жизни. У меня уже не осталось надежды на улучшение здоровья. «Ну, помирать, так с музыкой»,- как у нас говорят, и я решилась. И предложила мужу рискнуть и поехать в Женеву на международный автосалон. Ален  сначала обрадовался, но потом довольно долго обдумывал, ссылаясь на мое слабое здоровье и проблемы на работе с недельным отпуском. Ален побаивался свою капризную директрису с тяжелым характером.   
    Возможно, и мой характер кто-то тоже назовет тяжелым. Сама я определяю его легким, но упёртым. Когда я принимаю решение, то начинаю удалять препятствия сама, не надеясь ни на чью помощь. Так меня научила жизнь. Вот и в этой ситуации я начала действовать: потихоньку прошла три километра до детского оздоровительного центра в соседней горной деревне, где работает мой муж. Отдышалась, полюбовалась прекрасными зимними пейзажами в Вогезах, успокоила сердце, перевела дыхание.
Потом в директорском кабинете под пристальным и мрачным взглядом незамужней дамы вежливо и немногословно я изложила просьбу о недельном отпуске мужа. Опасная директриса вредничать не стала и нелюбезно согласилась.
      Вечером после работы влетел сияющий Ален: он благополучно оформил недельный отпуск. Ура! Нас ждет Швейцария! Мы едем в Женеву! Мы позвонили в туристическое агентство, получили от них платежку и сразу оплатили наше путешествие.
     А теперь о деньгах. Мы – люди небогатые, достаток – ниже среднего,
ведь живем вдвоем на небольшую зарплату мужа, простого служащего, то есть фактически – чуть больше прожиточного минимума на одного человека, до 2011 года зарплата мужа составляла 1200 евро в месяц. Для Франции этого достаточно для скромной жизни одного человека. А нас двое. Что делать в этом случае? Разумеется, жить экономно, считая каждое евро. И помогло то, что я умею вкусно готовить из ничего. Выбираю в супермаркете продукты подешевле, у меня нет свекровкиного гонора. Я не стесняюсь одеваться подешевле, могу кое-что купить и на распродажах. В результате, как оказалось, вполне можно спокойно и сытно жить вдвоем на одну зарплату.
    Квартиру в Воронеже, которую вскоре получу после вхождения в наследство, я решила продать и деньги приберечь для покупки собственного жилья. Какое это будет жилье, в каком французском городке или в деревне, я еще не знала, но то, что будет своя крыша над головой, а не съёмная, я была уверена. Ален удивился, сам-то он спокойно относится к съёмному жилью, главное – чтобы находилось поближе к месту работы. К тому же он – единственный наследник своей мамочки, так что её домик в эльзасской деревне считал своей собственностью и не унывал, что до пятидесяти годов проживал в съёмном жилье. У меня чувство собственности оказалось сильнее, я мечтала не о свекровкином домике, а о своем собственном, поэтому мои деньги для покупки дома и предназначила, а взяла из них для подарка мужу всего четыреста евро, чтобы оплатить скромное автобусное путешествие в Женеву. Возможно, последнее в моей жизни. Моё здоровье оставляло желать лучшего, оставалось храбриться и не паниковать раньше времени.
(Я еще не знала в те дни, что весной 2011 года ситуация изменится, и что затянутся на целых два года мои ожидания собственной крыши над головой.)

    Вперед, в Швейцарию! Выезжать нам необходимо в два часа ночи, чтобы успеть на туристический автобус, который отправляется в четыре утра от тур-агентства, расположенного от нас в семидесяти километрах по горной ночной дороге. С Аленом решили лечь спать пораньше, но не тут-то было: от волнения не сомкнули глаз и отправились в мартовскую ночь кружить на вогезских опасных виражах. Когда мы вовремя добрались до туристического автобуса, то уже обрадовались тому, что остались живы.
     В автобусе среди сорока туристов оказалось четыре бойких старушки, включая меня, и всего две молодые дамы – жены автолюбителей. Все остальные туристы – молодые активные мужчины, полные предчувствия экстремального удовольствия от созерцания своих любимых игрушек – автомобилей.  Разумеется,  заснуть в комфортном автобусе в течение шести часов поездки нам не удалось. Выехали ровно в четыре часа, в восемь остановились в придорожном кафе позавтракать швейцарскими булочками и кофе, в десять часов въехали на огромную территорию Международного Женевского Автосалона. Хорошо, что стоянку и входные билеты заранее обеспечило  туристическое агентство, и мы без проблем очутились в настоящем Автомобильном Царстве.

    Огромный сияющий автосалон, вокруг рестораны и кафе, рядом аэродром, куда поминутно садятся самолеты всех авиакомпаний мира и частные самолеты. Словом, ежегодный международный автосалон - это целая индустрия любимых мужских игрушек с миллиардным оборотом денег. Почувствовать его размах можно только лично. Те репортажи, которые предварительно мы нашли в интернете, не смогли передать и половины действа. С первых наших минут пребывания в огромном здании, с первых шагов по мягкому красному покрытию пола, с первых взглядов на сверкающие подиумы с новейшими моделями знаменитых марок мы оказались под сильным впечатлением от происходящего. Вокруг разноязычие; островки с прекрасными юношами и девушками, изображающими радушных хозяев; легко управляемые толпы посетителей, разбитых мягкими ковровыми тропинками на струи посреди океана; удобные стенды и подиумы с подсветкой; сияние огромных экранов по стенам, заполненных рекламой автомобилей, летящих по прекрасным дорогам среди ярких пейзажей; звуки речи посетителей – всё это вместе и разом хлынуло на нас потоком, оглушило-ослепило и сильно подействовало на нас, неискушенных провинциалов.

     Ошеломленные в первые полчаса, мы с Аленом постепенно приходили в себя и начали путешествие по салону, ориентируясь на кричащие бренды. Сначала Ален решил обойти привычные ему французские подиумы с пежо, ситроеном и рено, посмотреть новинки. Я тянулась следом, боясь только одного, чтобы мы не потеряли друг друга. Если Ален оторвется от меня, то найти его будет невозможно, потому что полуглухой муж не услышит даже объявление по радио. Я не могу выпускать Алена из вида ни при каких обстоятельствах и отвечаю за его безопасность.
     Ален инстинктивно сделал правильный выбор и среди привычных ему французских машин почувствовал себя увереннее, оторопь первых минут прошла. Я тоже стала вертеть головой по сторонам и заметила широкие лестницы у стен, которые вели на второй уровень. А оттуда можно разглядеть сверху огромное пространство салона и лучше сориентироваться. После того, как Ален вдоволь нагляделся на новые французские машины, я потянула его наверх по лестнице. И тут нашему взгляду открылся изумительный вид: мы впервые заметили темный купол с сотнями звезд-потолочных светильников, мы разглядели с высоты, что пространство главного зала разделено на зоны, а кроме того, имеются выходы в соседние залы, отмеченные завлекательными брендами. Ориентировка помогла. Мы наметили наш дальнейший путь по салону.
      Для начала Ален выбрал итальянскую зону. И неудивительно, в моем муже намешаны три крови – эльзасско-австрийская по отцу, эльзасско-итальянская по матери, так что интерес не только к скромному фиату, который когда-то был у Алена, но и широкие аристократические замашки на феррари и ламборджини у него в генах.

    Я ничего не имела против сладких итальянцев с их слащавыми низкими машинками, похожимы на распластанных женщин. Что-то женское мне чудится и поныне в итальянских марках машин. К тому же ярко-синий и броско-желтый напоминают украинские цвета, всё еще неприятные мне, так что дизайн навороченных ламборджини не особо впечатлил меня. А вот роскошная элегантность темных мазерати очень понравилась. Итальянские имена звучат так прилипчиво сладко, так изысканно: феррари, мазерати, ламборгини (так произносят сами итальянцы из Болоньи, родины этих спортивных монстров), что навсегда остаются в памяти даже далеких от роскоши  простых людей.
Кроме того, я всегда с удовольствием разглядывала живых итальянцев – самых красивых людей в Европе, по моему мнению.

     Помню, что для нас с Аленом стало настоящим удовольствием возможность открыть дверцу и посидеть пару минут за рулем новейшего мерседеса или хонды.
Ален сиял, а я, наконец-то вспомнив про фотоаппарат, начала делать поспешные снимки. К сожалению, не сняла англичанок – их мягкие сливочные и фисташковые цвета и формы. Вокруг подиумов скопилась такая густая толпа любителей английских машин, что продвинуться к ограждению оказалось сложно. Алена могли оттереть от меня в любой момент, поэтому я не рискнула отпустить его руку в толще толпы. Не до съёмок. Хорошо, что хоть издали полюбовались самыми дорогими в мире автомобилями, чья стоимость зашкаливает за миллионы чего-то там.
     Вот спортивный aston martin с узкими глазками-фарами, словно Джеймс Бонд хитро прищурился. А вот через толпу смотрят на нас кошачьи удивленные глаза-фары по сторонам знаменитой решетки – мой любимый бренд – Bentley. Серый кабриолет с шоколадной кожей внутри – моя розовая мечта. Даже притронуться не удалось к милому бентли. Мужскую тягу к престижу и элитарности в толпе крепких молодцев  не пробить нашими старческими слабыми телами, поэтому полюбовались издали да и пошли искать ресторан – время обеденное.
     В туристическом ресторане и обед туристический – ничего особенного, лишь бы насытиться. А вот после ресторана мы раскрыли глаза пошире и увидели интересные островки посреди океана – там стояли старинные авто. Оказалось, что в 2010 году Женевский салон – юбилейный, 80-й, поэтому многие знаменитые фирмы привезли свои исторические автомобили, которые трудно увидеть живьем при других обстоятельствах. И вот чуть в стороне от подиумов новейших моделей скромно стоят автомобили первых выпусков – то тридцатые годы, то сороковые и пятидесятые двадцатого века, чистая история и редкость. Как ни странно и людей вокруг совсем немного, рассматривать старые модели для нас, стариков, – одно удовольствие. И мы с Аленом начали обход редчайших автомобилей. Ален блаженствовал. Он знает историю автопрома всех ведущих стран, а я впервые не на картинке, а вживую увидела эти знаменитые модели. В тихих уголках со старыми авто и посидеть можно, и мы все чаще стали присаживаться на банкетки и кресла. Старики у стариков.
    
       К вечеру мы заметно устали и с удовольствием в розовом закате выехали из Женевы. И тут меня ждал еще один эстетический удар – мы долго ехали по берегу женевского озера Ленон. Красота в ранних сумерках необыкновенная. Представьте, огромное озеро в Альпах, прямо на глазах зажигаются вдали на склонах первые огоньки альпийских шале и вилл, тянутся цепочки огоньков вдоль деревенских улиц, а над всем прекрасным мартовским миром простерто огромное небо, которое тоже движется вместе с нами, меняется поминутно, темнеет и падает в темнеющую озерную гладь. Такое завершение праздничного дня потрясло меня до глубины души.

      Ален спал у меня на плече. Я не стала его тревожить, ведь ему предстоит через несколько часов вести машину по нашим опасным горным дорогам в Вогезах. Разумеется, я не сомкнула глаз, почти не шевелилась и берегла изо всех сил сон Алена. О, горные виражи в полной темноте, когда только свет фар выхватывает кусок асфальта и отражается в светящихся автодорожных полосках безопасности по сторонам, а над нами нависает громада темного леса – это тот еще экстрим. Мы его получили сполна и в три часа ночи прошелестели по щебенке у нашего дома. Я облегченно вздохнула, перекрестилась и открыла дверцу машины. Двор освещался только слабым небесным светом. В деревенском обычае тушить свет на ночь, и кто-то  в полночь гасит свет немногочисленных фонарей, а в пятом часу вновь их включает, чтобы жители деревни могли спокойно выезжать на работу.

      Я не успела закрыть дверцу машины и поэтому устояла, влипнув в неё, когда с правого боку на меня обрушился удар. Что-то темное, тяжелое и живое, с диким утробным рыком ударило меня в плечо. Острая боль уколола предплечье, тяжесть повисла на руке, которой я уперлась в дверцу. Дикая кошка рычала у моей головы, басовитые звуки перешли в завыванье. Мне не удавалось стряхнуть кошку и я перехватила её снизу, чтобы ослабить боль от её когтей, разрывающих кожу моего плеча. Мелькнул светлый мускулистый живот. Шати! Кошка мертвой хваткой вцепилась в меня, как в большую добычу. Её злобное урчанье сопровождало нас до самой двери в квартиру. Наконец я спустила Шати с рук в прихожей, и она замолчала, мгновенно исчезнув в темноте комнат.
«Ничего себе встреча»,- ворчала я, раздеваясь и ощущая саднящую боль на предплечье. Глубокие ссадины наполнялись кровью на глазах, пришлось обеззараживать их, а уже потом принимать душ. Ален исчез в спальне, Шати не видно не слышно, а я после душа вскипятила чайник и потягивала душистый травяной чай из любимой чашечки. Спать мне не хотелось уже вторую ночь. Сухие глаза, ясность в голове, умиротворение – никаких признаков болезненной бессонницы. Оказывается, моя личная бессонница – прекрасное состояние.

     Проснулась я от шевеленья под левым боком и глухих звуков человечьих голосов. Ясный свет заливал спальню. Между мной и Аленом потягивалась и зевала наглая Шати, упираясь лапками в мой бок, а спинкой в Алена. Как ей удалось улечься прямо на кровать, я не помню. За окном раздавались бодрые голоса. Это молодые зятья и дочери соседей приехали к родителям на воскресный обед. Я перевела взгляд на часы. Действительно, уже одиннадцать. Ален беззвучно спал глубоким сном.
     Шати переместилась мне на живот и смотрела прямо в мои глаза бесстыжим хитрым взором. «Ну, ты - наглая кошь, зачем разодрала мне руку, зачем тут улеглась без спросу?» - заворчала я шепотом, но Шати улыбалась, как Джоконда, и в ответ  довольно замурлыкала, словно я её похвалила. Её теплая тяжесть, тракторное скрипенье и прищуренные сладкие глаза действовали, как успокоительное лекарство.

      И с этого дня началось выздоровление. Я поняла, что шок от поездки способствовал тоже. И живительная радость весенних дней не уходила, а нарастала во мне. Мои стихи полились, как из водопада, брызгами – короткие, неожиданные, мгновенные. Иногда в день по нескольку раз хватала записную книжку и быстро строчила пришедшие строчки. Через пару дней перечитывала и оставляла как есть, без всякой доработки, шлифования, просто переписывая каракули поаккуратнее на новой страничке. Таким образом у меня накопились и черновые записи, и беловые, всё подряд, и две-три простенькие записные книжицы быстро закончились. Тогда я купила в ближайшем супермаркете обычную школьную тетрадь в клеточку и уже более старательно переписала в неё мои первые стихи.

       В апреле 2010 года я улетела в Воронеж по новой необходимости. Прошло шесть месяцев после смерти мамы, нужно входить в наследство и оформлять квартиру на себя. Бледная, слабая, но живая, добралась до Воронежа. Опять очереди, справки, городской воронежский транспорт. Я задыхалась. Иногда мне казалось, что живу чудом чьими-то молитвами. Чтобы выровнять дыхание, вечерами лежала и читала книги чужих стихов - мне помогает. Наследством являлась наша с мамой однокомнатная квартира на окраине Воронежа. Через месяц, то есть в мае, мне удалось удачно её продать. Помогли мои друзья Андросовы, прекрасная семья музыкантов. Андросовы посоветовали агентство, которому можно довериться, они уже имели с ним дело, и всё прошло удачно и без обмана. Действительно, и агент, и агентство заслужили добрую репутацию не зря. Я искренно благодарна семье Андросовых за неоценимую помощь и долгую дружбу. Через месяц квартира была удачно продана, и деньги я перевела за рубеж. Оставались еще дела в Воронеже, и я прожила у Андросовых еще несколько дней.    
      В мае позвонили Лямины и сообщили печальную весть – умерла Валя, их старшая сестра, та, что ухаживала за мамой. Умерла в шестьдесят три года от рака. Она пережила маму всего на полгода. Царствие ей небесное.
      В июне я увидела, что могила мамы уже просела, земля уплотнилась настолько, что можно ставить памятник. Я заказала черный гранит с резным портретом мамы.
     Уже ничто материальное, кроме могил, меня не привязывало к России. Простилась с воронежскими друзьями и в начале июня 2010 года я вернулась к мужу-французу.

Глава 8. Семейные встречи

       Вскоре Ален получил письмо, которое его взволновало. Письмо-приглашение на традиционную встречу семьи Дием, которая состоится в сентябре этого, 2010 года, в Швейцарии.
    Корни семьи Дием уходят в Средневековье, в Альпы Австрии (Dornbirn) и Швейцарии (Appenzeller). Можно говорить о четырех больших ветвях семейного дерева Дием: австрийская ветвь, швейцарская, немецкая и французская. Но как бы далеко не разрослись ветви, всё-таки семья Дием – это горцы, большинство её членов и сегодня живёт в горных районах разных стран.
     Вот и французская ветвь обосновалась в горах, которые называются Вогезы. Это старые горы, укрытые еловыми и сосновыми лесами, располагаются в Эльзасе и Лотарингии, на востоке Франции.
     Основателем французской, точнее эльзасской, ветви стал выходец из Австрии Антуан Дием с двумя сыновьями – Мишелем и Жаком. Семья Дием прибыла в деревню Нацвилле (Natzviller) в первые годы 18 века. Natzviller – горная деревня в малом немецком княжестве Сальм (Salm). Во времена французской революции в 1793 году независимое княжество было насильно присоединено к Франции.

     Сохранился исторический документ  - акт о бракосочетании 23 августа 1716 года Мишеля Дием (Michaёl Diem) и Анны Тротцер (Anna Ttotzier ). Они родили пять выживших детей – 4 сына:  Жан Жак (Jean Jacques, 1717), Матиас (Mathias, 1721), Мельхиор (Melchior, 1723), Антуан (Antoine,1735) и дочь Элизабет (Elizabeth,1725). Отец Мишель Дием стал землевладельцем и земледельцем. Он, вероятно, получил образование еще в Австрии. В документах сохранились его подписи, свидетельствующие, как говорят графологи, не только о безусловной грамотности, но и об артистизме.
      Но многие документы, в том числе и титульные, о дворянстве, были уничтожены вместе с домом, сгоревшем в 1724 году, как и дома соседей. Однако Мишель и Анна построили новый дом и нажили значительное имущество. Они умерли в один день 18 февраля 1742 года – предположительно, в эпидемию. В архиве эльзасского города Ширмек (Schirmeck) сохранился нотариальный 30-страничный акт о наследстве для пяти детей Дием, включающий обширные земельные участки, скот и значительное по тем временам имущество вместе с новым домом.
    Таким образом, можно сказать, что вся французская ветвь семьи Дием происходит от Мишеля Дием и Анны Тротцер.  В настоящее время она насчитывает две-три сотни членов семьи.

      Надо отметить, что деревня Нацвилле всегда была католической и немецкоязычной. Так, родители Анны Тротцер были выходцами из Баварии и обосновались в Нацвилле около 1680 года. Вот почему у переселенцев Дием не было проблем ни с языком, ни с вероисповеданием. Многие сыновья из семьи Дием позже были женаты на женщинах из семей Marx, Ropp, Fluck, переселившихся из Швейцарии и Тироля. Кстати, и в наши дни отмечают, что говор жителей Нацвилле (Natzviller) схож с тирольским говором.
      Через сто лет два брата – новый Мишель Дием (1813 – 1845), ставший мэром Нацвиле, и Антуан Дием (1811 -     ) построят католическую часовню при въезде в родную деревню, а также новую мэрию и школу (1838), сохранившиеся по сей день.

      Исследователи генеалогии семьи Дием есть в каждой из ветвей. Например, австриец из Вены Карл Дием утверждает, что колыбелью семьи Дием был южный Тироль, отчего и закрепилось латинское имя Дием, что означает «дневной». Мне симпатично такое толкование, оно отражает, на мой взгляд, физический тип этой семьи – рыжеватые блондины со светлыми глазами. Таких много в семье, и когда рядом стоят и беседуют холеный австриец-профессор и эльзасский школьный учитель Марсель Дием, то бросается в глаза их несомненное физиологическое сходство: рыжие крепыши с голубыми глазками.
      Я тоже натуральная блондинка с рыжинкой, поэтому мне нравится краткое, солнечное, светлое имя  - Дием.
      А как русскую поэтессу меня поразил такой факт: в 1309 году в Германии в Eblingen жил писатель Iohan Diem (Иохан Дием). Теперь мечтаю найти его произведения. Эблинген – средневековый город в нынешней земле Баден-Вюртемберг на юго-западе Германии. Писатель 14 века скорее всего из семьи Дием, которая и ныне живет около Вюртцбурга (Wurtzburg) в Баварии.

      Кстати, все места, где жили Диемы, географически расположены недалеко друг от друга. И австрийцы с швейцарцами, и немцы с эльзасцами по сути соседи. Для меня этот факт является самым весомым доказательством их родства.
      Швейцарские изыскатели в ответ австрийским кузенам утверждают, что колыбель семьи Дием находится в швейцарском регионе Аппензеллер на границе с Верхней Австрией. Генеалогические разыскания в архивах продолжаются десятилетиями и результаты их обсуждают на традиционных встречах семьи Дием.
      Такие встречи  бывают раз в пять лет и происходят в разных странах. Например, в 2000 году –  Франция, Эльзас; в 2005 году – Австрия, Дорнбирн; в 2010 году – Швейцария, Аппензеллер.
      Итак, решено: мы опять едем в Швейцарию, в сентябре, на традиционную встречу семьи Дием. И всё лето прошло в радостном предвкушении.

      На огромном комфортабельном автобусе, в котором разместились сорок членов семьи Дием из французской Лотарингии и Эльзаса, ранним сентябрьским утром мы с радостью отправились в долгое, длиной почти в десять часов, путешествие в Швейцарию, в горный район Аппензеллер. Немцы произносят Аппенцеллер, а главный городок кантона называется Аппенцелль. Разумеется, по дороге остановились на обед в придорожном ресторане, где не только пообедали, но главное – со многими Диемами познакомились и пообщались.
      Вечером нас встретили швейцарские родственники и разместили всех в великолепных деревенских отелях. Мы погуляли по очаровательной деревне и прекрасно выспались в комфортабельном номере с потрясающим видом на Альпы.

