44. Сочинять Музыку

Августовским днём я привёл её к себе домой в большую проходную комнату, где я жил за шифоньером.
Алина волооко улыбалась – огромные глаза, угадывающаяся грудь непростых размеров, и тоненькая талия.
Голос приветливый, интонации поддерживающие.
Мы выпили дорогого вина – я ушёл со своей очередной работы, из многотиражной заводской газеты «Литейщик», куда я ездил каждый день с пересадкой, вставая в 5.
Я обнял Алину и начал раздевать.
Она не сопротивлялась, только закрывала свисающие груди, она стеснялась их, мне это понравилось.
А потом легла, и точильная тишина между нами настала.
Потом Алина оделась, и мы продолжили наше питиё.
Единственный недостаток у неё был – она курила и причём много.
В Москве она жила в общежитии, училась на полиграфиста, студенческие компании научили её пить, курить, и смешивать языки.
Калькутта была её кличка.
Два «т» – это две толстые длинные сиськи.
Эти влажные белые холмы под моим, слегка развитым от турника грудаком, разведенные и согнутые в коленях ноги, упругий живот – встречающий, ласковые обвивающие руки, ко рту не приближайся – кислый запах никотина.
Итак, ещё раз упорядочим воспоминания об этой партнёрше.
Она пила в баре вино, и я её увидел.
Где отвернёшься, у тебя отопьют – такие девицы обретались рядом – она как-то добросердечно по-соседски пододвигала свой стаканчик к моему – мол, не обращай внимания, бери мой, тихо молчала  и разговаривала так, будто мы сто лет знакомы, утешающе.
Волшебно она на меня, разгосударствленного своими собственными литературно – инженерными страстями, тогда подействовала: казалась она мне взрослой леди: модноодетая в светлокоричневый костюм; юбка, жакет, зелёная водолазка под цвет глаз – впрочем тогда в полутьме цвет глаз я ещё не рассмотрел.
Волосы у Алины были пегие – я бы по-другому сказал – цвета на солнце выгоревшего деревенского забора, короткая стрижка с пробором посередине, ушки закрыты.
Мы пошли по ночному городу, в котором правила советская власть.
Я завёл мою новую знакомую в сквер сбоку от художественного училища, подвёл к дереву, расстегнул сзади лиф, груди вывалились в руки. Леди было не жалко.
Сухие и мягкие губы.
Запах крепких, уничтожающих запах табака, духов.
Алина была поддатливая.
Мы остановились на этом.
Помню, въезжал в неё на двери на стройке, которую сторожил.
После 6 часов вечера она пришла ко мне на работу в будку, которой дали литературное имя «Тротил Пукча».
Всё мы – сторожа – литераторы пробовали тогда назвать словами, и я повёл гостью в строящееся здание «Гражданпроекта».

Однажды зимой она не поехала к себе в Прёкский, где снимала с подругой квартиру.
Мы закрылись в вагончике – в будке «Тротил Пукча», и место оправдало своё название.
Легли прямо на большой канцелярский стол, на котором я ночами спал, и за которым ели работяги – он был пропитан чесноком и луком; ватные шлемы с белой шнуровкой висели на гвоздиках.
Молодой писатель уложил даму на стол, где во время дежурств «дорубал топором то, что написано пером», правил рукописи.
Алину я пилил – любил, голую сисястую, всю ночь.
Были мы несгибаемые и  нерастрачиваемые – так казалось по нашим телам сплетённым.

С Митей Ливкиным как-то поехали в Москву.
Нашли Алину.
И сразу же напились в лиственном лучистом холодном саду поздней осени.
Были мы вот-вот тридцатилетние, сидели, как орлы – вороны на деревянной очугуненной спинке лавочки – уже нахохлились в конце времяпрепровождения.
Потом Алина повезла нас к своим друзьям.
Взяли ещё.
Влындили, ничего не соображая.
Друзья – полиграфисты были: кормящая мать с младенцем, спящим в другой комнате, и её муж.
Среди ночи кормящая мать пришла и легла между мной и Ливкиным на матрац, брошенный нам на пол.
Только она уткнулась в спину гитариста, когда-то певшего «проснись, любимая, проснись», как появилась в лифчике и трусах Алина, встала над нами горой, и дальше последовал такой диалог.
Пьяная женщина:
– Иди ко мне.
Я:
– Я не могу. Я устал.
Пьяная женщина:
– Ты не был со мной – а уже устал. Вот тебе, бл*дь!
Леди стала топтать меня ногами.
– Сама бл*дь, – я засвечиваю разбойнице.
– Вы что тут творите? – это уже Олег, чья жёнка легла под спинку к Ливкину, - идите на *уй,- выгнал нас за дверь, в ночь.

… Больше всего Алина хотела сочинять музыку.