51. Блук

По городу шатаются группы молодых людей - туда-сюда ходят, не знают, чем заняться.
То на танцы в горпарк заглянут, то в "Нулевке" посидят, то в горроще в кустах бутылку вермута раздавят.
Этих молодых людей в конце семидесятых - начале восьмидесятых стали прибирать к рукам тренеры по боксу и каратэ.
Именно так появились, когда пришло время, ОПГ - организованные преступные группировки - которые у кооператоров выбивали деньги.
Но были и такие молодые люди, которых к рукам никто прибрать не смог - потому что не хотел.

Четверо.
Шагают в ногу, а если нет, все равно в нее.
Никуда особенно не глядят - но это неглядение, как взгляд строго перпендикулярный.
Таких называют подонками, еще отбросами общества, еще золотой молодежью.
В один из весенних дней стая вышла на меня.
Из-за угла госбанка, что рядом с КГБ.
Смотрю, с ними Чапренко.
Окружили. Протянулась одна рука для пожатия, за ней вторая, третья.
- А это Сидор Блукман, - услышал я, пожимая четвертую, - если ты пишешь, тебе надо к нему.
Помните, фильм "Узник замка Иф" с Жаном Марэ?
Передо мной стоял аббат Фарья.
Анархия волос не скрывала упорный взгляд.
На Сидоре был фирменный джинсовый костюм, заставляющий по-новому оценить синий цвет.
- У тебя есть десюнчик? - после представления нас друг другу спросил недоучившийся студент Чапренко, - мы на Некрасова идем.
Я достал денежку.
Так получилось - что я пошел с ними.
Я и Блукман - литераторы - в хвостовом оперении.
Блукман спрашивает:
- Ты читал Вознесенского?
- Читал.
- Атас, правда?
- Финиш.
И Блукман начал выкрикивать на всю улицу, а остальные отбросы общества почти приплясывать:
В ревю раздевается танцовщица, дуря.
Реву? Или режут мне глаза прожектора?
Шаль срывает, шарф срывает, мишуру,
Как сдирают с апельсина кожуру.
               
А в глазах тоска такая, как у птиц.
Этот танец называет стриптиз.
В баре хохот, и лысины, и свист.
Как пиявки, глазки пьяниц налились.

Этот лысый, как обляпанный желтком,
Пневматическим исходит молотком.
Тот, как клоп, апоплексичен и страшен.
Апокалипсисом воет саксофон.

Проклинаю твой, Вселенная, масштаб!
Марсианское сиянье на мостах.
Проклинаю, обожая и дивясь...
Проливная пляшет женщина под джаз!

Вы Америка? - спрошу как идиот.
Она сядет, сигаретку разомнет.
- Мальчик, - скажет, - ах какой у вас акцент.
Закажите лучше виски иль абсент.

- Оттаскивай, - сказал я, рдея.
         
К пивной подходили уже бледные, трясясь - до того мы любили в то время стадионную поэзию.

Кто-то впереди наддавал и наддавал вприсядку - рука сложена на  руке, как у школьника на парте, носки ног выбрасываются вперед.
 
В пивной на улице Некрасова было много народу.
Мужичий люд терпеливо передвигался в очереди к желтой струе, что, казалось, расколет дно очередной подставленной кружки.
Пивница Ганна кидала мелочь в ванну элегантно.
Ванна была наполнена до половины мокрыми монетками.
22 копейки стоила поллитровая кружка пива — массивная, с сабельной рукояткой.

А рядом с пивом Бэн -
Басс-гитарист ансамбля,
Актер семейных сцен -
В руке пивная сабля.

Такое было у меня в ту пору словотворчество.
В воздухе стоял запах хмельного напитка и таранки, умноженный на запах табачного дыма, и мочи.
Во дворике, огороженным зеленым забором, с прибитыми на уровне груди досками, на которые ставились желтопенные кружки, то тут, то там стояли курсанты военных училищ (а их в Эрзории четыре), студенты, работяги, ханурики и прочие русские люди.

Попадался и женский пол.

Шел оживленный разговор, слышался смех, в атмосфере царила непринужденность, и взаимопонимание.

Присесть, правда, нигде не удавалось, но все остальное было по нам.
Мы пришли к этому за многовековую историю, и ни капельки ни о чем не жалели.
Только что кончился бой,  впереди опять он - и пока мы отдыхали - понимая, что рассиживаться нельзя, - может быть, поэтому администрация не озаботилась столами со стульями.
Здесь я увидел пятидесятилетнего невысокого  мужчину в телогрейке, и через много лет понял, что это был выдающийся эрзянский поэт Емельян Теодорович Яркин.
Он читал шуточные скабрезные стихи, переходя с кружкой от одной компании к другой, ему в его посудину лили.
От всего увиденного меня охватил пафос и я начал громко выкрикивать «Пивную на Некрасова», только что написанную:

Пивная на Некрасова
Ко всем ласкова!