     Нас поразили размах семейной встречи – более 300 членов семьи Дием из пяти стран, а также великолепная организация. Организаторы-швейцарцы предложили большую программу на два дня. Торжественная часть встречи происходила в большом зале, где собрались все участники. Приветственные выступления организаторов встречи звучали на трех языках – немецком, французском и английском, причем переводчиками были сами члены семьи Дием. Затем нам рассказали о новых  генеалогических  разысканиях, показали фильм о живописном крае Аппензеллер (Appenzeller), о швейцарской ветви семьи Дием, знаменитой учеными и предпринимателями, и даже крупным политическим деятелем девятнадцатого века. Потом состоялся общий веселый и сытный обед, прогулка, личные встречи, новые знакомства, а после ужина - превосходный фольклорный концерт.
   Я впервые с наслаждением слушала аппензельское пение а капелла, отличающееся от тирольского пения, несколько вычурного. Аппензельское звучание более сдержанное, более широкое, без горловых изысков. В хоре пел швейцарский кузен Якоб Дием – типичный рыжеватый, крепкий, среднего роста Дием - в прекрасном народном костюме. Сочетание трех цветов  - черные брюки и пиджак, белая рубашка и красная жилетка – базовые. Важен также материал – бархатный, а мне на ум даже пришло старое слово «плисовый», черный пиджак и атласная красная жилетка, украшенная ручной вышивкой с золотой нитью.
И особенно поразили украшения из металла ручной работы: элегантная брошь вместо галстука, на груди белой рубашки нашита металлическая ажурная пластина шириной в пять сантиметров, а ремень на брюках утяжелен специальной металлической подвеской из тончайших пластин и нитей.
    Мы с Аленом впервые увидели сдержанные, элегантные местные народные танцы. Каждое замедленное движение, ловкие повороты и танцевальные фигуры настолько самобытны, что трудно подобное припомнить и специалисту, а уж нам тем более. Так и повеяло от этих народных аппензельских танцев многовековой древностью. В фольклорных ансамблях участвовали некоторые члены семьи Дием, как взрослые, так и дети. Традиции аппензельских горцев надежно сохраняются.
    Мы остались в восхищении и от пения, и от подлинно народных костюмов, а не придуманных, стилизованных для концертов, и от осознания вековых традиций, бережно хранимых.

     Во второй день мы посещали фермы – владения Дием, пробовали местное пиво и именное виноградное красное вино «Diem», так как одна из красивых и энергичных швейцарок из семьи Дием является владелицей собственного пивного заводика. Она щедро всех угощала. Желающие смогли купить фирменное вино «Diem», и мы привезли с собой во Францию пару бутылок с нашей фамилией на красивой этикетке.
    Потом знакомились с новыми членами семьи, разговаривали, смеялись, фотографировали и снова слушали великолепное аппензельское пение на фоне потрясающих горных пейзажей под открытым синим небом в солнечный сентябрьский день. Если есть счастье, то вот оно! Край Аппензеллер великолепен!
    Вид с горы – это ни с чем не сравнимое чувство восторга, когда, словно птица, паришь, и ощущения полной свободы и наслаждения от пространства наполняют и возвышают душу.
    Мне эти чувства знакомы с детства, ведь я родилась и до десяти лет прожила в горах на Урале, в Пермском крае России.  Урал – это  старые горы, географическая граница между Европой и Азией. И, когда я попадаю в горы, будь то Вогезы или Альпы, то ощущаю себя дома. Горы дают мне чувство защиты и свободного полёта, которые необходимы мне как поэтессе. 
    Я написала стихи  после незабываемой встречи семьи Дием в 2010 году в Швейцарии. Стихотворение «Аппензельское пение» представила в твердой форме  ронделя.

     Для традиционной встречи семьи Дием в сентябре 2015 года во Франции, в соседнем городке Сен-Дье, я приготовила книгу переводов моих стихов «Голубая Лотарингия» в качестве подарка для членов семьи Дием и раздарила им восемьдесят экземпляров. В книге представлены мои стихи, написанные в Лотарингии, где мы живем с мужем, поэтому она так и называется. И, хотя Ален родился в Страсбурге, столице Эльзаса, но большую часть своей жизни провел в департаменте Вогезы в любимых горах, без которых жить не может. И уже шестнадцать лет я тоже люблю горы Вогезы, которые вдохновили меня на многие-многие стихи.

Глава 9. Люксембург и твердые формы

     Два путешествия в Швейцарию прошли настолько успешно, что сподвигли нас на еще одно – в ноябрьский Люксембург 2010 года. Люксембург – маленькое соседнее государство с громким названием Великое Герцогство Люксембург. Такой статус государство обрело на Венском конгрессе 1815 года после наполеоновских войн и обязано было быть вечно нейтральным. К сожалению, в 1949 году герцогство утратило нейтралитет и вошло в НАТО. Люксембург – наследное владение дома Нассау, и сейчас им правит Великий герцог Анри (Генрих).  О государстве Люксембург почти не упоминается в современной европейской политике. Один остроумный москвич пошутил: «Люксембург – государство, обозначаемое на карте цифрой.»

      Мне давно хотелось проехаться на французском поезде, потому что с детства я неравнодушна к железной дороге и воспринимаю путешествия по ней с удовольствием. И вот узнав, что в Люксембург можно легко за три-четыре часа добраться на поезде, я уговорила мужа на железнодорожное путешествие. В один из ноябрьских выходных дней 2010 года мы добрались сначала до Нанси - столицы нашего региона (наподобие областного города), справились на вокзале с пересадкой на поезд Нанси – Люксембург и покатили в соседнее государство. Границ нет, но по ходу поезда вошли пограничники Люксембурга и проверили документы у всех пассажиров.

     Поезд мягко стучал по рельсам, за окном мелькали пейзажи Лотарингии. Когда-то, то есть еще в первом веке, на этих землях жили галлы, потом земли вошли в Римскую империю, потом в шестом веке вторглись немецкие племена франков. Землями попеременно владела Лотарингия, Бургундия, испанская корона и австрияки Габсбурги – словом, история Европы тяжело прошлась по прекрасным местам и достаточно наоставляла следов. И вот мы едем, из окна вагона разглядывая холмистые окрестности и наслаждаясь комфортной поездкой. Вышли на вокзале Люксембурга, который оказался в центре города, и решили пешком исследовать все улицы, до которых дотопаем и на которые хватит сил. 
     Мы не спеша бродили, куда глаза глядят, рассматривая жизнь крупного города и ощущая его ритм, шум, движение. Мне привычна атмосфера большого города, а вот мой деревенский муж Ален быстро устал и свернул в ресторан, время обеда. И нам опять повезло – случайный маленький ресторан оказался не только уютным, но и с превосходной кухней. Огромный и сочный кусок нежнейшего мяса Ален вспоминал потом не раз, отмечая, что в Люксембурге кормят не только красиво, но и сытно.
    Мы хорошо отдохнули и с новыми силами отправились покорять малое государство Люксембург. Покорили, что смогли. Запечатлели в памяти и на фото. Заметили общее и разное с французской жизнью. Вот, например, в Люксембурге в 2010 году еще желтели на улицах телефонные будки, отличающиеся от прозрачных стеклянных во Франции. Франция уже активно освобождалась от телефонных будок и к двадцатому году они исчезли повсеместно.  А я еще успела сделать снимки аккуратных желтых будок-домиков в Люксембурге и последних, размалеванных фломастерами, стеклянных - в Страсбурге. Так что в моем обширном фото-архиве есть редкие снимки. Со временем мои фотографии последних телефонных будок превратятся в раритеты, не сомневаюсь. Кстати, имеется в моей коллекции и фотография красной английской будки, которую я сняла в соседнем городке Сен-Дье во Франции.
    Городок Сен-Дье – традиционное место проведения географического фестиваля, поэтому каждый год в октябре вогезский городок принимает гостей – ученых географов из разных стран. Каждый год международный географический фестиваль посвящается какой-нибудь стране мира, и вот однажды в год Великобритании англичане привезли свою традиционную красную телефонную будку как один из символов страны, установили на набережной, и тысячи людей фотографировались на её фоне, будка-то настоящая, подлинная. Всё-таки хитрые они, англичане.

    Еще я обратила внимание, что в Люксембурге чтят немецкую литературу. Самые красивые улицы носят имена немецких поэтов. Мы шли по улице Шиллера, свернули на улицу Гёте, вышли на улицу Гейне. Ну, как такое мне, поэтессе, не заметить?
Немецкий дух явно чувствовался в знаменитом сооружении – каземате Бока, огромном и крепком, силой природы и человека вписанного в крутой берег.
Потом я напишу стихотворение «Люксембургские тайны»:


     Мы вернемся в Люксембург через несколько лет, в июне 2018 года, опять пройдем по знаменитому мосту Адольфа, полюбуемся высокими каменными берегами. Погуляем по Верхнему городу, посидим в тенистом садике ресторана. В солнечный летний день сменятся краски, и уже не серый цвет победит мое восприятие Люксембурга, а пестрота затмит и превратится в туристическую среднеевропейскую окраску.  Нельзя войти в одну реку дважды.

     Я начала записывать стихи с сентября 2008 года и к концу 2010 года у меня накопилось несколько тетрадок с ними. Перечитала, подумала и решила для собственного удобства собрать их по темам: вот мои мечты о путешествии по Греции и Италии, вот – впечатления от поездок по Франции и Германии, вот – швейцарские стихи и стихи о России. И эти скромные школьные тетради в клеточку в моем воображении превращались в книгу. К концу года я созрела до попытки создать файл – мою первую книгу. Внесла тексты стихов, сформировала разделы, озаглавила и увидела, что книга получилась. Еще какое-то время я привыкала к ней, перечитывала, что-то удаляла, что-то добавляла. А к моему декабрьскому дню рождения сделала себе подарок – нашла издателя. Поиск шел по интернету, я не знала ничего о книгоиздании, не знакома с издательствами, не подозревала о нравах и правилах книгоиздания и чисто случайно нашла понятие «литературный агент». Оказалось, есть такая профессия, крайне редкая, но полезная, особенно для начинающих писателей и поэтов. Литературный агент свяжет поэта с издателем, посоветует и поможет сориентироваться бедолаге на первых порах. Ура, и в Москве работает литературный агент Ирина Горюнова, имеющая электронный адрес. Я написала ей письмо, выслала мои стихи и приготовилась ждать. Ответ пришел на удивление быстро: литературный агент Ирина Горюнова посоветовала обратиться к поэту-частному издателю Евгению Степанову, у которого есть не только издательство, но и своя пресса для продвижения. Так с легкой руки литературного агента я вышла на московское издательство «Вест-Консалтинг», списалась с Евгением Степановым, отправила ему файл со стихами и… Всё происходило почти мгновенно –  через несколько дней я уже получила макет готовой книги. А еще через несколько недель  уже держала в руках экземпляры моей первой книги стихов «Тетрадь по географии». Такого счастливого подъёма я не испытывала никогда – и удовольствие, и возросшая самооценка, и даже улучшение самочувствия принесла мне моя первая книжечка стихов. Теперь я – настоящая поэтесса. И большего звания мне не надо.

    Если вы подумали, что сбылась моя розовая мечта юности – быть поэтессой, то нет. Никогда я не только не мечтала об этом, но даже и не предполагала, что буду писать стихи, а тем более издавать их. В юности я писала девичьи стихи, но благодаря филологическому образованию я быстро сообразила, что девичий лепет – это не поэзия. А величие русской поэзии отрезвило меня настолько, что еще тридцать лет после университета я только и делала, что читала чужие стихи, а о своих даже не помышляла. И вот измение жизненных обстоятельств и связанные с ними глубокие эмоции подвигли моё сознание. На чужбине обострилось чувство родного языка. И русский язык заговорил во мне с полной силой. Если бы не отсутствие общения на родном языке и естественная глубокая тоска по звучанию родной речи, то вряд ли я начала бы писать стихи. Молчала бы, как и раньше.

      После первоначального всплеска и выражения эмоций в свободных стихотворениях я поняла, что поэзия как искусство требует изучения, и погрузилась в филологию уже не на студенческом уровне, а зрелой дамой, искушенной в чтении.
Так я пришла к твердым формам стихосложения. Изучение твердых форм и следование им – самая лучшая школа поэзии, как я убедилась на собственном опыте.
Не штудии, а самовыражение и самоограничение в форме – вот сложное счастье поэтического творчества. К настоящему времени, то есть, к 2022 году, за двенадцать лет я написала двадцать шесть ронделей, одиннадцать ритурнелей, пять терцин, четырнадцать рондо, десять сонетов, четыре ротруанжа, три оды и три глоссы – редчайшие формы, а также октавы, мадригалы, бержеретты, сицилианы, блазон, лэ, триолеты, секстины, ропалики и французские баллады. Для меня твердые формы стихосложения – не столько эстетика, сколько связь времен, ведь эти формы существуют в поэзии по нескольку веков.


Глава 10. Привет от кота Тодо из Венеции

   Наступил 2011 год. Зуд путешествий у меня не иссяк. Я нацелилась на Венецию. Оказалось, что то же самое туристическое агентство предлагает путешествие в Венецию на четыре дня. Уговорить мужа мне удалось легко, поскольку жажда странствий заразительна, и Ален ею заразился от меня. Путешествие в Венецию на открытие знаменитого венецианского карнавала в последние выходные февраля –  популярная традиция европейских старичков. И мы поехали.

    Ни духа, ни разума Венеции мне не постичь, сколько ни тужься. Лучше гениев её не воспеть. Но мы понравились друг другу, ибо любим одно и то же - камни и воду. Мне легко с Венецией, длинноногой подружкой Вениз, и не хочется изучать ни историю, ни архитектуру. Я воспринимаю её целиком, как лес, не выделяя деревьев, и лучшее, что было - бесцельные блуждания по улочкам, мостам, набережным...И если суждено приезжать сюда, то пусть будет так же: бесцельно, вольно и светло - камни, вода, февраль.

В опаловое утро до первого луча
вплывет в ладье тумана,
скользящей по каналу,
и выйдет у дворца Pesaro
барочная моя душа.
Только из бедности
роскошь мечтается в виде Венеции.
Только из роскоши
можно уйти в неизвестность,
не оставив следов
на мраморных мокрых ступенях.
Второе - по мне, была б моя воля.
Но нет,
слова вывожу на бумаге,
чтоб оставить свой след
в одической северной саге,
приобщаясь таинственной тяге
венецийских побед.

    Писать о Венеции такое же наслаждение, как её видеть. У меня уже две дюжины стихов о Венеции и сколько ещё будет, неизвестно. Писать прозой о Венеции труднее, но я попробую. Идет, моя Вениз?! Мне Венеция оказалась подругой детства, которую не выбирают, пусть такая, как есть, - Вениз. Так её имя произносят французы, с которыми я посетила Венецию.
    Венеция для молодых, длинных ног: невозможно остановиться… вот дойдем до поворота и всё! Но за поворотом т а к а я  перспектива!.. и ноги понесли дальше. Давай, Вениз, вперёд! Все чувства веером, дыбом! Для нас с тобой, Вениз, дворцы, бутики и гондолы!
Венеция - подружка,
моя Вениз,
умеешь ты сражаться,
на том стоишь.
И красота спасала
не раз тебя,
пиратская сжималась
вокруг петля.
Но белые ладони
твоих церквей
смиряли сердце злое
морских зверей,
о, скольких ты пленила
коней и кораблей!
На дне лежат богатства,
царей, веков,
ну, нам ли догадаться,
куда плывет
красавица - блондинка
над бездной вод...

     Карнавал начинается в то время, как и наша весёлая Масленица, в последние дни февраля – начале марта. Но длится современный венецианский карнавал долго – несколько месяцев: специально для туристов. Мы знали, что в феврале бывает наводнение, поэтому запаслись резиновыми сапогами заранее. Я привезла с собой красивые французские сапожки с морскими картинками. В один из дней ждали ветер с дождём согласно прогнозу. Но ветер подул в другую сторону, большой дождь обошел Венецию, и увидеть Aqua Alta – Высокую Воду нам не случилось. Но и под мелким дождиком в резиновых сапожках мне было уютно.  Мы приехали в Венецию под вечер и заселились в отель «Челлини» в уютный номер с зеленой мебелью и двумя красивыми пейзажами – один с классическим видом старой Венеции, другой – современный, с фиолетовыми домами и разноцветными кубиками на небе. Выспались хорошо, позавтракали в ресторане отеля и вывалили толпой на причал. Нам предстояло на кораблике пересечь Лагуну, чтобы из Лидо попасть в центр Венеции. И тут меня ждало первое потрясение – паника Алена. Оказалось, что его нога никогда не ступала в лодку, прогулочный катер или теплоход за все пятьдесят два года его спокойной жизни. Очутившись на борту и почувствовав под ногами движение на толще морской воды, а также стремительно удалявшийся твердый берег, мой горный орел запаниковал. Он судорожно вцепился в мою руку и побледнел, как серое небо в то утро. К счастью, мы находились в закрытом со всех сторон зале кораблика с панорамными окнами и недалеко от туалета, в котором вскоре Алену пришлось оставить завтрак. Вышел он из туалета еще бледнее и трясся еще сильнее. Если бы можно было сойти немедленно с нашего кораблика, Ален бы выскочил опрометью. Он не умел плавать, это его остановило, а то бы сиганул с борта. Паника и морская болезнь настигли бедного Алена немилосердно. Я успокаивала его и пыталась вытащить на палубу, где смелые эльзасские старушки-путешественницы уже щелкали замечательные виды лагуны на свежем ветру. Кое-как Ален вышел, крепко держа меня за руку, и на свежем воздухе его тошнота прошла. Скрючившись, он присел на скамью у борта и вцепился в поручень. Наконец-то мои руки освободились, и я принялась снимать приближающийся берег и причал. Вид с Лагуны на центр Венеции потрясающий. Причалили. Ален в числе первых рванул на твердую почву.
   Мы гурьбой пошли к Пьяцетте – знаменитой площади, с которой начинаются венецианские прелести, по словам гида. Для меня прелести начались еще с Лагуны. И вот мы на Пьяцетте. Почти исчезли всем надоевшие голуби. Перерегулировали популяцию. Кто следующий? Рыбы? Венецианцы недовольны морскими лайнерами, заходящими в Лагуну. Их мощные винты взбивают воду до песчаного дна, загрязняя воду и пугая насмерть всё живое. Идут дебаты. Мы ощущали подвижное, крепкое тело Лагуны, перемещаясь из Лидо в центр Венеции на маленьком кораблике. Мы за рыб! Место лайнерам – в море, а не в городе, я тоже так считаю. Лагуна пока жива!
    Венеция как зеркало мировой экономики отражает тех, чьи страны выходят вперед. Эпоха гогочущих немецких туристов прошла, появились толпы тихих, скромных китайцев. Правда, много и ехидных, хорошо одетых, кривоногих японок, брезгливо взирающих на толпы европейцев. А их ужас на бледных маскообразных лицах в общественном туалете надо видеть своими глазами, жаль, невежливо делать снимки в подобном заведении. А по нашим меркам, там всё пристойно и чисто. Вежливые китайцы вежливы всегда. Ну, да ладно, мы оглядывались по сторонам ранним утром на площади перед собором святого Марка. Не хотелось слушать надоевшего гида, тем более Ален ничего не слышал, а я многое не понимала, и мы вдвоем самостоятельно направились осматривать Венецию. Я многое знала о Венеции и заочно была влюблена в этот таинственный город, собирала стихи разных поэтов о нем.  В Венеции живет всего 54 тысячи жителей - Задрипинск, по московским меркам. А вот поди ж ты, по меньшей мере трое читателей пришли в библиотеку в обычный февральский день! Начитанные они, земляки Карло Гольдони и Карло Гоцци. А сколько знаменитых лиц тут мелькало: Данте, Гёте, Байрон, Джон Рёскин, Томас Манн, Марсель Пруст...и 105 русских поэтов.
Венеция – страна мистическая. Ограбленная венецианцами Византия отомстила: следы византийского влияния не смоют воды Лагуны. Посмотрите на Дворец Дожей, на другие дворцы, чьи имена я не знаю, - трефы их окон – яркое тому свидетельство. Восточная мистика проникла в город. Я это почувстовала в первый же день пребывания в Венеции. А через несколько лет написала и своё мистическое стихотворение о Венеции: Венеция, где кружева из камня – не метафора, где вечный бой у облаков с Лагуной, тех тёмных облаков – снов Люцифера, что возвращаются в ненастье. Лагуна – свет, что борется со злом, оберегая жизнь Светлейшей. Венеция, где старый гондольер сменил весло на danso и руку подает неловким дамам – цена услуги – евро.  Венеция, где Якопо Робусти-Тинторетто (красильщиком прозвали по отцу) нашел упокоенье в церкви вблизи своих божественных картин на пьяцца Мори. Венеция, где Огородная Мадонна благословляет каменные огороды площадей. Венеция, ты – Рыба, которой Божий Сын смог накормить народы.
    Венецианский карнавал. Мы ехали специально на его открытие в последнюю субботу февраля. И мы открытие видели - торжественное шествие венецианской знати в исторических костюмах родовитых семей. Шествие шло только по огороженной от  публики площади. Потом был концерт для черни, но уже без знати.
Венеция аристократическая даст балы у себя в семейных дворцах сегодня ночью.
А пока гремит музыка с большой сцены, кривляются певцы под английские песни. Маски и венецианско-китайские дешевые костюмы постепенно разбрелись по площадям и улочкам центра и охотно фотографируются с туристами, позируют.

