Зелёная тетрадь N39. 4

— Именем Российской Федерации объявляю вас мужем и женой.
На головы молодожён гости бросали лепестки роз. Два белый голубка взвились в небо, подброшенные вверх Серёжей и Верой. В банкетном зале звучал звон бокалов, поздравления, подарки. Регина, крича «горько», поймала взгляд сына — тот самый, испуганно-доверчивый, как в детстве, — и сердце её сжалось.

Зал гудел, как растревоженный улей. Звон бокалов, смех, перекрывающие друг друга тосты, пронзительный смех подруг Веры — всё это превратилось в один сплошной гул. «Горько!» — кричали в двадцатый раз, и Регина уже машинально улыбалась, глядя, как сын целует свою молодую жену. На Регину накатилась свинцовая усталость.

Она отступила на шаг, потом ещё на один, спиной ощущая прохладу дверного косяка. Ещё шаг — и шум уплыл, стал приглушённым, будто её голову окунули в воду. Она оказалась в соседнем зале. Здесь было пусто, темно и тихо. Тишина после свадебного гама оглушала.

Регина прислонилась к стене, закрыла глаза, давая отдых перегруженным нервам. И тогда оно началось. Не снаружи — изнутри.

Сначала пришёл запах. Чистый, холодный запах старого воска и мастики на паркете, сладкий шлейф увядших роз. Настоящий. Он вытеснил приторный аромат свадебного торта и лака для волос.

Потом из-под век, сквозь темноту, пробился свет. Не резкий электрический, а тёплый, неровный, живой. Она открыла глаза.

Зал был совершенно другим. Стены, ранее покрытые скучными обоями, дышали шёлком штофных обоев бледно-голубого, несуществующего ныне оттенка, прибитые к стенам гвоздиками, создавая эффект обивки. Высокие зеркала в золочёных рамах — она их никогда не видела, но знала, что они здесь, должны быть здесь — ловили и множили пламя сотен свечей в хрустальных жирандолях. Их отблески танцевали на потолке.

И звуки. Точнее, музыка. Не мелодия, которую можно было бы напеть, а сама её плоть — бархатный гул контрабаса, скрипки, альты, виолончели, шуршание платьев по паркету, лёгкий, как ветер, перезвон клавесина. Важно играл клавесин, задавая ритм и гармонию. Эта музыка звучала не в ушах, а внутри, ровным, печальным и бесконечно красивым потоком.

Она видела их. Пары. Не призраки, не видения с размытыми лицами. А силуэты, высеченные из самого света и тени. По паркету, сияющему как темная вода, скользили пары. Дамы в воздушных платьях ампир с высокими талиями и обнажёнными плечами, кавалеры в мундирах с эполетами и в тёмных фраках, осанка которых говорила о поколениях, воспитанных на фехтовании и менуэте. Они скользили, не касаясь пола, в сложном, незнакомом ей рисунке. Всё было беззвучно, как немое кино, только музыка лилась безостановочным водопадом. И от этого было ещё таинственнее.