      Карнавал в Венеции продлится несколько месяцев. Уже без аристократов в исторических костюмах. Статисты и любители наряжаться, фантазировать, воображать себя венецианцами сначала потусуются в Венеции, потом отправляются по Европе, где множество городков устраивает у себя местные «венецианские карнавалы».
     Через пару лет мы побываем на знаменитом в Эльзасе «венецианском карнавале» в городке Риквире, а еще через пару лет – на таком же дефиле венецианских масок во французском городке Римеромон всего в шестидесяти километров от нас. Похоже на Венецию. Но не то. Есть костюмы, но нет атмосферы Венеции.

     После открытия карнавала маски разбрелись по всей Венеции. Мы встречали их повсюду. Такое количество закрытых лиц заразительно, и я не устояла – прикрыла своё черной полумаской.
     Ах, вот и гондольеры! Ох, что-то они не больно романтичные сегодня. Да-а, зимой они выглядят нашими извозчиками, а не итальянскими красавцами.
А я-то намечтала, а я-то написала:

Шагнув в гондолу,
впиваюсь пристально
в лицо гондольера
красы немыслимой.
Имперские гены :
величье, изысканность,
зелёный взгляд под мохнатой бровью,
повадки барса,
певучий тенор -
и сердце обожгло любовью.

И песен гондольеры в эти холодные дни не пели, а молча катали хохочущих китайских девчонок по мутным водам каналов.
   На очередном мостике я случайно увидела свежую надпись PONTE AGLI INCURABILI. Стоп! что-то настолько знакомое...Бродский! Замерла, вернулась... ну, конечно, я пролетела мимо неприметной памятной доски, повернув голову к Воде и Пейзажу. Отметилась фотографией.  Когда вечером в ресторане отеля я пыталась поделиться удачей о нечаянной находке барельефа Иосифа Бродского, то мои собеседники – профессора из Страсбурга – вежливо поинтересовались, кто такой Бродский. Я объяснила им, что он – поэт, уехавший из СССР и за это получивший нобелевскую премию. Не знают страсбургские профессора Иосифа Бродского ни как поэта, ни как нобелевского лауреата. Ничего удивительного. И я ведь не помню имена литературных лауреатов Нобеля даже трехлетней или прошлогодней давности. А вы помните?
  Мы с Аленом брели по какой-то площади со старой церковью. В открытую дверь лилась музыка Антонио Вивальди. Это реклама кончерто, которое давали Виртуозы Венеции. Шла как раз моя любимая часть – Лето из «Четырех времён». Я уверена, что музыка Вивальди не о временах года, а о временах жизни. И Лето – тревожное и мятущееся, словно прозрение и осознание конечности бытия: любви и жизни.
     Венецианцы не обращали никакого внимания на привычную их ушам музыку соотечественника, беседовали с собакой, дамы обсуждали покупки. Только туристы шли на звуки музыки, чтобы купить билеты на вечерний кончерто. Продавцы мишуры возле стен в своих пёстрых киосках устало предлагали товар. Из дверей зазвучал клавесин Осени: ясная, отстраненная и примиряющая мелодия. Сэ ля ви, сэ ля ви,- резко и выразительно проговорила скрипка. И наступила грусть смирения под утешающий клавесин. Его перебили бодрые маршевые ноты оркестра, как будто в дело пошли воспоминания боевых ветеранов, а вот и статские вступили на бал, и мой любимый восемнадцатый век рассыпался в любезностях.

    Но мой муж уже отдохнул на холодной скамейке и потащил меня дальше по площади, не дав дослушать Зиму Антонио Вивальди. Муж прав, записи есть у нас дома. А время идет неумолимо, и так манят неизвестные нам площади, мосты и каналы, галереи и причудливые колодцы Венеции.
Венеция – для глаз. Не устаем смотреть на неё.

   И вдруг совсем случайно, блуждая по какой-то улочке на второй день пребывания в Венеции, мы набрели на Музей Музыки.
Плата за вход – небольшая, можно сказать, символическая, - оказалась нам по карману. Не то, что билет в оперу или прогулка в гондоле. 
Вошли в полусумрак, где тихо пели скрипки, и увидели… скрипки!
Старинные, подлинные, в хрупких витринах на алом бархате,  из почтенного семейства d’Amore.  Скрипки  -   явные аристократки : Viola d’Amore.
Родились скрипки в Милане – одна в 1790 году, другая в 1800 году.
Третья скрипочка, родившаяся в 1909 году,  словно их правнучка – поменьше росточком и зовут её ласково – Violetta d’Amore.
А фоном к такой скрипичной красоте – неописуемо нежная мелодия, тихонько звучащая, как будто издалека – с небес.

Еле оторвавшись от блаженного созерцания скрипок, пошли бродить по музею. Вот витрина с настоящими сокровищами – гитары  IX (девятого!) века. Я не ошибаюсь, именно девятого, а не девятнадцатого века. Гитары грубые и толстые, без лака, с толстыми струнами,  выструганные, не отшлифованные – но век Девятый! Им больше тысячи лет. Сухие ветхозаветные старушки.
А вот мой любимый музыкальный инструмент – виолончель.
Не знаю почему, но меня голос виолончели пленяет более всего, и я понимаю, что именно она говорит-выговаривает. Не важно, соло или в оркестре.
Мы говорим с виолончелью на одном языке.

     Кроме нарядного центра и знаменитых у туристов мест, мы с Аленом побродили и по таинственным местам Венеции, куда не ступала нога туриста. Узкие каналы-улочки с облупленными фасадами, с неприличными граффити в арках с запахом мочи, средневековые дворы-колодцы с закрытыми колодцами посреди дворика…
Развешанное на улице обычное бельё в сырой денёк заставляло задуматься: как же сыро внутри, если даже сырость снаружи служит для сушки.
    Мне эти места напомнили романы моей любимой писательницы – автора великолепных детективов Донны Леон. Она тридцать лет прожила в окрестностях Венеции и город знает, как облупленный. А в классном немецком сериале по её романам я просто влюбилась в артиста Уве Кокиша (играет с пятой серии!), который мало того, что стопроцентное попадание в образ комиссара Гвидо Брунетти, так еще и полностью мужчина моей мечты – мой тип.
               
    Если вы думаете, что я забыла упомянуть Данте и Томаса Манна, то ошибаетесь. Именно в поисках средневекового Арсенала, который упоминал Данте в вечной поэме «Божественной комедии», мы набрели на Набережную Неисцелимых. А потом шли-шли и вышли к средневековому Арсеналу, постояли возле его нарядных башен с белой опушкой на старых стенах из красного кирпича, да и пошли прочь – нам Арсенал не показался средневековой кузницей войны. Зато недалеко в какой-то лавчонке у старого антиквара приобрели юбилейные монеты с профилем Данте и на этом успокоились.
    Где побывал в Венеции Томас Манн, автор знаменитой «Смерти в Венеции», я не знаю. Но у меня появилось стихотворение с таким же названием.

    А еще мы приобрели у антиквара пустую склянку для духов - из венецианского тончайшего стекла, синюю, с золотым ободком. По приезде домой я налила в неё немного дорогих французских духов, но ошиблась – духи вскоре испарились, так как пробочка неплотно притирается, ведь склянка старая и когда-то принадлежала венецианской графине, как уверял меня хитрый антиквар.
Осталось поверить.
    Ну, конечно, запомнились обеды в ресторанах Венеции. Ужинали мы в ресторане отеля, где жили. А вот обедали в полдень, как принято у моего французского мужа в семье, выбирая уютный ресторанчик в центре Венеции. Хорошо обедали, дорого, с вином. Мне запомнилась траттория попроще, но с видом на Лагуну.
Я смотрела на Лагуну сквозь окно, а муж расправлялся с пиццей.
Ну, и пиццы у них в Венеции, надо сказать! Чудо! Размеры гигантские – на полстола каждая. А вкуснота! Ален заказал для себя фирменную – венецианскую, а я под названием – австрийская. Еще подумала, что такое придумали венецианцы для ненавистных им австрияков? Уж не с ядом ли будет пицца? Приносят с пылу с жару. Сначала мы обомлели от размеров. А потом я на своей австрийской пицце обнаружила три громадных куска говядины. Словно венецианцы говорили: «да жрите уж своё мясо вдоволь, проклятые австрияки!» Мясо на пицце было потрясающе вкусное, но я одолела только половину пиццы – ну, просто не влезло больше.
А вкусные воспоминания остались в памяти на всю жизнь, как и потрясающий вид из окна траттории на Лагуну.

   Она сидит здесь каждое утро, дама с собачкой. Не шевелясь, смотрит на Лагуну. Собачка, старая и послушная, в розовом вязаном пальтишке, не отвлекает. Обе не обращают внимания на первых туристов на набережной. Я так и не видела её лицо, не хотелось нарушать их свидания с Лагуной.  Видите прелестную шляпницу из Дорсодуро? Вот они - знаменитые золотые россыпи кудрей венецианки! Какой эффект! Но сколько усилий нужно и в наши химические дни, не говоря о прошлых временах, когда смоченные кошачьей мочой волосы выбеливались в альтане под палящим солнцем. Альтана - венецианское словечко и часть венецианского пейзажа - деревянная открытая терраса на крыше дома специально для женщин ( не отдавать же землю под женские глупости! а кошачий запах!)

На альтане жаркой в полдень
со своими русыми кудрями,
кошки, слуги, бриллианты,
плеск, как говор итальянский,
у серебряной лагуны.
- ...на Дзаттере, как паяцы,
в променаде лгут мужчины...
- ...что волною нашептала
обо мне твоя лагуна?
лжет, как маска карнавала!
ты не думай, ты не думай...
- ...и несносный Джироламо
говорит всегда неправду...

Лишь одна альтана знает
тайны всех венецианок.
    В Венеции надо быть брезгливым – не помешает. Особенно  в романтичной гондоле. Прозаичные какашки могут проплыть совсем рядом с ней, так что не опускайте руки в воду даже в самый жаркий день. Можно быть романтичным, находясь в здравом уме. Кстати, билет на гондолу стоит уже от 80 до 100 евро за человека, а не за лодку. А если вы вдвоём? Будьте осторожны!  Когда-то мне казалось, что слово «гондола» образовалось от слова «гондон» из-за формы лодки, отсюда и ударение. Сейчас в википедии есть объяснение, что итальянцы произносят гондола с ударением на первом слоге. Но это сейчас мы стали такие образованные благодаря интернету. В старые времена в России спокойно произносили слово «гондола» с ударением на втором слоге, что подтверждается стихами. Читаем у А.С.Пушкина: «Ночей Италии златой Я негой наслажусь на воле, С венецианкой молодой, То говорливой, то немой, Плывя в таинственной гондоле».  И у М.Ю.Лермонтова такое же ударение: «Студёная вечерняя волна Едва шумит под вёслами гондолы И повторяет звуки баркаролы». Делаю свой вывод: буду произносить, как хочу, а в стихах – в зависимости от рифмы или ритма. Не надо стесняться произносить иностранное слово по-русски, пусть и с «неправильным» ударением, ведь и Париж у нас с буквой ж, а не как у французов – Пари.
    Говорят, знаменитых венецианских котов осталось мало: они не поладили с наглухо закрытыми на кодовые замки дверями. Нам удалось познакомиться только с одним живым котом по имени Тодо - вылитый Васька! Если Тодо - уменьшительное от Тодора, Фёдора по-русски, то от Федьки до Васьки один шаг. Кошачьи остались в виде масок и каменных львов. Интеллигентный лев с книжкой - чем не кот?!
    Я попрощалась с разной Венецией: лёгкой, как подружка Вениз; карнавальной и торговой; светлой, как её церкви; туманной и мистической в мартовских сумерках; богатой и щедрой в тратториях; облезлой, узкой и сырой на непарадных улочках; с Венецией, живущей обычной городской жизнью – к девяти на работу мимо туристов, под вечер – выгулять собачку и поболтать со знакомым продавцом, не обращая внимания на вечных туристов.
    Вряд ли я попаду в Венецию еще раз, как бы мне этого ни хотелось, потому и пишу о ней, и вновь смотрю фотографии, которые сделала сама, как смогла, и снова слушаю Вивальди. У каждого  - своя Венеция, как свой Париж или Санкт-Петербург.  Перед вами – моя Венеция, из которой я привезла предчувствия стихов и привет от  венецианского кота Теодора нашей прелестной французской кошечке Шати.

       Весна 2011 года выдалась  жаркой и бурной на события. В начале апреля к нам в гости приехала моя университетская подруга Людмила из Тверской области, мы успели показать ей праздник нарциссов в Жерармэ, погулять по Страсбургу и Нанси. Собрались навестить Бельгию, съездить в Брюссель и Брюгге, но… бедный Ален получил на работе производственную травму: упал с лестницы и сломал ногу. Загипсованный на полгода, мой муж храбрился, не унывал, хотя в конце концов медицинская комиссия признала его инвалидом и определила на пенсию. Се ля ви, как говорят французы.
     Шати с недоумением обходила стороной бедного Алена, никак не могла понять, зачем он ходит на трех лапах, две из которых  - деревянные, а четвертую лапу, каменную, держит на весу. Это так неудобно и глупо, - решила Шати.
     Наши планы на путешествия мы отложили на туманное будущее. Семейный бюджет упал на половину, как у всех пенсионеров. Мы не смогли отправиться в путешествия ни в Грецию, ни в Рим, к которым готовились заранее, изучали исторический материал. В результате у меня сложился цикл стихов «В тоске по Греции», и античные мотивы проявились в моих «итальянских» зарисовках.
Я составила новую книгу стихов и отправила её в Москву в частное издательство Евгения Степанова «Вест-Консалтинг». Вторая моя книга вышла под названием «Ветер» зимой, в начале 2012 года.

     В июне 2012 года нас навестили двоюродная племянница Настя Голышева с мужем Сашей, приехали из Москвы по приглашению Алена, которое любезно оформила мэрия. Вогезские горы, зеленые деревеньки и старинные эльзасские городки молодым племянникам понравились. В этот месяц произошло еще одно памятное событие  - я купила собственную квартиру во Франции. Да, пусть маленькая двухкомнатная, всего 50 квадратных метров, но зато своя, собственная. Третий этаж, окна в парк и на реку. Красивый вид из окна прельстил меня более всего, о таком только мечтать. Представьте, в центре поляны возвышается выше трехэтажного дома старая раскидистая липа, рядом растут пара её дочек-липочек помельче, слева - два старых каштана, клен и высокая береза, справа – несколько молодых буков. И сквозь ветви деревьев видна река, довольно широкая и глубокая. А за ней на другом берегу - улицы с островерхими домами, красные черепичные крыши старинного городка у подножья Вогезских гор. Вот такая удача у нас случилась: мы стали жить в старинном доме, которому оказалось почти 180 лет, в центре средневекового городка Раон, известного по письменным источникам с 13 века. История, природа, климат – всё чудесным образом слилось, соединилось для меня в поэтичное восприятие этого места. И уже десять лет любуюсь им без устали. Парк у дома стал для меня Садом, в котором прекрасно живет моя поэзия.

    В декабре того же, 2012 года на знаменитое католическое Рождество в Эльзасе приехал мой двоюродный племянник Игорь Голышев с подругой Маргаритой. Мы встретились с ними в Страсбурге, поехали к нам на обед в деревню, потом показали нашу приобретенную квартирку, которую уже полгода ремонтировала маленькая частная компания – и долго, и дорого для нас. Кстати, ремонт квартирки затянулся на восемь месяцев и стоил нам одиннадцать тысяч евро.
   С Игорем мы общались на исторические темы всю дорогу до Нанси, ведь он – историк, кандидат педагогических наук. Нанси – самый красивый город Франции, на мой вкус, и мне очень хотелось показать Игорю столицу Лотарингии. Наша прогулка по Нанси и разговоры с Игорем запомнились мне на всю оставшуюся жизнь. Мы оказались не только кровными родственниками, но и духовно близкими людьми.

     Позже несколько лет мы часто общались по электронной почте. К моему величайшему горю, Игорь внезапно и трагически умер первого января 2021 года. Ему исполнилось всего сорок три года. Он имел хорошую работу в Чебоксарах и строил дом мечты в чувашской деревне. Я подозреваю в его смерти Маргариту, ставшую его женой. Но следствие в Чебоксарах не согласилось с моим мнением и посчитало смерть Игоря Голышева естественной. А разве это естественно, что внезапно на ногах умирает сорокалетний здоровый мужчина? И ни грамма алкоголя в крови в новогоднюю ночь – разве не подозрительно?  Несчастный брак стал трагедией. Я пишу эти строки через полтора года после смерти Игоря, поэтому стараюсь писать сдержанно. А то, что творилось со мной в первые дни января 2021 года после известия о внезапной кончине Игоря, называется шоком. Удар моральный и физиологический, тряслись руки, сердце билось вне ритма с немыслимой скоростью. Бессонница и страшная тоска с усталостью навалились на мою душу. Оборвалась еще одна живая нить, что связывала меня с Родиной.
     Зима 2021 года прошла в тяжелых телефонных разговорах с матерью и отцом Игоря, с его родной тётей и племянницей Настей, а завершилась еще одной смертью – умерла мать Игоря, Валентина Ивановна. Она тоже, как и я, считала виновной в смерти сына его жену Маргариту. Потом ковидом заболела племянница Настя, с пневмонией отлежала месяц в больнице кузина Катя, а брат Гена – отец Игоря упал и сломал бедро, после чего операция и опять больница. Беды неслись чередой, как тяжелые облака в пасмурном небе, и казалось, нет им просвета. Все мои электронные обращения в следственные комитеты Чувашии не увенчались успехом, я получила ответ, что дело невозможно завести, потому что смерть Игоря  Голышева естественна.
Я так не считаю.


11. Стихи, Шати и Сад

    Вернемся в 2013 год. Раон – городок в шесть тысяч жителей. Найти ремонтную фирму можно, но что дальше нас ждет, мы не знали. Ремонт пятидесяти квадратных метров нашей крошечной квартирки длился  восемь месяцев. Выполняла его частная ремонтная компания из трех сотрудников всю осень и зиму. Перерывы они делали по своей воле, когда попадались другие, более выгодные клиенты. Если клиенты оказывались более требовательные, чем вежливая русская пожилая дамочка, то работы выполнялись в первую очередь для них. Нервы, одним словом, помотали нам прилично. И всё-таки даже у затянувшегося ремонта случается конец. Ура! Мы переехали наконец 1 марта 2013 года в собственную квартиру!

    И тут возникла проблема с кошкой – нашей любимицей Шати. То, что Шати не сможет жить на третьем этаже в центре города, мне было ясно. Я просила свекровь, проживающую в эльзасской деревне в собственном домике, приютить нашу кошку. Свекровь не согласилась, у неё жил старый кот Мизу, и она боялась, что наша бойкая Шати начнет его обижать. Уговоры не помогли. Ален вообще отказался обсуждать этот вопрос с матерью. Впрочем, как всегда. Он потому и остается милым ангелом для всех, потому что позволяет другим решать спорные вопросы. Или терпеливо ждет, когда всё само собой рассосется. Тогда мне пришлось поговорить с Брижит, чтобы Шати осталась в любимом дворе, пусть и без нас. И Брижит, и её муж Антуан, и дочка с бабушкой не возражали: пусть Шати останется у них, не помешает. А то убежит, как раньше, чтобы вернуться в родной дом, и потеряется в дороге, ведь между нами теперь пятнадцать километров. Мы обрадовались, что проблема решена, Шати останется в любимом дворе у добрых людей.
     Я подготовила приданое Шати: все её плошки, игрушки, подстилки и кучу любимых ею вкусностей передала Брижит. В нашем подвале под квартирой я на всякий случай оборудовала на деревянном стеллаже две картонные большие коробки для Шати, открыла маленькое окошко в подвал. Ален даже выпилил в деревянной дверце подвального сарайчика отверстие, чтобы в случае опасности кошка могла спастись, выскочить на другую сторону дома. Мы уезжали со слезами на глазах, обнимая на прощанье ничего не подозревающую нашу кошечку.

     Мы выдержали десять дней без Шати, потом рванули к ней. Машина остановилась у подъезда Брижит. Я не успела закрыть дверцу, как с диким воем стрелой пролетела мимо меня Шати, прыгнула на замешкавшегося у руля Алена, перескочила с него на заднее сиденье, спрыгнула и забилась под него, не переставая выть и злобно урчать.
Никакой силой вытащить её не удалось, Шати шипела и оцарапала Алена. Брижит рассказала, что Шати совсем одичала, спит только в подвале, ничего не ест, от всех шарахается. В общем, у кошки явный стресс от разлуки с нами. Мы с Аленом тут же решили забрать Шати к нам в город. Посмотрим, может, приживется.
     Шати оставалась под задним сиденьем всю дорогу в пятнадцать километров, хотя я, не переставая, ласковым голосом уговаривала её и пыталась гладить. Шати молчала и злилась. Её тусклая грязная шерсть дыбилась, голова дергалась от моих прикосновений. Я оставила Шати в покое и стала убеждать тихим голосом, как мы её любим, нам самим очень плохо без неё, мы хотим, чтобы Шати жила с нами, но боимся, что ей не понравится наш новый дом. Мои объяснения продолжались полчаса, что мы ехали к нам.
    Мы въехали в наш двор, Ален остановил машину. Шати напряглась, подняла головку. Я протянула к ней руки. Шати спокойно дала себя достать, я прижала к себе худенькое тельце кошки. Её сердечко часто билось, Шати выглядывала через мое плечо в окошко, а я боялась выйти с ней из машины. Так мы просидели несколько минут. Я обнимала Шати, гладила её и просила не убегать от нас. Ален терпеливо сидел без движения и молчал. Шати заметно успокоилась. Тогда я открыла заднюю дверь и с кошкой на руках осторожно вывалилась. Я крепко сжимала Шати, она вертела головкой, но не вырывалась. Я поднялась на высокое крыльцо нашего нового дома, постояла на нем, давая Шати оглядеться. Шати прижималась ко мне, не пытаясь спрыгнуть с рук. Ален открыл нам тяжелую дубовую дверь, и мы все потихоньку стали подниматься на третий этаж. Ален открыл дверь нашей квартиры, и я выпустила Шати на пол. Шати не паниковала, она немного постояла, прислушиваясь к моим успокаивающим интонациям, потом медленно двинулась по периметру квартиры. Шати обошла все свободные пространства у стен, принюхиваясь. Везде стоял наш запах, знакомый ей и, вероятно, любимый и безопасный. Явно, что это жилище принадлежит нам, а следовательно, ей, Шати. Она даже не обратила внимание на еду, которую я торопливо оторвала от вареного куриного кусочка и выложила ей на тарелочку.
      Нет, обследование пространства еще не закончено. Шати вскочила на комод у окна и замерла, вглядываясь вдаль. Её так же, как меня когда-то, с первого взгляда заворожил вид из окна. Шати напряглась и с непривычной ей высоты смотрела вниз. Такого ощущения кошка еще не испытывала – ох, и высоко она забралась. Мы с Аленом молчали, чтобы Шати не отвлекалась и всё внимательно осмотрела. Шати потопталась по комоду и перешла по спинке дивана к следующему окну. Вид из окон потрясает не только людей, но и кошек. Шати прочно уселась на бюро у окна и довольно долго изучала увиденное. Мелькавшие птички прямо перед её носом, возможно, потрясли кошку больше, чем красоты парка и реки. Вот три утки пролетели с шумом почти на уровне окон. Шати напряженно проследила за ними.
- Да, интересное кино,- видимо решила Шати и повернула ко мне личико.
- Ну, наконец, узнала меня, иди кушай, пей водичку, - заворковала я обрадованно.
Шати отозвалась, спрыгнула с бюро у окна и неторопливо прошествовала за мной на кухню. Она поела мелко накрошенные кусочки любимой отварной курочки, вернулась в комнату, запрыгнула опять на бюро и принялась спокойно умываться в солнечном луче. Меня не устраивал её зачуханный вид с тусклой и пыльной шерстью, но мыть Шати прямо сейчас – это еще один стресс и для кошки, и для нас. Лучше смириться, переждать до завтра. Ален уехал в магазин за товарами для Шати. Он купил для кошки еду, лоток, наполнитель, лежанку и специальную кожаную шлейку для прогулок на поводке.
   Шати внимательно, но спокойно смотрела на наши приготовления, словно не она пару часов назад выла и царапалась, как дикая кошка джунглей. Она сражалась, и она победила. Теперь кошкина жизнь определилась, порядок восстановлен, у неё опять есть прежние послушные люди, есть еда, теплый солнечный дом и красивый вид из окна. К тому же весна. Жизнь прекрасна, решила Шати. Кое-как умывшись, Шати залезла в новое гнездышко-лежанку в углу дивана и сладко зевнула. Тишина, коша спит, прошу не беспокоить.

    После продолжительного сна Шати огляделась и взметнулась на окно. Увы, оно оказалось запертым. Шати привычно и призывно постучала лапкой по стеклу. Там, за окном, шла вечерняя жизнь, ветерок и далёкая, но необходимая для туалета, земля.
«Выпусти!» - потребовала Шати, оглянувшись на меня. Я ждала этого момента, поэтому сразу подошла к окну, подергала ручку и развела руками в стороны, приговаривая тихонько «нет, выйти через окно нельзя». Тогда моя умная Шати быстро перешла к следующему окну, запрыгнула на подоконник и оглянулась на меня. Я повторила объяснение, взяла Шати и посадила её в лоток. Шати сразу выпрыгнула из него, обнюхала, обошла, убедилась, что привлекательные запахи наполнителя созданы для её поджимающей потребности и устроилась в лотке уже сама. Я деликатно ушла. Дождалась, когда Шати после долгого шебуршания и обнюхивания вышла и принялась вылизываться.
     Вот тут я решила, что настало время ей помочь привести себя в порядок, то есть вымыть с кошачьим шампунем. Одной мне не справиться. Сужу по единственной и давней процедуре,  когда мы с Аленом еле вымыли Шати и остались исцарапанными, перепуганными и дрожащими больше кошки. Это было год назад, когда взволнованная Шати откуда-то явилась вся вымазанная в глинистую грязь. Тогда мы подумали, что скорее всего Шати свалилась с берега в пруд. А сейчас после длительного пребывания в подвале Шати выглядела такой пыльной и неухоженной, что ей лизаться не один день придется да и новое гнёздышко загваздает. Надо мыть!

     Ален стоял наготове с открытым шампунем и уже округленными от испуга глазами. Я собралась с духом, подхватила Шати и попыталась посадить её в теплую водичку. Шати мгновенно упёрлась задними лапками в край, напружинилась и выгнулась. В её тощем тельце оказалось много гибкой силёнки. Ален  успел вымазать часть шампуня на кошкину головку и бок, я перехватила задние лапки и прижала их к себе. Шати оказалась на боку в теплой неглубокой воде и продолжала отчаянно выгибать своё тельце. Шерсть с одного бока вымокла, Ален кое-как пытался расплескать воду по кошке, а я крепко прижимала Шати, которой только оставалось бить хвостом и вертеть головой, тогда как все её лапки находились в моих руках. Шати кряхтела от усилий освободиться, но не кричала. Я, не умолкая, уговаривала её ласковым голосом, на который кошка не реагировала, а таращила испуганные глаза и вырывалась с нарастающими попытками.  Наконец Ален кое-как смыл с кошки пену,  и я поставила мокрую Шати на пол. Кошка метнулась под кровать и забилась в самый дальний угол. Мы вздохнули с облегчением и принялись мыться и сушиться сами.
Водные процедуры закончились, можно сказать, благополучно – две-три царапины и наши дрожащие руки не в счет.

     Мы успокоили себя вкусным ужином с хорошим вином, на который приглашенная Шати не вышла. Шевеленье под кроватью продолжалось весь вечер, но явленье народу не состоялось. Мы оставили три плошки с едой и водой для Шати на ночь, приглашали её опять, но безрезультатно. Обиделась. Так мы и легли спать, не увидев Шати.
     Зато ранним утром Шати во всей красе сидела на бюро у окна. Она спустила по наклонной крышке пушистый хвост и гордо выставила его на обозрение.  Вылизанная шерстка блестела на боках, ровной темной полосой разделяла спинку, а белая манишка нарядно выглядывала из-под шейки. Шати прилежно свела лапки в белоснежных носочках, как отличница, которая не шелохнется от сознания своей исключительности, позволяя восхищаться собой. Я шепотом наговорила ей кучу комплиментов,  Шати благосклонно их выслушала и одобрительно улыбнулась в ответ. Простила купанье. Она деликатно постучала по окну лапкой, и мне пришлось опять ей объяснять, что окно закрыто и выйти на прогулку через него нельзя. Внимание Шати отвлекли пролетевшие к реке утки, она вытянула шейку и увлеченно продолжила следить за жизнью сада.
      Пока мы с Аленом пили утренний кофе и решали, когда и где выгулять кошку на поводке, Шати обошла квартиру и попробовала открыть все двери и дверцы. Ни входная, ни дверь в кладовку, ни дверцы от шкафов не поддались. Приоткрылась лишь дверь в ванную, куда и проскользнула Шати. Мы переглянулись, но не стали мешать кошке исследовать возможность выхода. Вскоре раздался грохот и следом стрелой вылетела Шати. Оказалось, что кошка сбила со шкафа тазики, которые, падая, зацепили пачку стирального порошка и бутылочки с гелями и шампунями. Шати спряталась под кроватью, долго не выходила, а когда я заглянула туда, то увидела, что Шати мирно спит на голом полу. Пол у нас старый деревянный, из натурального дуба, натерт масляной мастикой, нам очень нравится, поэтому мы его не меняли при ремонте. Оценила дубовый пол и Шати. А тёмный дальний уголок под двуспальной кроватью стал её надежным убежищем при всяких тревогах.

       На первую прогулку мы вышли втроем поздним мартовским вечером. Шлейку на Шати мы с Аленом надевали минут десять, потом быстренько натянули свои куртки и спустились с кошкой на руках. На крыльце я остановилась, почувствовав, как прильнула ко мне Шати, оглядываясь по сторонам. Городок наш к этому времени затих окончательно. Тусклый свет уличных фонарей освещал широкий двор. Старые сирени и остролист запутались в высокой каменной ограде с узорной чугунной решеткой небольшим островком.  Через остальную часть решетки виден каменный мост,  заросший сад через дорогу и угловая булочная с зеленой светящейся вывеской.

       Шати осматривала всё внимательно, дёргала носиком, улавливая запахи позднего мартовского вечера. Где-то вдали прошелестела машина по асфальту, звук дошел до нас, но ожидаемой машины не оказалось перед домом. Куда исчезла машина, заинтересовалась Шати и потянулась с рук. Я выпустила кошку на всю длину пятиметрового поводка. Шати, принюхиваясь, мелко ступая, медленно отходила от меня. Поводок натянулся. Шати дернулась и обернулась. Я потихоньку пошла к ней, кошка занервничала, дергала лопатками, чувствуя на себе путы. Она ждала моей помощи, надеясь, что удастся освободиться. Я присела и погладила Шати, приговаривая, что придется нам гулять в поводке недалеко от дома, а шлейка совсем нестрашная, мягкая. Внимание Шати опять переключилось на далекий гул машины. Кошка рванулась и запрыгнула на парапет ограды. Поводка хватило, но я испугалась, что Шати спрыгнет по другую сторону забора, и тогда случится катастрофа – мы или запутаемся, или мне придется отпустить поводок, и тогда Шати рванет по дороге.
       К счастью, Шати остановилась на парапете и с его высоты стала оглядывать окрестности. Даль улицы в оба конца потрясла её. Дома, фонари, резко пахнущий асфальт – всё большое и незнакомое. Кошка испугалась, пригнулась и присела на каменном парапете. Я успела молча дойти до неё, встать за её спинкой в виде надежной защиты. Шати приникла к моему животу боком и осталась сидеть на холодном камне, лишь вытягивая шейку и поворачивая головку. Осмотр улицы с высоты ограды продолжался несколько минут. Наконец, Шати заметно успокоилась, оглянулась на двор и решила исследовать его. Двор всё-таки поменьше площадью, чем длинная улица, видимо, решила кошка.
     Ален всё это время оставался у своей машины, припаркованной на углу дома за большим кустом рододендрона. В другом конце двора находилось место стоянки соседского синего форда. Третья машина имела собственный гараж и скрывалась за коричневыми воротами. Шати выбрала объект и направилась, разумеется, к форду.
Я потащилась за ней. Шати избрала прежнюю тактику: обнюхала колёса, обойдя вокруг  машины, затем запрыгнула на капот и огляделась. За спиной кошки темнели большие деревья. Хорошо бы залезть на них, но поводок… Шати подумала и осталась на капоте. Я молча стояла рядом и не торопила кошку ни одним движением. Ален постоял-постоял вдали возле своей машины, поглядел на нас и понял, что ничего плохого не происходит, жена и кошка спокойно дышат свежим воздухом. Он счел, что свою миссию выполнил, махнул рукой и вернулся домой.

     Мы с Шати остались в слабо освещенном уличными фонарями дворе. Мартовский, резко пахнущий воздух свежими волнами наплывал на нас. Чуть слышное шевеленье то ли деревьев, то ли клочков зимних трав, то ли невидимых существ не беспокоило нас. Изредка издалека долетали звуки дорожной жизни – явно шелестели по асфальту колёса, но так пугающе далеко, что Шати только поводила ушами в ту сторону, но не двигалась. Она удобно расположилась на синем капоте форда, в безопасности и на высоте, к тому же рядом защита – её кормилица, так зачем бежать далеко, когда еще не всё обследовано поблизости. И кошка внимательно осматривала двор и видимую ей через чугунную решетку часть улицы. Наблюдательным пунктом она осталась довольна.
       Не знаю, насколько бы хватило терпенья кошке сидеть на капоте, но моё кончилось где-то минут за двадцать. Я уже и на звездное небо насмотрелась, и тишины наслушалась, и надышалась свежестью  - и решила сменить позицию. Я отошла на насколько шагов в сторону дома, поводок слабо натянулся, Шати почувствовала его на себе и спрыгнула с капота. Принюхиваясь на каждом шаге, кошка осторожно двигалась за мной по щебенке нашей дворовой парковки. Дошли до кустов у крыльца и тут поводок натянулся. Это для меня вечнозеленый рододендрон привычен, а для Шати в новинку. У куста и узкой полосы с остатками многолетних цветов мы провели еще полчаса. Манящих земляных запахов оказалось так много, что не отлипнуть. Шати выбрала местечко, поскребла его слегка и пописала. Наконец-то она в привычном комфорте на земле, а не в какой-то убогой уборной в горшке,- подумала Шати, старательно загребая далеко от лужицы. Пометила. Теперь она здесь хозяйка. Довольная Шати отошла в сторону, привела себя в порядок и направилась к воротам, рассчитывая остаток ночи провести в обследовании ближайшей улицы.
- Нет, милая моя Шатишка, давай-ка сворачивай в дом, пора и честь знать, уже ночь на дворе, мы гуляем уже два часа, для первой прогулки хватит, - уговаривала я кошку, подтягивая её потихоньку к высокому старинному крыльцу. Мне очень нравится это высокое сооружение – из розового песчаника, с резной балюстрадой – солидное, широкое, в шесть высоких ступеней, крыльцо украшало наш старый дом. Но подниматься по ступенькам добровольно Шати не согласилась. Пришлось взять её на руки и постоять на  крыльце еще несколько минут, оглядывая с его высоты новые перспективы.
- Ну, всё, нагулялись, пошли домой,- заявила я и с Шати на руках начала подъем на наш третий этаж. Шати внимательно оглядывала лестницу, вероятно, запоминая дорогу на свободу.

      Поскольку первая ночная прогулка с кошкой прошла успешно, мы решили каждый поздний вечер гулять вокруг нашего дома. Весь день Шати посвящала сну в темной спаленке, легко смирилась с туалетом в лотке, ела привычную ей еду и ждала ночную прогулку, то есть кошкина жизнь вошла в привычную колею, и мордашка Шати выражала полное удовольствие. К нашему удивлению, аппетит у кошки проявился зверский: мела всё подряд. Даже тот корм, который раньше не ела, а оставляла соседу Феликсу, теперь съедала без остатка. Вот так жизнь и учит. Шати из разбалованной принцессы за пару недель полуголодного одиночества превратилась в обжору. Она толстела на глазах, ела много и жадно.
     А через пару месяцев Шати, отпраздновав пятилетний юбилей, стала походить на самодовольную толстую матрону.  Я с трудом поднимала её тушку по лестнице. После вечерней прогулки Шати летела впереди меня по лестнице до… второго этажа. Здесь кошка садилась под дверью нижнего соседа и не сдвигалась с места, недоуменно поглядывая на меня. Я уже в сотый раз объясняла ей, что мы живем этажом выше и пора бы выучиться считать до трех в её солидном возрасте. Учить цифры Шати не хотела и упорно сидела перед чужой дверью. Мне приходилось брать её на руки и подниматься еще на 22 ступеньки, ибо потолки в старом доме высоченные, а наш третий этаж равен стандартному четвертому. Я ворчала, что Шати из крошечки-хаврошечки превратилась в тяжеленную и тупую  хавронью, которой лень выучить дорогу домой. На моё ворчанье Шати всегда отвечала довольным мурчаньем.

     В апреле 2013 года мы с мужем решили полюбоваться на поля цветущих тюльпанов, которыми прославилась на весь мир Голландия. Свекровь не согласилась оставить Шати у себя в деревенском доме, опять ссылаясь на своего кота Мизу, которого якобы будет обижать наша Шати. Делать нечего, мы оставили для Шати в нашей квартире дополнительные лотки с наполнителем, кучу разнообразной еды в галерее плошек и, наобнимавшись на прощание с нашей кошечкой, отбыли в надежде, что за четверо суток ничего страшного не произойдет ни с Шати, ни с нами.
     Предварительно мы начитались в интернете и узнали, что Голландия – неправильное название в данный момент истории, потому что охватывает только две из двенадцати провинций нынешнего государства Нидерланды. Дорога  через Бельгию оказалась сказочной на милые пейзажи. Запахло европейским севером.
   Нижние страны, так переводится слово «Нидерланды», поразили богатой цветочной историей. То, что мы увидели в знаменитом парке Кёкенхоф, сразило нас ухоженной красотой. Вокруг вдоль дорог – поля расцветающих  тюльпанов – 32 гектара. И, хотя весна стояла холодная, затяжная и дождливая,  природа её не заметила - цветение началось, земля дышала, наслаждалась вместе с нами. В самом парке Кёкенхоф семь великолепных садов, каждый – превосходное, неповторимое произведение паркового искусства, культивируемое более шестидесяти лет.
     Налюбовавшись парком, вошли в знаменитый Павильон Беатрикс – царство орхидей, любимых цветов королевы Нидерландов. Мы еще не знали, что через несколько дней правящая с  апреля 1980 года королева Беатрикс, согласно традиции, отречется от престола в пользу старшего сына-наследника, принца Виллема-Александра.  С 1890 по 2013 год на престоле страны – только женщины-королевы – Вильгельмина, Юлиана и Беатрикс из Оранской династии. Достигнув старости, они отрекаются от престола и доживают свой век просто принцессами.
     Ах, этот поразительный по изяществу Павильон Беатрикс с королевами цветов – орхидеями! Живая люстра из ампельных гирлянд орхидей уходит под высокий стеклянный купол в центре зала. Розовое и нежно-лиловое чудо сразу приковывает внимание. Самые счастливые в мире цветы – растут, как хотят, привольно свисая, как и положено им природой. А условия жизни для этих королевских любимиц самые лучшие: неяркое голландское солнышко сквозь стеклянную крышу, никто не дышит им в личики на такой высоте, а они, как и положено королевам, сверху вниз взирают на толпы поклонников.
    Белые, изящные и стройные орхидеи-дендробиумы похожи на саму королеву Беатрикс. В отличие от королевы Великобритании Елизаветы Второй королева Нидерландов Беатрикс имеет безупречный европейский вкус и никогда не выглядела так смешно в однотонных шляпках и платьицах, как забавная английская старушка. Или как я – старенькая  и простая русская путешественница.
О, белые орхидеи – само изящество! Я никогда не забуду счастливых минут рядом с вами.

      Мы вернулись, насладившись на всю катушку недолгим путешествием в Голландию. Шати устроила небольшой разгром в квартире, в отместку за одиночество наложила рядом с лотками и подрала новенькие обои в нескольких местах. Она отругала нас, минут пять завывая злым тонким голоском. Потом утихла и с аппетитом поела привезенные для неё угощения – голландский кошачий корм в соусе.
Жизнь вернулась в прежнее русло.
      Всю весну ждали весну, а были дожди, и даже сирень цвела и пахла мокрым кустом больше, чем цветами. С запозданием вылезли тюльпаны. Больше повезло тем, что живут на коротких ножках,- жертвы селекционеров. Гиацинты набирали в свои чашечки столько воды, что опасно склонялись набок, как пьяницы, рискуя рухнуть во цвете лет.
   Шати, сидя на подоконнике, завистливо смотрела на брачные хлопоты скворцов. Шустрые птицы казались ей сухими и счастливыми.
     Старые каштаны упрямо цвели без пчел. В дополнение к пятинедельным дождям майский град стряс с них тяжелые лепестки. Казалось, каштаны недоуменно и жалобно смотрели себе под ноги на пёстрый ковер из опавших цветов.
  Хляби разверзлись и захлебнулись. Хотелось для общей печали говорить высокопарно. Вот такой у нас в Вогезах простояла весна 2013 года. Я назвала её фламандской.  У меня пролились мокрые стихи:
Изныла, изошла дождями
обманная весна,
разливанными морями
распьяным пьяна.
Размыто небо и полями
навзрыд отражено.
Европа мокрой Фландрией
идет на дно.

      Так прошла весна и большая часть лета 2013 года. В конце июля мы с Аленом съездили на однодневную экскурсию в Германию, посмотреть город Гейдельберг, который немцы называют более прилично – Хайдельберг. Это имя примелькалось мне с юности – из романов Ивана Сергеевича Тургенева, в частности, роман «Дым» полон нашими спорящими соотечественниками, которые жили в знаменитом студенческом городе. Вот почему я выбрала эту экскурсию – из-за И.С.Тургенева. Ален согласился со мной из-за голоногих студенток, которыми кишат все видео о Гейдельберге на ютубе.
     Средневековый Гейдельберг хорошо сохранился, ибо американцы не стали его бомбить, предназначив для своей военной резиденции, которую и занимали вплоть до наших дней. Даже булыжник площадей и улиц Гейдельберга показался мне средневековым, неподвижно помнящим шаги Тургенева.
     Пока мы добирались до Гейдельберга, наступил полдень – святое время обеда. Мы пришли в самый крутой ресторан «У рыцаря». Высокий дом в центре. Темно-красный кирпич фасада. Высокие края выложены пирамидкой с завитушками, от которой взгляд не отвести, так приманчиво прорисована в бледно-голубом небе.
      В этом величественном доме всегда размещался дорогой отель с рестораном. На фасаде  - золоченые надписи и каменные бюсты местных курфюрстов и владельцев богатого дома. Стиль Ренессанса. Теперь туристский ресторан,  ежедневно переполненный в обеденное время, по словам нашей официантки. Мы – единственная группа европейцев, нам подали традиционную немецкую кухню, а для китайцев – что-то их особенное, как поясняла нам официантка-эльзасская француженка. Китайские группы плотно заняли три четверти зала, тихонько переговариваясь. От наших эльзасских старушек тоже не много шума, поэтому громадный ресторанный зал показался нам уютным и спокойным местечком, где мы приятно пообедали с местным белым вином. Мы знали, что столицу княжества в борьбе за богатые земли в 1693 году разрушили и разграбили французы армии Людовика Четырнадцатого. Богатства Гейдельберга французы разворовали, замок  пытались взорвать, частично его разрушили и силой захватили немецкое княжество. Традиционно гейдельбергцы не любят французов, но эльзасцев считают своими, охотно берут на работу, потому что эльзасцы с рождения знают и немецкий и французский языки, - объясняла нам словоохотливая официантка-эльзаска.
При выходе из знаменитого ресторана «У Рыцаря» я сделала пару снимков.

     Узкая длинная главная улица Гейдельберга с лавками кажется типичной для избалованных стариной французов, но мне понравилась, когда мы неспешно брели по ней с Аленом. Над городом на горе виднеются развалины громадного княжеского замка, разрушенного французами триста лет назад. Развалины почему-то считаются романтичными, с чем я не согласна в принципе. Разрушение не гармонично, поэтому далеко от романтики, по моему скромному мнению, так что разглядывать развалины мне не хотелось. Руинотерапию я не приемлю.
     Где-то там на высоте проходит знаменитая  «философская тропа», с которой открывается потрясающий вид на город и окрестности. Там легко думать о вечности. Надо сначала пройти через старый каменный мост через реку Неккар, потом подняться на крутую гору. Но… подниматься в гору мне оказалось невозможно, сердечко моё барахлило с утра, не стоило рисковать, и мы остались внизу. Подумать о вечности можно и здесь, благо следы прошлого наводят на размышления.
     Я решила найти знаменитую университетскую библиотеку, которую немцы называют «мать немецких библиотек». В интернете  я заранее начиталась про знаменитую Палатинскую библиотеку, в начале 17 века переданную из Гейдельберга в Ватикан. Порадовалась, что уже много рукописных и редких книг вернулись в родные стены Гейдельбергского университета - через триста лет, в 1980-е годы. Сокровища увеличили и без того славную историю университетской библиотеки. А меня, старую библиотекаршу, когда-то служившую в университетских библиотеках России, всегда интересовали всякие занимательные истории про разные библиотеки всего света.

       Мы медленно шли по плоской брусчатке среди барочных особнячков, свернули куда-то по указанию прохожего и вышли на угол краснокирпичного двухэтажного длинного здания, у входа обрамленного поручнями для велосипедов. Старое здание с большими окнами в темных деревянных рамах примечательно искусной каменной резьбой, почти незаметной издали, так как стены плотно и однотонно выкрашены в кирпичный цвет современной покраской. Мне понравились резные деревянные двери  - моя извечная фотографическая тема, я приготовилась их снять, выбрала ракурс и… увы, фотоаппарат умер. Расстроенная, я чуть не упала, сердце зашлось, как говорят сердечники.  С утра мне нездоровилось, потом бокал светлого местного вина на обед, довольно жаркий день и вот еще неприятность с фотоаппаратом. Мы медленно и грустно побрели к набережной Неккара, на которой нас ждал прогулочный теплоход.
     Теплоходная прогулка входила в романтичную экскурсию для эльзасских туристов, так как предполагала любование закатом на тихой реке Неккар. На свежем речном воздухе я оклемалась, и мы, живые, успешно вернулись домой в два часа ночи.

      А через несколько дней я очутилась в кардиологии госпиталя Сен-Шарль с инфарктом. Госпиталь находится в соседнем городке, 25 километров  от нашего, бедный мой перепуганный муж каждый день колесил туда-сюда в течение трех недель. Наконец, меня перевезли в госпиталь в нашем городке, где я провела еще пять недель. Стало полегче, я вернулась домой на третий этаж. Через день ко мне приходила медсестра делать перевязки на ногах. Почти четыре месяца я не могла выходить из дома, но потом раны стали заживать, и я вышла на прогулку. Радость узника от глотка свободы. Земля и воздух сада. Шум реки. Жизнь.

     Поздней осенью 2013 года умер кот Мизу в возрасте восемнадцати лет. Свекровь провела всю зиму в печали по кошачьему дружку. В марте 2014 года она созрела до решения приютить нашу Шати у себя в деревне. Солнечный буйный март взбудоражил нашу кошку, она постоянно рвалась на улицу, на свободу. И мы повезли кошку в деревню со всем кошкиным приданым. Шати обошла деревенский дом с недовольной мордашкой. Вероятно, за зиму еще не выветрился дух старого сиамского кота. Потом вспрыгнула на подоконник и постучала лапкой по стеклу. Свекровь открыла окошко. Шати стрелой вылетела из окна, только её и видели. Так вечером мы и уехали в печали, но всё-таки надеясь, что умная Шати не потеряется в деревне, найдет дорогу в дом, куда её привезли мы.
     В полночь позвонила свекровь. Кошка вернулась и так стучала в окошко гостиной, что свекровь услышала стук из спальни и впустила её через окно. И сейчас Шати с аппетитом уплетает свой корм. Мы вздохнули с облегчением, а утром поехали навестить наше кошачье сокровище. Сокровище уютно дремало в продавленном кресле, дало себя погладить, позевало и отвернулось – дайте же поспать, чего явились.
У Шати началась новая жизнь – свободная, на земле, полной мышей, жуков, бабочек.
Счастливая деревенская кошачья жизнь.

Глава 12. Дом Флорентины и счастливые времена

      Не думайте, что только заграничные путешествия  радовали нас. Мы с удовольствием объезжали французские земли. Почти каждый выходной выискивали какой-нибудь местный праздник в близлежащих городках и прямиком туда. Два региона – Эльзас и Лотарингия –  земли на востоке Франции Ален считал своей вотчиной, не больше-не меньше, и  с удовольствием богатого владельца показывал их мне. Ален родился в Страсбурге, столице Эльзаса, где когда-то недолго жили его молодые родители, эльзасцы родом.
     Дом семьи Сюблон – родной дом матери Алена находится в эльзасской горной деревне. Красивая большая деревня с трудно произносимым эльзасским названием, которое переводится на русский язык как Ивовые родники. Дом построил в 1902 году прадед Алена по имени Флоран Сюблон. Вместе с молодой женой Жозефиной они ждали первенца. В 1903 году в этом доме родилась дочь Флорентина, впоследствии ставшая бабушкой Алена. Через два года появилась на свет вторая дочка Анжель. Флоран Сюблон имел несколько земельных участков в родной деревне и крошечное ателье на два наемных работника. Ателье, а по-нашему мастерская, выпускало из местного леса скромную деревенскую мебель, выполняло для жителей некрупную плотницкую работу.
     В 1914 году началась Первая мировая война. Эльзас – часть Германии в то время, и Флоран Сюблон оказался  на службе в немецкой армии. Воевал на восточном фронте и попал в плен к русским, в Белгород. Он провел в русском плену два года и вернулся живым в родной Эльзас. После войны жизнь продолжалась, но материальное положение семьи ухудшилось. Пришлось продавать земельные участки и работать в ателье без помощников.
      Шли годы, росли дочери. Вот уже старшая Флорентина нашла работу в соседнем городке, стала работать в итальянском ресторанчике официанткой. А через год вернулась в родной дом с большим животом и родила двойню – двух крошечных девочек. Отец-итальянец, владелец ресторанчика, признавал, что дочери от него, но жениться на Флорентине не мог, потому что у него есть своя семья с сыновьями, семья католическая, развод недопустим. Изредка приезжал к дочкам, дарил кукол и платьица. Так и осталась Флорентина с двойняшками в родном доме без мужа, окруженная деревенскими пересудами.
     В это время чуть не расстроилась свадьба младшей сестры из-за такого позора. Но всё-таки Анжель вышла замуж за юношу из благополучной состоятельной семьи, владевшей небольшим кафе, хотя и не успокоилась этим. У Анжель оказался совсем не ангельский характер, она так поссорилась со старшей сестрой, что потом пятьдесят лет не разговаривала с ней, хотя их дома находились рядом. Флоран Сюблон переделал свою мастерскую в жилой дом и отдал его младшей дочери в приданое, чем спас её брак. Вскоре непримиримая Анжель родила сына, и рос Поль под влиянием матери, не общаясь с маленькими кузинами. Дети учились в одной деревенской школе, жили по соседству, но даже разговаривать друг с другом им запрещала беспощадная Анжель.
     После Второй мировой войны и разгрома Германии лакомые земли Эльзаса и Лотарингии достались Франции. В послевоенное трудное время семье Сюблонов пришлось заняться огородничеством и коровой, жили натуральным хозяйством. А Флорентине  пришлось работать горничной в доме престарелых, ведь надо как-то выживать и растить дочек-двойняшек. Отец двойняшек умер от простуды в 1942 году, ничего не оставив незаконнорожденным дочкам.
     Родные сестры Флорентина и Анжель не общались полвека – такова сила предубеждений. Даже на похоронах родителей не перемолвились словечком.
      Кузен Поль не общался с кузинами-двойняшками всю жизнь, до восьмидесяти с лишним лет, хотя ему уже никто не запрещал. А жили в одной деревне. И сейчас дочь Поля, которая продала дом отца и поселилась в другом доме в той же деревне Ивовые родники, лишь через раз издали кивает моему мужу Алену, когда мы проходим мимо их дома. Когда я узнала от свекрови эту семейную историю, то предложила Алену поговорить со своей кузиной, на что он замахал руками: «Ни в коем случае, это огорчит мою маму.» Вот так живут иногда эльзасские семьи на лоне прекрасной природы. Сила предубеждений не сдается и побеждает разум.

      А деревня Ивовые родники – поистине райский уголок в горной долине. Какие потрясающие виды из окон! Вечнозеленые горы мягко обрамляют горизонт, леса не дают жаре проникать в деревню летом, а зимой защищают от ветра, создавая свой благоприятный микроклимат. Недаром деревенские живут здесь по девяносто лет. Так, бабушка Алена – Флорентина, дожила до девяноста трех лет, её непримиримая сестра Анжель – до девяноста, моя свекровь – до восьмидесяти семи лет, а  её кузен Поль жив и поныне, в 2022 году ему уже за девяносто. Крепкие старики.

       Дом в деревне Ивовые родники мы с Аленом навещаем каждую неделю хотя бы раз, чаще всего по воскресеньям, уже шестнадцать лет. Так повелось в семье, что когда-то многие годы приезжали на традиционный воскресный обед к матери Флорентине её дочери-двойняшки с мужьями и детками. Вот Ален и вырос в этом доме практически, потому что у бабушки в деревне оставался иногда на целую зиму, если болел. И даже однажды весь учебный год учился в местной школе.
        Бабушка Флорентина, вырастившая своих дочек-двойняшек и благополучно выдавшая их замуж, в пятьдесят лет наконец-то сама вышла замуж за вдовца-ровесника из недалекой деревни. Брак официально зарегистрировали в 1952 году, Флорентина стала мадам Шрамм. Они прожили в доме Флорентины вместе почти четверть века, так что Ален с детства считал мужа бабушки своим дедом. Дед Шрамм  оказался человеком верующим, активным религиозным деятелем местного масштаба, поборником эльзасских традиций. Каждое воскресенье вся семья дружно посещала воскресную мессу, потом мужчины шли в кафе около церкви, пили по стаканчику розового вина на аперитив, беседовали о политике, а женщины дома готовили большой воскресный обед по сезону. За длинным столом в столовой собиралась вся семья, ели-пили по-эльзасски сытно.
        Иногда заранее договаривались и уезжали на воскресный обед в какой-нибудь ресторан в соседних городках. Из деревни Ивовые родники в 1950-1970-е годы можно было выехать на поезде, еще работал местный вокзальчик, так что большая семья – шесть взрослых и четверо детей – спокойно занимала треть вагона и уезжала на праздники в рестораны. Потом, к концу семидесятых, почти все жители окрестных деревень обзавелись собственными автомобилями, надобность в железной дороге отпала, их ветку закрыли. С той поры до сего времени остались только утренние и вечерние электрички из соседней деревни, на которых еще ездят студенты и служащие в Страсбург.
       Ален Дием считает время своего детства и юности, проведенного в доме бабушки Флорентины, самым счастливым в жизни.

Глава 13. Семья Алена Диема

      Отец Алена, Робер Дием, первым в семье купил машину в 1968 году – рено-дофин. Остались на память фотографии счастливого обладателя на фоне автомобиля. Первую модель  - черный низ, белая крыша – Ален помнит до сих пор, ему тогда уже исполнилось пятнадцать лет, и радость подростка превосходила гордость отца. А до автомобиля они оба, отец и сын, мотались на работу по горным лесным дорогам на своих мотоциклах. Новый рено-дофин с большим багажником и экономичным расходом бензина очень помог в работе, ведь им приходилось перевозить на место работы в лесу тяжелые инструменты.

        Отец Алена, Робер Дием, 1930 года рождения, старший в семье из десяти детей, был вынужден помогать родителям и рано повзрослел. Семья Дием к тому времени уже утратила дворянскую спесь. А, возможно, это случилось еще раньше – во времена франко-прусской войны 1870-71 годов, тяжело прокатившейся по этим местам. Семьи беднели из-за военных тягот, так что всё труднее удавалось сохранять дворянский статус, выживали, как могли, женились уже не в своем круге, а как придется, да и работали там, где находили хоть какую-то работу, ведь надо было просто выживать.

       Дед Алена, Камиль Дием, работал на заводе слесарем, а по выходным и праздникам играл на аккордеоне на вечеринках за деньги. Отцу вторил на немецкой губной гармонике старший сынок Робер – красивый послушный мальчик. А уже с шестнадцати лет подросший Робер стал самостоятельно работать на ткацкой фабрике. Постепенно Робер на практике выучился наладке ткацких станков, и к девятнадцати годам его заработок стал посолиднее. Наконец, Робер смог пригласить симпатичную девушку в кафе. Ей оказалась Мари-Терез Сюблон, маленькая крепенькая блондинка, юная ткачиха из простой семьи. Вскоре они поженились и стали снимать жилье в деревне недалеко от ткацкой фабрики. Родилась дочка Вивьен и прожила всего два дня. Через год у Мари-Терез случился выкидыш на позднем сроке. Тогда при третьей беременности местный врач направил молодую женщину в Страсбург в Гражданский госпиталь для обследования. Нашли причину  - разница резусов крови. 
      Третью беременность с самого начала отслеживали в клинике Страсбурга, куда вынужденно переехали молодые Диемы. Роды прошли успешно – 3 марта 1953 года родился мальчик Ален Дием. Счастливый отец работал на заводе рабочим, молодая мать занималась ребенком, снимали квартиру. Роберу не нравилась жизнь в большом городе, в Страсбурге денег не хватало на все нужды семьи. Он стал подумывать о собственном деле и нашел решение: стать подрядчиком лесопилки. Для этого скопил деньги и купил три бензиновые пилы.
      Потом семья вернулась в лесную деревню поблизости от большого лесопильного предприятия. Робер нанял двух рабочих, заключил договор с лесопилкой, нашел владельца лесного участка, который хотел вырубить часть леса и продать его лесопилке. И работа закипела. Поначалу Робер с азартом выполнял  не только функции подрядчика, но и сам наравне с лесорубами работал бензопилой и топором. Прибыль получалась неплохая, молодая семья смогла позволить себе обновки: мотоцикл, кучу модной одежды и обеды в сытных деревенских кафе. Радостную жизнь молодой семьи прерывали выкидыши уже на ранних сроках. Доктора не смогли помочь родить еще одного ребенка, так и остался маленький Ален без братика или сестрички.

       Именно бабушка Флорентина заметила на третьем году жизни Алена, что он плохо слышит. Консультации врачей мало что дали родителям. Исследования мозга в то время не проводили, вероятно. Не думаю, что в пятидесятые годы были томографы. Одним словом, у Алена обнаружили частичную глухоту. Когда я познакомилась с Аленом в 2005 году, ему исполнилось 52 года. В тридцать пять лет его признали инвалидом по слуху: правое ухо – 100% глухоты, левое – 60%. Томограф показал, что задет мозг. Слуховые аппараты оказались бесполезны.
     Общение с Аленом выдерживают только терпеливые люди. Всегда любезный Ален на все вопросы отвечает обаятельной улыбкой, кивком согласия, но на самом деле понимает лишь часть сказанного, поэтому ответы его бывают несуразными, не в лад с вопросом. Ален с трудом учился в деревенской школе до четырнадцати лет, а потом стал помогать отцу на работе – в лесу стал рубить ветки на спиленных деревьях, разжигал костер, разогревал еду для работников на обед, подчищал поляну после вырубки. А в семнадцать лет уже официально работал в бригаде отца как рабочий – с социальной страховкой и собственной заработной платой. Отец стал часто болеть – простуды, нарывы,  язва желудка, операции, слабость. Мечта Робера о собственном доме осталась мечтой, жили в съемном доме в небольшом городке. Мать Алена, Мари-Терез, нашла работу на заводике Рено, выпускавшем какую-то запчасть к популярному автомобилю. Три зарплаты в семье – они могли за пару лет скопить и купить собственный дом, на чем настаивал Робер, но молодая Мари-Терез ударилась в моду и покупала по сорок юбок в год. Свою зарплату она тратила на тряпки и не поддавалась на уговоры мужа, отвечая, что дом её матери Флорентины достанется ей по наследству, так что не о чем беспокоиться, а пока поживут в съемном доме. В семье начались скандалы, былое счастье испарилось. Отец Алена, Робер, заболел серьёзно, диагностировали рак горла, опять операции. Он умер еще молодым -  в пятьдесят лет.
      В наследство от отца Ален получил не только его отличные немецкие инструменты для работы в лесу, но и любовь к классической музыке. Отец коллекционировал сначала пластинки, позже – диски с записями классики: Бах, Гендель, Моцарт, Шуман, Вагнер и другие великие немцы. Ален через специальные наушники с удовольствием вслед за отцом слушал эту музыку. Уже после смерти отца Ален добавил в свою коллекцию итальянскую классику – Верди, Вивальди, Россини. Всё-таки по генетике, по деду с материнской стороны, течет в нем итальянская кровь.
      Ален, работавший в бригаде отца, после его смерти чуть не остался без работы, потому что нанятые отцом рабочие ушли к другим подрядчикам. Алена из жалости взял к себе на работу старый друг отца, владевший небольшим участком леса. Ален работал один – сам пилил дерево, сам рубил ветки, очищал и отмерял ствол, вытаскивал его к дороге, складировал наработанное, а потом в конце месяца сдавал лесопилке и получал оплату за свой труд. Бумажную отчетность делал за него старик-владелец. Так продолжалось восемь лет. Ален снимал себе небольшую квартиру, куда после получки приходили на пару недель ветреные подружки. Девицы исчезали, как только у Алена кончались деньги. Однажды одна из девиц согласилась на брак, о котором так мечтал Ален, но она не понравилась его матери. Мари-Терез, одинокой вдовой жившая в деревне, испугалась, что останется без сына-шофера, а кто же её будет вывозить в свет, то есть в магазины, которые только и были смыслом жизни престарелой красавицы. Брак не состоялся, грустный молчаливый сын верно служил матери исправным помощником и шофером.

       И вскоре случилось несчастье. Ален неудачно подпилил громадную ель, и она упала не в ту сторону, подмяла Алена под себя. Сколько пролежал Ален без сознания, он не знал. Когда очнулся, наступали сумерки. Попытки освободиться от толстых веток не привели к успеху. Ален понял, что руки не сломаны, но дотянуться до инструментов не смог. В левой ноге явственная боль не давала возможности выползти из-под густых веток. Все его усилия оказались безрезультатны. Он понял, что без посторонней помощи не сможет выбраться из елочной западни. Тогда Ален закричал. Он кричал долго, с каждой минутой наползающих сумерек всё сильнее напрягая голос. Его услышали два лесоруба, которые возвращались с работы через соседний участок. Они вышли на Алена по его хрипу и целый час выпиливали пострадавшего из могучих веток старой ели. Все вместе добрели до деревни и вызвали скорую помощь. Ален попал в госпиталь, и обследование показало, что чудом не сломаны кости, нет ран и потери крови, но есть сильные ушибы, стресс и сорваны голосовые связки.  Голос Алена с той поры навсегда остался сиплым.
     Худшее произошло позже: напуганный произошедшим старик-работодатель отказал Алену в контракте на работу. Он посчитал, что работать в одиночку глухому в глухом лесу опасно, мало ли что, а потом отвечай за работника. Так Ален остался без работы в тридцать пять лет. Он работал в лесу с четырнадцати лет, значит, уже двадцать лет знал только работу лесоруба и ничего другого не умел. Ален обратился к руководству большой лесопилки, на которую много лет работал и отец, и он, чтобы помогли найти ему место в какой-нибудь бригаде. Но, увы, желающих работать с глухим Аленом, а значит иметь дополнительные хлопоты с ним, не нашлось. Никто не согласился.
       Алену пришлось продать свой инструмент лесоруба и съехать со съемного жилья, переселиться к бабушке в деревню. Деньги быстро кончились, а работы от лесопилки не нашлось. Тогда пришлось обратиться в государственную службу трудоустройства, которая предложила ему место рабочего в соборе Нотр-Дам в Страсбурге. От дома Флорентины до Страсбурга всего шестьдесят километров, вроде немного, но надо учесть горную извилистую дорогу, а потом на равнине перед Страсбургом километровые утренние пробки. Ален выезжал в шесть утра, чтобы успеть к восьми на работу. Работа была странной для него: он не знал, что ждет его в тот или другой день, ничего постоянного, то надо подмести весь каменный пол в соборе, то отремонтировать сломанные стулья и скамьи, то вытирать двери и стены мокрой губкой, то сухой тряпкой и щеткой сметать пыль с мозаик. Все команды ему отдавали нечетко, не утруждаясь объяснением, и нередко Ален не слышал и не понимал, что от него требовалось. Недопонимание нарастало с обеих сторон и, в конце концов, от услуг Алена отказались.
       Служба занятости послала Алена на медицинское обследование в связи с проблемами по слуху и получила документ о частичной глухоте Алена Диема. Этот документ подтверждал инвалидность Алена по слуху, а будущему работодателю сулил налоговые льготы на работника-инвалида. Физически Ален оказался пригоден к тяжелой работе, а потому служба занятости отправила его на краткую учебу для работы с животными, а потом нашла для Алена временно свободную вакансию в  детском оздоровительном центре. Там требовался сотрудник для работы с животными на учебной ферме этого центра. Ален обрадовался: работать в лесной деревне, близко от бабушкиного дома, да к тому же с молчаливыми существами – пони, которым всё равно, глухой ли их кормилец и которых не раздражал его сиплый голос. Ален начал работать так старательно и безотказно, так полюбил своих подопечных пони, быстро навел чистоту и порядок в конюшнях, на газонах и прогулочных полянах, что вскоре ему дали контракт на постоянную работу. И следующие двадцать лет Ален трудился много и с удовольствием на этом месте.

     Постоянная работа, хорошая теплая квартира, пусть и съёмная, привлекли внимание девушек к симпатичному глухому Алену. Самая активная и молодая Сандра привязалась к нему не на шутку. Стали жить вместе. Сандра нигде никогда не работала. По словам Алена, Сандра мечтала найти работу секретарши или что-то в этом роде, но не предпринимала никаких попыток хотя бы выучиться этой профессии. Её сразу устроила роль молодой домохозяйки. Правда, готовить еду ей совсем не нравилось, она предпочитала тащить Алена после работы в ближайший ресторанчик поужинать поплотнее, а то на обед она с трудом крошила салат и подсовывала Алену колбасную нарезку, что, разумеется, недостаточно для молодого мужчины, целый день тяжело работающего на улице. Вся заработная плата Алена уходила, в основном, на ресторанную еду и квартплату. Ни путешествий, ни летних отпусков. Развлечения – деревенские праздники в округе да посиделки в кафешках и ресторанчиках. Таким образом они прожили семнадцать лет. Детей не случилось. Сандра не смогла вынести ни одну из шести беременностей. Врачи помогали лекарствами, но не были ли эти лекарства причиной того, что Сандра пристрастилась к ним, как к наркотикам? Потом перешла на дозы посолиднее да еще сдобренные алкоголем. Мягкий и уступчивый Ален во всем потакал Сандре все семнадцать лет их совместной жизни. Пока не случилось несчастье.
    Однажды в пьяном угаре Сандра ударила Алена бутылкой прямо в лицо. Ален потерял сознание и упал, Сандра от страха выскочила из дома и убежала в соседнюю деревню к своей матери. Дело было зимой, дверь в квартиру осталась открытой настежь, что обеспокоило соседку Брижит. Она зашла и увидела Алена в луже крови.
Вызвала спасателей, которые увезли Алена в госпиталь. Ален несколько дней был без сознания, а когда пришел в себя, то ответил отказом на предложение полицейского написать заявление на Сандру.  Опять пожалел её. Сандра всю неделю ждала своей участи в полицейском участке. Полиция её выпустила, но предупредила, что она может ответить за покушение на убийство, если не оставит Алена в покое.
       Когда Ален вернулся из госпиталя и ушел на работу, Сандра с дружком подкатили к дому Алена машину и вывезли всё – мебель, бытовую технику и даже еду. Оставили на голом полу только груду одежды Алена и спящую на ней собаку.
Так у Алена закончилась любовь и жизнь с Сандрой.


       Глава 14. Шати – последняя глава девятой жизни

       Прошло два года. Ален жил одиноко и печально. Его начальник Жан Бомон всегда помогал своему служащему-инвалиду улаживать проблемы с банком, с почтой, страховками, с машиной и автосервисом, то есть со всеми бытовыми вопросами. Помог и с личной жизнью: он привёз Алена в Страсбург в брачное агентство, объяснил ситуацию с Аленом внимательным служительницам Гименея и попросил их о помощи. В агентстве заключили договор с Аленом, по которому он должен выплачивать довольно значительную сумму – четыре тысячи евро за два года, а агентство подберет ему подругу жизни. Так и случилось. Из сорока претенденток – великолепных, красивых, образованных женщин из России, Украины и Беларуси от 35 до 50 лет – умный Жан Бомон посоветовал выбрать меня, ровесницу Алена, скромную библиотекаршу без детей.  Так в семье Алена Дием в 2006 году появилась я, русская молчаливая и экономная хозяйка, а у Алена появились домашняя еда, путешествия и ...кошка.

     Мы с Аленом за 16 лет брака до сих пор благодарны Жану Бомону за помощь в нашей судьбе. Да, разное случилось за эти годы – то радостные, то печальные события мы пережили вместе.

     В январе 2020 года после четырех месяцев лечения в Гражданском госпитале в Страсбурге умерла мама Алена – Мари-Терез, 87 лет. Похоронили в родной её деревне Ивовые родники.

     Потом скончалась на двенадцатом году кошачьей жизни Шати. Сначала мы заметили, что Шати ест, наклонив голову в одну сторону, и решили, что у кошки начались проблемы с зубами – всё-таки возраст кошки-старушки солидный. Повезли в
 ближайшую ветеринарную клинику в Эльзасе, чтобы определить, какие зубы удалять.  Дама-ветврач во время осмотра кошки обнаружила у неё опухоль на десне и оставила Шати до утра для анализа. А на другой день сказала, что возможен рак. В печали мы забрали Шати домой – доживать до естественной смерти. Вскоре у Шати началось непрерывное слюноотделение, она не смогла более вылизывать свою шерстку и сидела, поникнув головкой, целыми днями на теплом коврике и худела.

       Неожиданно началась эпидемия ковида – изоляция, запреты на переезды. В промежутке между запретами мы съездили с Шати к её законному ветеринару
Филиппу, у которого наша кошка стояла на учете. Ветврач сказал, что у Шати затронута не только ротовая полость, но и гортань. Операция не поможет. К сожалению, от рака не спасаются ни люди, ни животные. Мы соблюли все формальности по французскому закону о содержании животных и после смерти кошки  заплатили ветврачу сто двадцать евро за её утилизацию, так что у нас нет даже могилки Шати. Остались одни фотографии и воспоминания.

      Беды ползли чередой. Первого января 2021 года умер в России мой любимый племянник Игорь Голышев, сорока четырех лет, здоровый, красивый, умный, добрый.
Об этой трагедии я не могу писать до сего дня, настолько морально тяжело.

В апреле 2022 года мы с Аленом одновременно переболели злым вирусом, остались живы.
В июле в Воронеже от ковида умерла моя лучшая подруга – Наташа Андросова. Потрясение я еще не изжила, невозможно выразить горе словами. Написала стихи, посвященные памяти Наташи:

Когда уходит навсегда
с пути земного бытия
мой друг,
пронзает боль от неизбежности разлук.
Что тут сказать вослед?
Что будет время -
встретимся за кругом бед
в покое вечном?
Возможно, нет.
Ушедшие молчат – вот вечности ответ.
Не жди. Не верь.
Несправедливость от потерь.
И в душу закрываю дверь.

   Наташа Андросова – самый чуткий и добрый мой первый читатель, прекрасная мать сыновей-музыкантов – умерла до обидного рано в шестьдесят лет, Царствие Небесное
доброй её душеньке.

   А еще добавились в нашу жизнь все печальные события в политике.
Что нас ждет, никто не знает. Мы с Аленом – оптимисты и надеемся на лучшее.

      Кошкина жизнь закончилась, а моя продолжается. Тоже, в общем, кошкина. Думаю, что у Шати это была девятая, последняя, жизнь, уж слишком умной и опытной  показала себя кошка в различных обстоятельствах, выпавших на её долю.
А моя жизнь – единственная, вот что мы наверняка знаем, но боимся себе в этом признаться. Мечтаем о каком-то рае, боимся ада. Ну, в ад-то я не попаду: ничего
плохого не сделала, а наоборот – стихи писала. Говорят, что поэты и композиторы попадают прямиком в рай. А вот некоторые деятели искусства, особенно современные
художники-малевичи, злые режиссеры и плохие певцы попадут в ад за издевательства над гармонией. Мне так кажется.
     Уходят любимые существа, близкие люди – больно. А жизнь продолжается. Пока и моя еще длится. Стараюсь провести её не только в ежедневных заботах, но и в творчестве. Именно поэзия дает мне наслаждение в последние годы, привносит свет и гармонию в мою жизнь, лечит от невзгод в трудные времена.



  Часть девятая. Казачья линия отца   

       Когда в 1965 году мы с мамой переехали с Урала на Донбасс, то она стала работать бухгалтером в торговле. Торговки – дамы энергичные, которым до всего есть дело, вот и выманили из простодушной мамы чистосердечный рассказ о нашем прошлом. Принялись активно советовать не мучиться от неизвестности о моём отсутствующем отце, а с помощью органов отыскать его, если он жив. Для этого надо подать на алименты, а дальше милиция его сыщет. Ушлые торговки были правы. Через год-полтора милиция нашла без вести пропавшего. С осени 1959 до 1967 года мы ничего не знали о моем отце.
       Он оказался жив, проживал в Крыму. Его вызвали в местный народный суд, он сразу признал отцовство и согласился на алименты. В суде ему дали наш новый адрес, и он написал нам с мамой первое письмо, где рассказал, что живет с новой женой в крымской деревне у моря, болеет, проблемы с желудком, работает сторожем во фруктовом саду плодосовхоза, других детей у него нет, приглашал меня в гости.
        Мама продиктовала мне ответ с отказом. Я была послушная тринадцатилетняя
 девочка, писала под мамину диктовку. Если честно, у меня не появилось никакого желания увидеть отца, я его не помнила. До моего восемнадцатилетия, то есть до декабря 1972 года, шли крошечные алименты, изредка он писал письма, я кратко отвечала. Мама не писала отцу никогда. В 1973 году, когда мне исполнилось 18 лет, прекратились и алименты, и письма. Всего писем было десять-двенадцать, не больше. Мама хранила их в кожаной коричневой сумочке с ручкой-косичкой времен своей молодости 50 -х годов.
      Когда мы переехали из Полтавы в Воронеж в апреле 1992 года, сумочка оказалась пустой, мама выбросила все письма. Я возмутилась, растроилась, ведь старые отцовы
письма и мне принадлежали. Мама сказала, что чувствует, что отца уже нет в живых, и не хочет, чтобы я ворошила прошлое. От отца оставались только фотографии конца 1950-х годов и детский шерстяной шарфик, который он купил к заячьей шубке в первую мою зиму. Этот детский шарфик я храню до сих пор, привезла и во Францию. К счастью, когда я разбирала свою домашнюю библиотеку, то в одной из книг натолкнулась на старый конверт с письмом отца, датированным 9 декабря 1969 года, и на корешок денежного перевода от него в 1967 году. Так я восстановила крымский адрес отца, перечитала его единственное уцелевшее письмо и глубоко задумалась о его трагической жизни.

         Вскоре приехала в Воронеж к нам в гости тётя Шура Лямина, мамина старшая сестра, и я стала настойчиво расспрашивать её и маму о всей нашей семье, о прошлом, всё, что они могли вспомнить.
     Они вспоминали с мамой свою молодую жизнь, листая фотоальбом. У нас сохранилось, к счастью, много фотографий. Сведенья о моём отце я впервые стала осмысливать из их воспоминаний.
     Почему мой отец упорно утверждал, что он родом из казачьей офицерской семьи, даже невзирая на то, что это разрушало его отношения с тёщей – моей бабушкой? Ему было за тридцать. Он создавал новую семью, родил долгожданного, первого ребёнка - дочь, надеялся родить и воспитать сына.  Казалось, помалкивал бы о своём происхождении, не рвался бы в южные края, тогда и проблем не было бы. Но теперь я понимаю отца: память детства не вытравить. Трагедия его семьи оставалась в нем, беспокоила, обжигала душу. Родная земля звала его. Он хотел жить там, где провел свои первые годы жизни. Вероятно, остались в памяти солнечные дни раннего детства на затерянном кубанском хуторе, где его скрывали от всех, спасали от неминуемой гибели. Но разве ребёнок помнит тревоги взрослых? Первые годы он беззаботно провел с родной матерью в детском солнечном раю. Как говорится, с молоком матери впитал он своё казачество, свой говор. Потом – трагическая разлука с матерью навсегда. Возможно, ему сразу сказали, что мать и отец погибли. Вероятно, переезд из дома с сестрой - подростком, заменившей ему мать, был только началом большой трагедии. С годами он узнал обстоятельства смерти родителей. Они потрясли его сознание. Пришлось приспосабливаться и жить с этим.

      О трагедии казачества на уроках истории СССР не рассказывали в моё школьное время. Кроме «Казаков» Льва Толстого и «Тихого Дона», я не читала о казаках ничего даже в филологической университетской юности. В начале 1980-х тётя Шура Лямина привезла нам с Кубани почитать роман «Молоко волчицы». Автор - настоящий казак Андрей Губин. Возник разговор о моем отце из казачьего рода, но не подвигнул меня на более глубокий интерес к судьбе отца и его семьи. К моему большому нынешнему сожалению. Так я упустила свой шанс увидеть отца и поговорить с ним лично. Каюсь и признаю свою ошибку. Прошли годы. Жизнь заставила меня по-новому взглянуть на историю, семью, свои корни. В 1993 году я принялась за свои поиски правды, чтобы продолжить отцовы искания.
       Прежде всего написала письмо по крымскому адресу в надежде, что отец еще жив. Ответа нет. Обратилась в сельсовет с просьбой сообщить, жив ли он. Ответа нет. Удивляться не приходилось. Шел 1993 год. Обращалась я из России, из Воронежа, в крымский сельсовет, а Крым относился к Украине в то время. Я повторила запрос трижды. На третий раз пришел ответ, что по указанному адресу Ф.П.Козлихин не проживает, а проживал ранее как сожитель, но его прогнала сожительница и его будто бы видели в соседнем районе. На моё обращение в областной загс и в районные загсы ответов не последовало. Узнать, когда и где умер мой отец Филипп Петрович Козлихин мне не удалось до сих пор.
        Потом я решила пойти стандартным путем и проверить отцовские паспортные данные: послала запрос в архив по месту его рождения, указанному в паспорте. И что
же я получила? В ответе от 24.05.1994 из отдела ЗАГС Администрации Мазановского района Амурской области (ранее область называлась ДВК - Дальне-Восточный Край) мне написали, что не обнаружено сведений ни о рождении Козлихина Филиппа Петровича, ни данных о его родителях. Вот тебе и паспортные данные!
        Возник интернет. С 1997 года я начала работать с интернетом, появился доступ к некоторым историческим документам. Трагедия казачества меня потрясла. Я почувствовала себя задетой лично, через судьбу отца. Сотни часов чтения и поиска хоть какой-то информации на фамилию Козлихин сначала были безрезультатны. Названия станицы, откуда был родом отец, я не знала. Оставалось надеяться на удачу,  читать и читать без устали исторические документы в интернете.
       Однажды, уже после смерти мамы в 2009 году, натолкнулась на публикацию о казачьем генерале Сергее Улагае: «Страницы из жизни С.Г. Улагая. Борьба в эмиграции. (Из опубликованных донесений органов гос. безопасности СССР)».
Цитирую донесение от 1923 года: «В начале марта с.г. под его руководством выехали на шлюпке в район Сочи - Батум из бывших его организации следующие лица: 1) Полк[овник] Васильев, уроженец станицы Отрадной Кубанской области, 2) Чиновник Стропун Василий Яковлевич, З) Полк[овник] Орлов Петр Лукич, 4) Полк[овник] Козлихин Дмитрий Максимович, 5) Полк[овник] Кравченко Афанасий Иванович, 6) Войсковой старшина Ковалев Григорий Васильевич, 7) Полк[овник] Назаренко, 8) Казак Раднинский. Путь, намеченный ими, идет от Новороссийска на Краснодар ...»
        Это было первое упоминание о казаке Козлихине, которое я нашла в интернете. Сердце моё забилось сильнее – появилась надежда. Дальнейший поиск я вела уже на имя Дмитрия Максимовича Козлихина и нашла следующие документы:
«Обзор политэкономического состояния СССР за январь 1924 г. (по данным Объединенного гоcполитуправления СССР)».
Источник:
"Совершенно Секретно": Лубянка Сталину о положении в стране (1922-1934 гг), т.2 1924 г., ч.1,2. - Москва, 2001:
«На Юго-Востоке политбандитизм в казачьих областях (Дон, Кубань, Терек) грозит усилиться весной, о чем свидетельствует объединение мелких политгруппировок под командой полковника Козлихина. Есть предположение, что там же находящийся полковник Орлов является политруководителем отрядов и связующим звеном с зарубежной контрреволюцией».
За февраль 1924 года в Обзоре говорилось: «Самая многочисленная банда Козлихина (насчитывает 65 сабель при 3-х пулеметах) получает директивы от зарубежной контрреволюции и материально поддерживается станичниками и хуторянами.»
В Обзоре за май 1924 года сказано: «Пойманы видные главари банды полковника Козлихина и другие». Подпись: зампред ОГПУ Ягода.   
     Уже этой информации достаточно, чтобы понять, что семье полковника Козлихина было не уцелеть.
         Кубанские Козликины
      Дмитрий Максимович Козлихин, а в некоторых документах его фамилия пишется как Козликин и Казликин - из старинной казачьей семьи, уроженец станицы Попутная Лабинского отдела Кубанской области. Первую информацию о нем я получила от Нианилы Николаевны Петровой-Хориной, уроженки этой же станицы, автора книги «Приурупье моё, суровое и прекрасное», вышедшей в 2011 году к 155-летию станицы.  Н.Н.Петрова-Хорина – профессор кафедры журналистики в краснодарском вузе. Нианила Николаевна Петрова откликнулась на моё обращение в церковь Святых Константина и Елены в станице Попутной, куда я написала письмо с просьбой узнать, был ли у Дмитрия Максимовича Козлихина сын 1920 года рождения. Она сообщила мне следующее:
«На Дмитрия Максимовича Казликина в Госархиве хранится персональная карточка Героя Первой мировой войны. На военной службе с 1902 года, с августа 1914 г. воевал на Австро-Германском, с декабря 1915-го на Персидско-Турецком, с января 1917 снова на Австрийском фронтах. Командовал казачьей сотней. Георгиевский кавалер. 9 высоких наград: Георгиевские медали 3 и 4 степени, Георгиевские кресты 4, 3 и 2 степеней, ордена святой Анны 4 степени «За храбрость», святой Анны с мечами и бантом, святого Станислава 3 и 2 степеней с мечами и бантом. В представлении к наградному листу записано: «Родился в 1880 г., вероисповедания православного. Сословие: из казаков станицы Попутной Лабинского отдела Кубанской области. Образование – 5 классов Реального училища... В 1918 году он возглавил восставших казаков станицы Попутной, сформировал отряд, принял на себя командование 1-м Лабинским полком. Во время Гражданской войны его имя было связано с полковником Шкуро... »
 
     Я нашла в интернете воспоминания Андрея Шкуро «Записки белого партизана». Книга написана в 1921 году в Париже, впервые издана в 1961 году в Аргентине. Впервые в России опубликована в 1991 году.
Вот что пишет А.Г.Шкуро о Д.М.Козликине:
« Я решил пробиваться через Ставропольскую губернию на соединение с генералом Деникиным. Чтобы пробиться в Ставропольскую губернию, мне нужно было пересечь линию железной дороги, по которой постоянно курсировали броневые поезда. Для отвлечения внимания большевиков я решил провести две демонстрации : одну 1-м Лабинским полком у Баталпашинской, другую – одними разъездами – у Курсавки.
Весь мой остальной отряд должен был сосредоточиться в Воровсколесской, откуда затем броситься на пересечение железной дороги... Выслав по обыкновению один полк в тыл, я погнал красных, нажимая с фронта. Брошенный в тыл 1-й Лабинский полк под командой есаула Козликина дошел до самой станицы Баталпашинской и, ворвавшись в нее ночью, достиг станичной площади и открыл там стрельбу.
     Наполнявшие станицу красноармейцы бежали в панике к мосту через реку Кубань, оставив на произвол судьбы всю свою артиллерию и обоз. Открыв огонь по мосту, лабинцы положили там около 1500 большевиков. Затем Козликин вышел из Баталпашинской, не подобрав трофеев, и двинулся к Воровсколесской, куда тем временем прибыла, уже направленная раньше, пластунская бригада. Если бы Козликин был энергичнее и распорядительнее, он не только забрал бы всю артиллерию красных, но поднял бы и мобилизовал громадную Баталпашинскую станицу, присоединение которой вызвало бы тотчас же восстание всего Баталпашинского отдела. Вооруженный артиллерией и имея за собой Баталпашинский отдел, я представлял бы собой столь грозную силу, что мне не потребовалось бы уходить в Ставропольскую губернию, а, наоборот, я мог бы тотчас сам атаковать красных, овладеть группами, соединиться с терцами и, поставив между своей и Добровольческой армиями действовавшие против генерала Деникина красные войска, раздавить их в короткий срок. Вся кампания сложилась бы иначе.
Козликин оправдывался тем, что Лабинский полк, состоявший из казаков, незнакомых баталпашинцам, был встречен ими недоверчиво и не мог рассчитывать на присоединение к нему местного казачества. В этом, конечно, была доля правды, но если бы, задержавшись в Баталпашинской, он связался со мною, дело пошло бы иначе. Факт же невзятия им брошенной красными артиллерии совершенно необъясним и непростителен.»

 Кроме воспоминаний А.Г.Шкуро, личность Д.М.Козликина упоминается в воспоминаниях других участников Гражданской войны. Есть в интернете книга «Дневники казачьих офицеров», в ней представлены воспоминания П.М.Маслова – «Начало борьбы против большевиков. (1918)», где он рассказывает о встрече с отрядом Козликина. В книге есть примечания, в частности, о Д.М.Козликине сказано:
Козликин Дмитрий Максимович – р. в 1880 г., из казаков ККВ. Великую войну начал подхорунжим 1-го Хоперского Е.И.В. Великой Княгини Анастасии Михайловны полка ККВ, произведен в офицеры за боевые отличия (1915), сотник того же полка (на 5 марта 1917 г.). В Добровольческой армии и ВСЮР, подъесаул, командир 1-го Хоперского полка в отряде Шкуро (1918), войсковой старшина, командир дивизиона 1-го Лабинского полка (март 1920 г.).
(Дневники казачьих офицеров /Составление, научная редакция, предисловие, приложения, комментарии, подбор иллюстраций П. Н. Стрелянова (Калабухова). - М.: Центрполиграф, 2004. - 362 с. - Тираж 3000 экз. - ISBN 5-9524-0731-5)

     Но меня гораздо более военной истории Гражданской войны интересовал вопрос, был ли у Д.М.Козликина сын 1920 года рождения.
Церковные метрические книги станицы Попутной были переданы в районный архив – в станицу Отрадную. Замечательные женщины - сотрудники Отрадненского архива и музея станицы Попутной провели разыскания и выслали мне два документа, которые меня просто потрясли:

Архивная справка от 11.09.2015 № 3188
В метрической книге записей о смерти за 1918 год Константино-Еленовской церкви станицы Попутной значится убиты отрядом Красной Армии подъесаула станицы Попутной Димитрия Максимовича Козликина
жена Анна Матвеевна 25 июня 1918 года, возраст – 36 год,
сын Яков 16 июня 1918 года, возраст 18 лет.
Погребение совершал священник Леонид Вишневский с причтом 28 августа 1918 года.
Записи в метрической книге сделаны за № 100, 122.
Основание: ф.303, оп.1, д.56, л.196об.-197.

      После потрясения я принялась анализировать факты. В середине июня 1918 года отряд станичных казаков во главе с подъесаулом Дмитрием Козликиным ушел из станицы Попутной в полк к Шкуро. Красные вошли в станицу через несколько дней без боя, в станице оставались старики и подростки, и начали красный террор: убивали малолеток, ведь сыну Д.Козликина было всего 18 лет. Что было с матерью, потерявшей старшего сына, за те девять дней, что ей оставались до своей смерти? Какие муки она вынесла?
    Бои белых с красными шли вдали от станицы. В ноябре 1918 белые взяли Ставрополь. К новому 1919 году вся Кубань была под белой армией. Казаки были уверены, что смогли отстоять родную землю. Узнав о потере единственного сына и жены, молодой полковник решил не сдаваться горю и начать сначала, чтобы продолжить славный казачий род. Оставалась от семьи единственная дочка Нина – подросток. Чудом уцелела в страшные дни. Но казачьей семьи без сына не бывает, сына казаку иметь положено. Вырастить сынов-казаков для казачьих семей – дело чести.
       Выбрал полковник невесту из старинной казачьей семьи Селютиных. Их род известен в Отрадной издавна, еще в 1877 году отставной есаул Агафон Селютин был атаманом в Отрадной, а вахмистр Константин Селютин был атаманом Отрадной с 1895 по 1901 год.

Архивная справка от 11.09.2015 № 3189
В метрической книге записей о браке за 1919 год Константино-Еленовской церкви станицы Попутной значится заключен брак 18 января 1919 года
жених: полковник Дмитрий Максимович Козликин, вторым браком, в возрасте 38 лет.
Невеста: Татьяна Алексеевна Селютина, первым браком, в возрасте 22 лет.
Поручители: по жениху Григорий Михайлович Борщов и Дмитрий Калистратович Аладьин
по невесте Леонтий Васильевич Латорцев и Борис Антонович Брыжинский.
Запись в метрической книге сделана за №25.
Основание: ф.303, оп.1, д.57, л.38об-39.
 
      Следовательно, вполне возможно, что у молодой пары родился ребенок в  начале 1920 года, вполне возможно, что это был сын. Тогда слова моего отца о том, что он родился в 1920 году, окажутся правдой. Документального подтверждения у меня пока нет. Работники Отрадненского архива не нашли записей о рождении сына у Д.М.Козликина в 1920 году в станице Попутной.
В красном терроре в июне 1918 года погиб священник местной церкви, протоиерей Павел Васильевич Иванов, прослуживший 36 лет в церкви станицы Попутной, поэтому крещение могло произойти вне станицы Попутная.
     Весной 1920 года ситуация резко изменилась, красные заняли Кубань. В мае 1920 года полковник Козлихин вместе с Добровольческой армией эвакуировался  в Турцию. Думаю, жене белого казака пришлось скрыться где-то на хуторах, или в другой станице, или в горах, поэтому трудно найти запись о крещении сына.

      Вероятно, поэтому рвался на родину молодой казачий полковник Дмитрий Козликин, согласившись на заведомо смертельно опасную военную операцию. Мне кажется, он стремился к семье, к молодой жене и сыну, надеялся помочь им, если восстание казаков окажется успешным. Через три года, в июне 1923 года, группа белых казаков переправилась на шлюпке из Турции под Новороссийск, чтобы организовать восстание казаков против советской власти.
     О событиях той поры известно из сохранившихся в архивах чекистов документов, опубликованных в 2007 году. Сначала я нашла упоминание о них в интернете в какой-то статье, где упоминался «журнал деятельности полковника Д.М.Козлихина». Потом нашла источник, где он опубликован. Оказалось, это личный дневник Д.М.Козликина, который вёл краткие записи о своём пребывании на родной земле с 17 июня 1923 по 25 апреля 1924 года, до своего ранения и ареста чекистами. Опубликованы они в книге:
«Русская военная эмиграция 20-40-х годов XX века. Документы и материалы.
Том 4. У истоков "Русского общевоинского союза". 1924 г. -М., 2007.- С.735-744.
В примечаниях и алфавитном указателе книги представлены оба варианта фамилии – Козлихин (Козликин) Д.М.
       Я нашла  выходные данные книги в интернете и попросила моего двоюродного племянника Игоря Геннадиевича Голышева, историка, научного работника, найти эту книгу и выслать мне во Францию. Он выполнил мою просьбу, за что ему моя вечная искренняя благодарность.
       Сейчас, во Франции, я могу изучать эти исторические документы. Из записей Д.М.Козликина видна картина его подпольной деятельности:
налаживание связей с верными казаками, организация схронов с продуктами в лесных пещерах для прибытия больших казачьих отрядов из-за границы, рассылка писем по станицам с воззваниями и подготовка сообщений своему руководству о политической обстановке в кубанских станицах.
Записи опубликованы не полностью, многоточием и угловыми скобками пропусков отмечены некоторые даты. Мне хотелось бы прочитать полностью всё дело Д.М.Козлихина, хранящееся в Центральном Архиве ФСБ РФ – Ф.2.Оп.2.Д.533.Л86-96.
      Думаю, для меня это будет невозможным, поскольку я не могу доказать, что он мой дед. Подобные отказы я уже получала. Документально доказать родство я не могу. Фактически я провела сотни часов в интернете, проверила все представленные на 2015 год источники о казаках и не нашла фамилии Козлихин, а также её варианты – Козликин и Казликин, - ни среди донских, ни среди терских, а также амурских, уральских и других казаков, кроме как на Кубани. Вывод напрашивается сам собой, что мой отец Филипп Козлихин имеет корни в станице Попутной, раз он утверждал, что его отец белый казачий офицер. Но ни у отца, ни тем более у меня нет никаких документов, подтверждающих родство.
И так стало невероятной удачей найти эту публикацию в книге 2007 года, изданной под грифом ФСБ и Службы внешней разведки РФ.
       К «журналу деятельности полковника Д.М.Козлихина» примыкают в книге «заметки подъесаула И.Ф.Малохутина», так же засланного из-за границы с целью подготовки восстания, причем, как сказано в примечании, стилистика и орфография документа сохранены: «С 1923-24 г. живу на территории Советской в царстве зловонного израильского племени, поработившего русского мужика». Из заметок И.Ф.Малохутина можно узнать, что случилось с полковником Д.М.Козлихиным после 25 апреля 1924 года, когда оборвались его записи:
«...Козлихин во время партизанства был ранен и раненым взят в плен, дальнейшего существования не знаю.»
        Из записей самого полковника Д.М.Козлихина здесь я представляю только те, что касаются его семьи:
«12 августа 1923. Прибыл под станицу Преградную, откуда и отправил письма по станицам верным людям, в том числе и матери.
23 сентября 1923. Двинулся под станицу Попутную. 24 сентября прибыл на хутор станицы Попутной Сенюха, послал брата в станицу за вещами и сообщить некоторым лицам для работы. Сам скрываюсь в доме брата.
25 сентября. Прибыла жена, привезла вещи: белье, часы и револьвер, и жена вернулась обратно в Попутную.
2 ноября 1923. Получил сообщение; жена представила шубу в Подгорную, ночью прибыл к Плотникову, где получил шубу от жены.
3 ноября. Утром отправил жену обратно в Попутную, где она работает мою
 работу.
10-19 января 1924. Работа под станицами. Получены сведения, что жену арестовали в станице Попутной.
20-го января. Бежала жена из станицы Попутной в станицу Подгорную, выехала ко мне в лес.»

           В дальнейших опубликованных записях ни о жене, ни о брате нет более никаких упоминаний. Но из представленных выше видно, что и брат, и жена активно помогали Д.М.Козликину. Теперь я знаю, что жену Д.М.Козликина звали Татьяна Алексеевна Селютина-Козликина, ей в то время было всего 26 лет. Вероятно, она погибла вместе с мужем в чекистских застенках. В примечании ( на странице 924)  о ней не сказано ни слова. Само примечание также примечательно, поэтому привожу его дословно:
«147. Публикуемый документ принадлежит перу казака станицы Попутная Армавирского отдела Кубанской области Дмитрия Максимовича Козлихина. После провала попытки поднять восстание на территории Кубани в 1922 г. эмигрантские спецслужбы не оставляли надежду реанимировать антибольшевистское движение в области. Отдельные небольшие группы продолжали дестабилизировать обстановку. Одну из них возглавил прибывший нелегально из-за границы и снабженный соответствующими директивами генерала С.Г.Улагая полковник Козлихин. Для ликвидации банды 17 апреля 1924 г. Контрразведывательный отдел Полномочного представительства ГПУ на юге России выслал специальное подразделение во главе с сотрудником Антоновым. 12 мая были получены сведения о нахождении Козлихина в 40 верстах юго-восточнее хутора Апсемен. В результате боестолкновения банда была рассеяна, а полковник ранен и взят в плен. В ходе допросов Козлихин дал развернутые показания об известных ему явочных квартирах разведки генерала С.Г.Улагая на территории Кубанской области, а также способах связи, в том числе и с заграницей. Кроме того, сведения, представляющие оперативный интерес, дали чекистам обнаруженные у Козлихина при аресте публикуемый дневник и письма.»

        В последних публикуемых записях Д.М.Козликина от 19 апреля 1924 года говорится: «Бежал Козлов с семьей. Артюхов и Миненко думают быть самостоятельными, привыкли разлагать организацию.
20-го. Остались вдвоём с Павлюченко».
        Оставим на совести героических чекистов донесение: «В результате боестолкновения банда была рассеяна...», равно как о «развернутых показаниях в ходе допросов». Предполагаю, что показания не вышли за рамки того, что чекисты узнали из его дневника. Для подтверждения моих догадок я и хотела бы проанализировать «дело Козлихина». Увы, мне его не видать. Пусть это сделают добросовестные историки в будущем. Но даже чекисты не стали утверждать о добровольном сотрудничестве с ними полковника Козлихина.
        Зато события той поры и чекистские «дела» на их участников заинтересовали в 1980-е годы генерала КГБ, начальника УКГБ по Краснодарскому краю (1975-1991) Г.И.Василенко. Он написал на их основе документальную повесть «Найти и обезвредить» (М.: ДОСААФ,1987). В повести он не раз упоминает полковника Козликина и других исторических лиц под подлинными именами, но маскирует свой основной «источник»: подъесаул Иван Фотиевич Малохутин, эмоциональные записи которого генерал КГБ охотно использовал, превратился под его пером в подъесаула Малогутия.

      Современные писатели также охотно пишут свои романы, используя в качестве героев действительные исторические лица. Как, например, Алексей Кондаков в своем романе «Последний козырь» (глава 6):
«Приезд генерaлa Фостиковa в стaницу Отрaдную был обстaвлен с помпой, кaк в прежние добрые временa. Снaчaлa прибыли генерaлы Геймaн, Евсюков, полковники Тихонов, Крыжaновский, Князев, Козлихин, Бочaров и другие более мелкие чины, комaндовaвшие отдельными отрядaми. Сaм генерaл Фостиков еще с вечерa нaходился в соседнем aуле и ждaл, когдa дaдут знaть, что все готово. Он предпочел бы приехaть скромно. "Тaк легче договaривaться и убеждaть",- пояснил он свое желaние полковнику Чaпеге, комaндиру отрядa, зaнимaвшего стaницу Отрaдную.»         
            
      После долгих разысканий мне удалось, наконец, найти в 2016 году дату и место смерти моего предполагаемого деда – Дмитрия Максимовича Козликина:
24 сентября 1924 года он был расстрелян чекистами в ОГПУ в Армавире.
Погиб на родной земле Кубани. Ему было всего 44 года.
               
      В указанный период начальниками Армавирского ОГПУ были Иванов Иван Михайлович (16 марта 1923 г.- 18 сентября 1924 г.) и Щербак Христофор Петрович, прибывший из Омска (18 сентября 1924 г. - 12 апреля 1926 г.).

        Сведений о молодой жене Д.М.Козликина – Татьяне Алексеевне Селютиной-Козликиной, 26 лет, моей предполагаемой бабушке, пока не удалось найти.   
        Гораздо более наделала шума вышедшая в 1937 году повесть о красной героине Татьяне Григорьевне Соломахе. Написала повесть Люся Аргутинская, армянская еврейка родом из Тифлиса, из семьи народовольца (она же Аргутян и Арбужинская; 1897–1968). Полное имя писательницы Люся, а не Людмила, то есть еврейское имя, а не русское. Советской власти срочно требовались новые герои, поэтому тема гражданской войны была востребована. Люся Аргутинская описывала события на Северном Кавказе – повести «В водовороте» (1928), «Огненный путь» (1932), «Татьяна Соломаха»(1937). В последней повести учительницу Татьяну Соломаху мучают и зверски убивают казаки станицы Попутной, где она работала учительницей. За что? К тому же рассказ ведется от лица детей – её учеников, на глазах которых происходят все зверства их родителей. Впечатление жуткое. Терзает героиню в том числе и «урядник Козлика»:
«Рябой, небольшого роста, с бельмом на правом глазу урядник Козлика со всего размаху ударил учительницу шомполом по плечу и рассёк платье. А потом… крики смешивались со свистом шомполов и глухими ударами. Пьяная орда навалилась на беззащитное тело, била ногами, руками, прикладами.
Когда учительницу подняли, всё лицо её было залито кровью. Она медленно вытирала бегущую по щекам кровь. Мы подняли руки, замахали ими в воздухе, но Татьяна Григорьевна не заметила нас.
— Не больно? — задыхаясь от усталости и отходя немного в сторону, спросил Козлика. — Я тебя ещё заставлю милости просить.
Тяжело дыша, учительница двинулась к уряднику и вдруг резко бросила ему в лицо:
— А ты не жди. У вас просить я ничего не буду.
...В раннее морозное утро белые за выгоном порубили восемнадцать товарищей. Последней была Таня. У неё, ещё живой, сначала отрубили руки, потом ноги и затем голову. Верная своему слову, она не просила пощады у палачей.
Так могут умирать только большевики!»

      Откуда писательница знала имя – Козлика? Предполагаю, что знала Дмитрия Козликина или слышала это имя в 1916 году, когда она была сестрой милосердия на турецком фронте. Вот данные о ней из Краткой литературной энциклопедии: «Была сестрой милосердия на турецком фронте в 1916 году.»
Так вот, Дмитрий Козликин (Казликин) - сотник 1 Хоперского полка в 1916 году тоже был на турецком фронте. Вот данные об этом:   
Стрелянов П.Н. (Калабухов). Казаки в Персии. 1909—1918 гг. — М.: ЗАО Центрполиграф, 2007. — 442 с. — (Россия забытая и неизвестная).
Приведены списки полков, участвовавших в боевых действиях, в том числе
«1-й Хоперский Ея Императорского Высочества Великой княгини Анастасии Михайловны полк на 5 марта 1917 г., а далее среди прочих: Сотник Казликин Дмитрий Максимович — р. 1880, произведен за боевые отличия в чин прапорщика (1915)», так что могли случайно встретиться лично Люся Аргутинская и сотник Дмитрий Казликин еще в 1916 году. Не это ли послужило причиной интереса писательницы к событиям в станице Попутной?
    В 1918 году из старых урядников жил в станице Попутной урядник Козликин Максим Стефанович – отец Дмитрия Козликина. Вероятнее всего, он и был «урядник Козлика», который избивал и казнил Татьяну Соломаху. Вероятно также, что он дед моего отца, а следовательно, мой прадед, о котором я узнала  совсем недавно, в свои шестьдесят лет. Я не оправдываю его из родственных чувств, а пытаюсь разобраться, как это могло случиться. Прошло сто лет, изменился мой взгляд на события Гражданской войны, я пытаюсь понять правду белых и красных казаков.
        Истязания пленных мерзки и недопустимы в любых случаях. Убийство в станице Попутной казаками комиссара продразверстки, а не школьной учительницы, объяснялось смертельной политической борьбой, назревшей к осени 1918 года после июньского террора красных. Урядник Максим Стефанович Козликин за четыре месяца до описываемых событий потерял восемнадцатилетнего внука и жену сына, убитых красными в июне 1918 года в этой же родной станице. Личная месть, безусловно, присутствовала. Но об этом в повести ни слова нет, казаки названы «пьяной ордой», убившей невинную учительницу, горой стоявшую за бедных и угнетенных. Протоиерей Павел Васильевич Иванов, прослуживший 36 лет в церкви станицы Попутной, был заколот штыками красноармейцев. Ему было 60 лет. Кто о нем написал после победы красных?
        Патетический стиль писательницы Люси Аргутинской произвел неизгладимое впечатление на юную Зою Космодемьянскую, дочь советской учительницы. Воспевание мужества и стойкости в отстаивании своих идеалов перед лицом врага – тема благодарная. И Овод, и Татьяна Соломаха слились воедино в сознании Зои Космодемьянской и помогли ей выстоять в своей смертельной схватке с врагом. Вот только враги у всех разные.
         Итак, мой отец, знавший с детства часть правды о своих погибших родителях, повзрослев, узнает всю правду: отец - белый полковник, засланный из-за границы поднимать восстание казаков на Кубани, убит чекистами; дед казнил красную героиню Татьяну Соломаху - образец героической смерти для всенародно любимой Зои Космодемьянской. Юная мать, казачка Татьяна Селютина-Козликина, в свои двадцать шесть лет тоже очутилась в руках чекистов, отчего и погибла, но героиней не стала. Как с этим жить? Как с этим жить в стране, где восторжествовала правда одного цвета – красная?
       Разумеется, права была моя уральская бабушка: опасно было для Филиппа Козлихина искать свою правду, мог погубить всю нашу семью. Да что говорить про конец 1950-х, если даже в начале 1970-х, когда я жила в Донецке и работала в школе, то наш директор школы, историк по образованию, поинтересовался у меня, кто мои родители и деды-прадеды. Я честно сказала, что отец с нами не живет, у него новая семья в Крыму, а по происхождению он из казаков. Тогда наш мудрый и добрый директор предупредил, чтоб о казачьих корнях я помалкивала: «Тебе, детка, еще университетский диплом надо получить.»
        Это сейчас, в 2015 году, находясь в далекой Франции, через интернет я пытаюсь откопать ту белую правду, которую доискивался мой отец. И удается мне далеко не всё. Вот, в частности, небольшая история с одним архивным запросом.

         В 1993-1994 годы мои обращения в отделы ЗАГС – областной Амурской области и районный Мазановского района, где по паспортным данным родился мой отец в селе Мазаново, закончились ответами, что не обнаружено актовых записей на рождение Филиппа и на смерть его отца Петра. Отрицательный ответ утвердил меня в мысли, что мой отец был прав, когда говорил, что жил под чужим именем, я даже подумала, что и его свидетельство о рождении могло быть поддельным.
        В 2015 году я натолкнулась на новую информацию на сайте общества Мемориал - Жертвы политического террора в СССР, где опубликованы Книги памяти по областям:
Козлихин Петр Сергеевич. Родился в 1884 году, Амурская область, село Мазаново, русский, крестьянин. Приговорен: тройка при ОГПУ ДВК 30 мая 1930 года. Приговор: 1 год ИТЛ условно. Источник: Книга памяти Амурской области.
        Значит, реально жил такой человек и у него мог быть сын Филипп, а, следовательно, свидетельство о его рождении было подлинным.
А если Петр Сергеевич Козлихин был из казаков, то мог назваться крестьянином, чтобы избежать преследования. Следовательно, надо выяснить, был ли указанный Петр Сергеевич Козлихин казаком.
         Кроме того, в Амурскую область еще в начале 20 века, до 1903 года, переселяли казаков с Дона и Кубани, поэтому в семье мог сохраниться южный говор, столь характерный для моего отца. Все эти мои размышления и догадки требовали подтверждения, я немедленно послала запрос в Мазановскую районную администрацию, руководителю архивного отдела. Пришел ответ из Государственного Архива Амурской области, что «проработаны фонды «Войскового правления Амурского казачьего войска» и «Амурского переселенческого управления» за 1883-1890 годы ...и какой-либо информации о Козлихиных (Козликиных, Казликиных, Казлитиных) не имеется. Метрические книги церквей Мазановского района за 1884 год в госархив не поступали, поэтому предоставить сведения о рождении Козлихина Петра Сергеевича не представляется возможным. В метрических книгах церквей Мазановского района за 1918 год, поступивших на хранение в госархив в неполном комплекте, сведений о рождении Козлихина Филиппа Петровича не имеется. В похозяйственных книгах села Мазаново, поступивших на хранение в госархив с 1934 года, сведений о проживании семьи Козлихиных за 1934-1936 годы не имеется. За информацией о причинах репрессий Козлихина Петра Сергеевича рекомендуем обратиться в Информационный центр УВД Амурской области в Отдел спецфондов и реабилитации жертв политических репрессий...»
       Обратилась по указанному адресу и получила следующий ответ: «Сообщаю, что в настоящее время оказать Вам государственную услугу по выдаче архивной справки в отношении Козлихина Петра Сергеевича не представляется возможным, ...необходимы копии документов, подтверждающих родство с лицом, в отношении которого запрашиваются сведения...»
       Круг замкнулся: я пытаюсь выяснить, не является ли Петр Сергеевич Козлихин казаком и моим дедом, а от меня требуют документы, что он мой дед.

       И тут, как говорится, нет худа без добра: генеалогические разыскания помогли мне изучить историю казачества всей России. Сейчас я, как заправская казачка, знаю все казачьи войска и земли. 
       Выслала еще один запрос на продолжение архивного поиска. Наверное, сказывается мой упрямый казачий характер.          
        Если же фамилии Козлихиных не окажется среди казаков, переселившихся с Кубани на Амур, то тогда станет точно известно, что Петр Сергеевич Козлихин не был казаком, а, следовательно, биологическим отцом Филиппа Петровича Козлихина, моего отца. Значит, свидетельство о рождении Филиппа, если и было подлинным, то попало в руки  спасавших сына казака по созвучию фамилии и сыграло свою роль, чтобы прикрыть сына убитого кубанского белого казачьего офицера. Собственно, это и говорил мой отец. А я ищу через этот запрос хотя бы косвенное подтверждение его слов.
      Наконец, в июне 2016 года пришел ответ информационного центра УМВД № 3/162701681206 из города Благовещенска Амурской области, в котором сообщалось, «что в архивных документах в отношении Козлихина Петра Сергеевича... отсутствуют сведения о составе семьи и принадлежности Козлихина П.С. к казачеству».
      Cомнения всё же остались. Вот хотя бы тот факт, что Петр Сергеевич Козлихин родился в 1884 году, а село Мазаново было основано только в 1893 году. Так где родился? Этот вопрос долго мучил меня.
     В 2016 году я получила информацию: Козлихин Петр Сергеевич, 1885 г. р., уроженец г. Шатский Тамбовской губернии. Выселен в 1932 г. в Зейский район в порядке кулацкого расселения на основании Постановления ЦИК и СНК СССР от 01.2.1930. Реабилитирован 25.6.1997 УВД Амурской области. Дело 10, т. 1, с.189.
     Зейский район – это Амурская область, а родился в Тамбовской области в городе Шацк (ошибочное написание – Шатский).
   
   И мне кажется, что Козлихины из шацких казаков 16 века произошли. Фамилия,  возможно, произошла от уличного прозвища – козлиха. Но если к шацким казакам присоединялись служивые из других поселений, то тогда к имени могло добавляться слово, обозначавшее выходца, – например, козлитин из Козлова – как правило, позже перераставшее в фамилию.
    Значит, возможен вариант происхождения фамилии от города Козлова, основанного  в 1635 году как крепость для обороны Рязани, земель шацких, ряжских и данковских от набегов крымских и ногайских татар. (Ныне Козлов-это город Мичуринск Тамбовской области недалеко от Шацка.) С середины 17 века Козлов был важным опорным пунктом оборонительных линий на южных границах России, здесь соединялись Белгородская и Симбирская засечные черты.   
   С течением времени, когда Российкое государство осваивало южные земли, сдвигая к югу пограничную засечную черту, шацкие казаки продвигались на юг, служа России. Таким способом ветви рода Козлитиных - Козлихиных- Козликиных оказались в конце 18 века в предгорьях Кавказа.
  Прийти к таким  выводам мне помогла история хопёрских казаков, которые образовались на Дону из выходцев Тамбовской губернии, служивших городовую службу. 17 июля 1696 года хопёрские казаки, в числе донских, ворвались в крепость Азов и тем содействовали её сдаче русским. С этой даты и ведётся старшинство Хопёрского полка. В 1724 году из хопёрских казаков образована Хопёрская казачья команда, преобразованная в 1767 году в полк. 11 апреля 1786 года Хопёрский полк  включён в число казаков, поселённых на Моздокско-Азовской линии. С этого времени началась их боевая служба на Кавказе, на южных границах Российской империи.
      Так что корни этих казаков исконно русские, а не украинские!
В 1792 году из волгских и донских казаков, державших кордоны на
Кубани, был сформирован Кубанский полк казаков, поселённых на Кавказской линии. 
В 1837 году из казённых крестьян и казаков трёх станиц Кубанского и
Хопёрского полков был сформирован Ставропольский казачий полк. Одна из станиц полка называлась Татарской. Посемейные списки переселяемых из станицы Татарской в 1834 году включают несколько семей Казлитиных: Александра, Анисима, Василия, Григория, Никиты.
         Первоначальная фамилия Козлитины, образовавшая от имени города Козлова   как дополнительное обозначение жителя – «козлитин» в 16-17 веке, также осталась в роду. В дальнейшем в зависимости от грамотности писаря возникают варианты – Казлитины, Казликины, Козликины, постепенно варианты фамилии закрепляются в семьях. Но казацкий род Козлитиных остается и разрастается! Смешение написания фамилии оставалось вплоть до 1930-х годов, что мы можем проследить даже по спискам репрессированных советской властью. Так есть двойное написание в фамилии: Иван Поликарпович Козликин (Казликин), родившийся в 1901 году на хуторе Новокавказский, был арестован 09.11.1937 года и приговорен к 10 годам лагерей. Данные из Книги памяти Ставропольского края.

     Козликины, кроме станицы Попутной,  проживали на хуторе Новокавказский (сейчас бывший хутор в черте города Ставрополя), в станице Новониколаевской (сейчас Чечня), Новотроицкой, Новоалександровской, Бесленеевской.
     Козлитины проживали в станице Вознесенской, в селе Благодарном, селе Спицевка на Ставрополье. Возможно, и в других станицах. Но главное то, что они были родственниками – близкими и дальними, но из одного казачьего рода.

      А служили они в основном в 1-ом Хопёрском полку. Его полное наименование -
1-й Хопёрский Её Императорского Высочества Великой Княгини Анастасии Михайловны полк, Кубанского казачьего войска.   
 
        То, что мой отец 1920 года рождения, у меня НЕТ СОМНЕНИЙ. Он неоднократно это утверждал моей молоденькой маме, говоря, что он старше её всего на 13 лет, а не на 15. Думаю, маме-то как раз было всё равно, 33 года ему или 35 лет, потому что двадцатилетняя девушка чутко ощущала большую разницу в возрасте. А вот для моего отца это было принципиально важно, раз он не раз подчеркивал, что родился в 1920 году.
      А, когда я, спустя десятилетия, умудрилась выйти замуж за человека намного старше меня, то опять несколько раз мама говорила мне: «Твой отец был старше меня всего на 13 лет, и то я чувствовала разницу в возрасте, ведь мы были из разных поколений, а ты и нас превзошла и делаешь ту же ошибку.» Так что уже в зрелом возрасте я не раз слышала, что мой отец родился в 1920 году. Я верю маме и отцу.

       Сейчас я перечислю целый ряд косвенных доказательств правдивости слов моего отца, какие я обнаружила в моих поисках и считаю весомыми. У меня есть копии документов, написанных рукой моего отца, они хранятся в городском архиве
Кунгура и были высланы мне администрацией архива по моему запросу.  Это Личный листок по учету кадров, заполненный отцом при поступлении на работу в Кунгурскую сплавную контору в 1952 году и краткая в один лист его автобиография, написанная в 1952 году там же.
В настоящее время я считаю, что сестра Надя из Тайшета – это двоюродная сестра-подросток Анастасия Селютина, которая вместе с ним попала на Дальний Восток при спасении в двадцатые годы и к которой он возил нас с мамой в августе 1955 года в Тайшет Иркутской области. На фотографии, сохранившейся с той встречи, явно заметно их фамильное сходство. Эта фотография есть у меня до сего дня в мамином фотоальбоме, который я вывезла во Францию.

1.В 1953-1954 годы говорить о том, что родом из казаков, не решались, а, наоборот, скрывали. Мой отец признался в этом моей маме и её родителям, хотя мог бы и
промолчать, скрыть этот факт. Значит, для него это было принципиально важно.
2.Южный говор отца, ярко слышимый на фоне окружающей его уральской речи, проявился письменно в написании автобиографии 1952 года. В словах симья, по вербовки – не просто ошибки, а южно-русское произношение.
3.Собственноручно написанное неточное написание места рождения: Дального-восточного края вместо Дальне-восточного, д. Мазановка (а не село
Мазаново), то есть они не были у него на слуху.
4.Нигде не указывает имен отца и матери.
5.В личном листке по учету кадров указывает, что учился в Грозном в
железнодорожном техникуме. Почему именно в Грозном, на Северном Кавказе, если по паспорту родился на Дальнем Востоке? Скорее всего потому, что реально родился на Северном Кавказе.
6.Был призван в Красную армию из Грозного в 1939 году и служил в Закавказском военном округе до 1946 года, после демобилизации вернулся в город Грозный.
7.Говорил моей маме, что его «отец - белый казачий офицер». Я нашла данные о семье кубанских казаков Козликиных из станицы Попутной, где был белый казачий офицер – Дмитрий Максимович Козликин.
8.Говорил, что «родители погибли». Я нашла данные, как и почему погиб полковник
Д.М.Козликин, а по документам чекистов Козлихин.
9.Фильм «Кубанские казаки», который отец с мамой смотрели много раз, действительно снимался недалеко от станицы Попутной, родовой станицы семьи Козликиных. Дал имя дочери Галина, то есть мне, в честь героини этого фильма.
10.Попал на Урал в Молотовскую область (Пермский край) не случайно, а, возможно, в поисках информации о заключенных в лагеря казаках. Возможно, надеялся найти мать? Указал в листке по учету кадров, что уволился и уехал из Грозного по состоянию здоровья. И что, уехал поправлять здоровье на Урале?
11.Стремление уехать с Урала на юг, в Грозный или на Кубань, чтобы найти
родственников.

    Как видим, слишком много случайностей, чтобы не быть правдой. Я считаю их косвенными доказательствами. Итак, представляю мои выводы.
    Казачий полковник Козлихин Дмитрий Максимович был расстрелян в сентябре 1924 года в Армавире. Его сына четырёх лет (мальчик уже хорошо знал свою фамилию и мог проговориться) с надёжными людьми отправляют на восток к амурским казакам с просьбой спрятать и сохранить фамилию. Почему именно на Амур? Потому что к 1924 году казаки через свои связи уже знали путь спасения через Маньжчурию и Китай в Европу. В Маньчжурии открыто находился казачий генерал Ефим Георгиевич Сычев (1879 – 1945), который не только имел постоянные крепкие связи с амурскими казаками, но даже устраивал восстания на российской советской территории, как например, Зазейское восстание 1924 года. Генерал Е.Г.Сычев – председатель Восточного казачьего союза, имел связь с верхушкой военной эмиграции, в частности, знал о деятельности генерала Сергея Георгиевича Улагая  в Турции. Генерал Улагай Сергей Георгиевич, (1876 – 1944), из шапсугов-дворян, учился в Воронежском кадетском корпусе и Николаевском кавалерийском училище,
в Первую мировую войну служил в Русской Армии полковником Первого Линейного казачьего полка, георгиевский кавалер, в Добровольческой армии командовал дивизией и Кубанским корпусом. После эвакуации из Крыма жил в Константинополе  (Стамбул), занимался подготовкой десанта в советскую Россию. 
В 1923 году по заданию генерала С.Г.Улагая казачий полковник Дмитрий Козлихин с группой прибыл из Константинополя в Новороссийск для организации и подготовки мятежа на Кубани. Именно сына-четырехлетку казачьего полковника Д.М.Козлихина спасали и готовили к переправке за кордон, а не просто сына простого казака.

    Хорошо знал Дмитрия Максимовича Козлихина донской казачий полковник Назаров Федор Дмитриевич (1884-1930), сам участник первого десанта генерала С.Г.Улагая из Крыма на Кубань в 1920 году, десанта неудачного, а с 1922 года полковник Назаров находился на Дальнем Востоке в Приамурье на китайской границе под Благовещенском.  У Ф.Д.Назарова – сына крупного в царской России рыбопромышленника могли остаться хорошие финансовые возможности, так что покровители у мальчика были очень сильные, спасти казачонка им удалось.

    В Амурской области верные казаки находят крестьянскую семью с фамилией Козлихины – в селе Мазаново, передают им в конце 1924 года кубанского казачка и делают ему свидетельство о рождении как сыну Петра Сергеевича Козлихина. Петр Сергеевич Козлихин – действительно был предприимчивым человеком, раз согласился на такой риск.
Сохранилась фотография  семьи Козлихиных, сделаннаямьи летом 1927 года, – на ней
 мальчику Филиппу по виду можно дать не более 7 лет, а не 9 лет. Детское выражение лица, а не подростковое, как и рост. Недалеко ушел от шестилетней Лены. Почему мальчику сделали год рождения 15 августа 1918 года, а не 1920? Потому что Лена родилась в 1921 году – слишком малый промежуток между родами.
     Семья, по совету и, возможно, под контролем верных казаков, уезжает и проживает с 1927 до 1930 года на Сахалине. Вряд ли сорокалетний Петр Сергеевич с семьёй из 9 человек успешно занимался предпринимательской деятельностью с нуля без капитала. Возможно, работал на японском нефтяном предприятии, в японской концессии, хотя контракт с работником, отягощенном 8 несовершеннолетними детьми, тоже вряд ли возможен. Должен быть, по моему мнению, какой-то другой источник дохода, ведь большая семья не бедствовала на Сахалине. По словам Филиппа, он ходил в школу и закончил там 6 классов. 
     В 1930 году погибает в военном мятеже казачий полковник Ф.Д.Назаров. Возможно, с его гибелью исчезла материальная помощь семье Козлихиных на Сахалине, поэтому вернулись домой в Мазаново.
     К сожалению, по возвращении в село Мазаново отец семьи Петр Сергеевич Козлихин попадает как зажиточный кулак в руки чекистов в 1930 году, отделался одним годом условно.
     В 1932 году открывают в городе Свободном Байкало-Амурский исправительно-трудовой лагерь, Бамлаг, который усердные чекисты наполняют условно-освобожденными, так, в 1932 году Петр Сергеевич Козлихин попадает в этот лагерь, один из самых жутких по условиям лагерь ГУЛАГа. Выйти оттуда живым вряд ли ему удалось.

    Жена Петра Сергеевича, Мария Прокофьевна после ареста мужа тоже могла попасть в руки чекистов, а детей могли отдать в детские дома, поэтому она срочно бежала из Мазаново с дочками на Кавказ. Старшие два сына в 1932 году – 20-летний Александр и 19-летний Петр остались на Дальнем Востоке. Старшая дочь Надя, а вернее, по моему мнению, Анастасия Селютина, в 18 лет вышла замуж и взяла к себе 12-летнего Филиппа. Город Грозный выбран Козлихиными для спасения не случайно, так как надеялись найти там настоящих, биологических, родителей Филиппа или хотя бы его мать, ведь семья амурских Козлихиных не знала, что родителей Филиппа уже нет в живых. Вероятно, не знали даже, из какой кубанской станицы родом был Филипп, а верные казаки, которые доставили мальчика на Дальний Восток в конце 1924 года, были из Грозного или упоминали Грозный. Мария Прокофьевна, возможно, надеялась на помощь кубанских казаков в благодарность за спасение Филиппа Козлихина.

     Семейная легенда Козлихиных о том, что ехали в Баку, а их высадили в Грозном - нереальна, потому что было два пути – один путь с Дальнего Востока через Сибирь и Урал по железной дороге в 1930-е годы был только до Астрахани. А вот дорогу, которая называлась Рязанско-Уральская, до Баку сооружали уже в1941 году, чтобы вывозить нефть из Азербайджана для военных нужд. Вторая железная дорога вела из Москвы через Воронеж и Ростов-на-Дону на Северный Кавказ до Владикавказа, но в Грозный она не заходила. До Баку по ней можно было ехать через Моздок и Гудермес – это севернее Грозного, то есть в тридцатые годы железной дороги в Баку через Грозный просто не существовало. В Грозный надо было сворачивать на другую ветку и на другом поезде от Беслана. Следовательно, попасть в Грозный можно только с пересадкой в Беслане специально, а не попутно.
(Я нашла эту информацию в интернете.)
      Скорее всего Мария Прокофьевна везла девочек именно в Грозный, а Филиппа пока не взяли с собой, чтобы не рисковать. Когда устроились в Грозном, то не нашли никого из кубанских казаков Козлихиных и верных их друзей, вероятно уже исчезнувших в репрессиях, поэтому очень бедствовали и жили в домике стрелочницы.
Мария Прокофьевна вынуждена была работать стрелочницей. Но Филипп, 14 -летним подростком, уже через два года в 1934 году из Благовещенска добрался к семье Козлихиных в Грозный, где он стал учиться в железнодорожном техникуме, а потом работать на железной дороге до призыва в Красную армию в 1939 году. Биография Филиппа уже не вызывала подозрений, он стал членом большой семьи Козлихиных с Дальнего Востока.
      Филипп вырос в этой семье, поэтому и считал её своей, поддерживал связи с родственниками в пятидесятые годы. А вот сами Козлихины считали ли его своим, родным? Почему у них нет никаких сведений о его дальнейшей судьбе? Когда и где
умер? Где похоронен? Эти сведения известны ли кому-нибудь из семьи Козлихиных?  К сожалению, ныне живущие члены семьи Козлихиных не располагают дополнительной информацией о моем отце и не ответили на мои вопросы.
   
      Станица Попутная в Краснодарском крае в любом случае остается родовой станицей ветви семьи Козликиных (Козлихиных), ведущей свою родословную от первопоселенца. Есть архивный документ - «Посемейный список станицы Попутной 1870 года» и рукой писаря в нем: Казлитин Сафон Васильевич – 58 лет, жена Екатерина – 35 лет, сыновья Семен – 20 л., Максим – 9л., Поликарп – 7л., Емельян – 3г., Платон – 1г., дочь Евдокия – 5л.»
Дальше Максим вырос и родил сына Дмитрия в 1880 году.
И я верю, что во втором браке Дмитрий Максимович Козликин в 1920 году родил сына, который и стал моим отцом.

Я выросла в провинции
в чулочках на резинках.
Отец с судьбой-щербинкой
с казачьей сердцевиной
и мама – дева дивная
среди отроковиц
сплавляли лес уральский
далёко от столиц.
И жизнь опять бесчинствует,
могло ли им присниться,
что дочь одна-единственная
уедет в заграницу.
Уехать-то уехала,
а сердцем всё же с ними:
я выросла в провинции
во глубине России.
Я, как западный ветер,
к вам с теплом,
на кубанские степи
в землю лбом.
Здесь земля моих предков
и калиновый мост,
здесь граница России -
дедов пост.

2015 - 2024 годы




















                СОДЕРЖАНИЕ               

Часть первая. Детство в Кунгуре

Глава 1. Рисунки
Глава 2. Мой отец
Глава 3. Ковшевниковы и Третьяковы – семейные фамилии
Глава 4. «Дом переехал»
Глава 5. Мозжерины
Глава 6. Мост
Глава 7. Доктор Андрюков
Глава 8. Отец Борис и ангел-хранитель
Глава 9. Бабушкино хозяйство
Глава 10. «Третий» магазин
Глава 11. Музей
Глава 12. Переправа через Сылву
Глава 13. Палисадник
Глава 14. «Чайпить» - семейный глагол
Глава 15. «Звёздочка», театр и катушки
Глава 16. «У нас нонче субботея»
Глава 17. Первое сентября 1962 года
Глава 18. «Говёшки»
Глава 19. Заморыш, Пиф, Карлик Нос и другие
Глава 20. Крушение вселенной
Глава 21. Поцелуй врага

Часть вторая. Пашия цементная. 1963 - 1965 годы

Глава 1. Дом-муравейник
Глава 2. Желтуха
Глава 3. Уроки пения и труда

Часть третья. Ясеневый городок. 1965 – 1972 годы

Глава 1. Катерина
Глава 2. Первая школа в ясеневом городке
Глава 3. Азовское детское море
Глава 4. Квартирный вопрос в ясеневом городке
Глава 5. Среднее образование
Глава 6. Непоступление в Пермский университет



Часть четвёртая. Вечерний Донецк. 1973 – 1978 годы

Глава 1. Первая работа. Донецкий университет и любовь
Глава 2. Памяти Наташи Шабановой
Глава 3. Серёжа и моя трудовая жизнь
Глава 4. Поездка по тургеневским местам

Часть пятая. Волга молодая. 1978 – 1984 годы

Глава 1. Кострома-девица
Глава 2. Путешествие по Волге
Глава 3. Щелыково, Снегурочка и чиновники
Глава 4. Костромские знаменитости
Глава 5. О костромских печалях

Часть шестая. Полтава – хутор близ Диканьки. 1985 – 1992 годы

Глава 1. Кременчуг – весёлый хуторок
Глава 2. Полтава – хутор близ Диканьки

Часть седьмая. Воронежские страданья. 1992 – 2006 годы

Глава 1. Молодой Пётр в Воронеже
Глава 2. Императорский сельскохозяйственный институт
Глава 3. Бунинский сквер
Глава 4. Выход в тупик
Глава 5. Коробочки и террористки
Глава 6. Библиотечные страданья
Глава 7. Котловановцы
Глава 8. Личные страданья и Хреновской конезавод
Глава 9. Библиотечный детектив 2003 года
Глава 10. Знакомство с Аленом Д.
Глава 11. Католическое рождество в Эльзасе
Глава 12. Новые воронежские страдания
Глава 13. Печальный 2009-й год


Часть восьмая. Кошкина жизнь. 2007 – 2022 годы

Глава 1. Знакомство с кошкой Шати
Глава 2. Шати – хозяйка двора
Глава 3. Шати  упорствует
Глава 4. Шати и шато
Глава 5. Охотничьи подарки
Глава 6. Поездки, разлуки и прощания
Глава 7. Швейцария, Шати и здоровье
Глава 8. Семейные встречи
Глава 9. Люксембург и твердые формы
Глава10. Привет от кота Тодо из Венеции
Глава 11. Стихи, Шати и Сад
Глава 12. Дом Флорентины и счастливые времена
Глава 13. Семья Алена Диема
Глава 14. Шати – последняя глава девятой жизни

Часть девятая. Казачья линия отца