Двадцать две копейки, и здравствуй!
Далеко до Мекки. Явствуй!

Проходи. Оглядись.
Кого узнаешь – не отвернись.

Мужикам неймется испить пивка –
Для рывка.

Рука в руку:
- Здорово!
Становись к другу
Лоб Рёва!

Чей-то взгляд портянкой,
Незаправленной в сапог.
Кованая таранка,
Как обломок брони танка.

Пиво содит ураганно
Из крана.
Пивница Ганна
Мелочь – в ванну
Элегантно.

Кружки полнятся,
Вопят желтыми глазами!
Вольница –
Кругами.

А вот про «диски»
И «штаны».
А вот провисли
От вины.

Как дали кружкой
По чепку! –
Нельзя с подружкой
Новичку.

Пиво шипит синтезаторно.
Кто-то ругается матерно.

И вновь кого-то
Вывели
И с крутого разворота
Влили!
То-то.
Выпили!..

С обугленным лицом
Омшарный мужичишко
Кружки собирает со столов.
Он у Ганны, как мальчишка –
Она голосом меж голов!

Пол в окурках.
Мир в придурках.

Воздух, точно грудь
Отвисшая наощупь
Если хочешь – будь!
Или кукиш.

Общежитие. Стойло.
Общежитие с мойвой.
Русь!
      
Чапренковцы еле успокоили меня.
       
Но вернемся к волосатому С.Блукману, похожему на аббата Фарья (п*зда, по-цыгански).

Кстати, слово «аббат» родоначально по отношению к слову «еб*ть».
      
Блукман любитель был.
      
Он подвизался в то время фотографом на заводе "Цветмет" - и у него там была "малина".
 
Через забор к нему лазили Заветов, Мотов, Афромякина, Журчкова, Костогрызова и Сифрюнкова, - в общем все дрынные люди, которые смотрели на жизнь, как на трын-траву.

Один раз на перелезающих вышел парторг завода:
- Куда? Куда? - в отчаянии зашептал главный коммунист.
Орлы, которые уцепились когтями за край забора, сдали назад.

Фотографа предупредили, чтоб не устраивал пьянки на заводе, где занимались  цветниной.
               
...Девушка была равна окружающему миру, и даже превосходила его - она покупала цветы у одной из старушек, стоящих одиноко на площади, и предлагающих кроме цветов еще творог, молоко и сметану.
   Мы ждали троллейбус - Сидор Блукман демонстрировал советскому провинциальному городу фирменную, джинсовую одежду - подставил лицо солнцу и закрыл глаза, пальцы засунул, как Ленин, за жилетку  - в трансе духарь пребывал.
Я обратился к девушке с вопросом:
- Скажите, как эти цветы называются?
Она взглянула на меня синеоко, и ответила глубоким грудным голосом:
- А как бы вы их назвали?
- Эрзоноокцы. В честь жителей, живущих вдоль Оки.
Смотрю, девушка меня, как бы подтягивает к себе - я и подтянулся.
- Не хотите познакомиться с одним из вятичей? - спросил я, и кивнул на жмурящегося от солнца хиппи, - его предки когда-то под этим именем пришли сюда за пушниной.
Вообще-то это были вандалы.
Девушка мгновение насмешливо изучала меня,  опустив  носик в букет.           Потом пожала плечами, не отводя глаз.
В качестве ее свиты мы с  сабвуферным, т. е., издающим вибрации низкой частоты, аббатом  двинулись  вверх по улице Свободы. Хык -хык.
Пошли, ничего не замечая, переглядываясь, пересмеиваясь, переговариваясь.
Впереди нас ехала поливальная машина, окатывая июньский асфальт фонтаном, в котором стояла радуга.
Вдруг все ощутили непреходящую радость: мы были молоды, полны сил, жили в огромной стране.
Дошли до центрального перекрестка: оказалось, всем в разные стороны - главе процессии прямо, Блукману вбок, мне прочь.
Стали раскланиваться.
- Ну, что же это такое? Почему расходимся? Может быть, вечером увидимся?
- Давайте.
- Может, в семь у филармонии?
- Давайте.
Гуманитарии, обладающие гениталиями, хотели дальше общаться с себе подобными, и как всегда планировали  смешать языки; просто завить их друг о друга - нижние и верхние.
Сидор Блукман мне иногда надоедал - его вечная устремленность на восток - брать пушнину, колонизировать местное население.
И в этот раз - я решил побыть один, убрать квартиру, помыть пол.
Поэтому вечером никуда не пошел.
Пол в нашей квартире был покрашен пятнадцать лет назад, краска на швах досок отлетала.
Везде лежали связанные собственноручно моей бабушкой Лизой (матерью отца) половики.
Отец со швейной фабрики принес лоскуты, бабушка длинными крючками соединила их в коридорные дорожки.
Половики собирали пыль.
Их надо было вытряхивать на улице - с пятого этажа я выносил охапку бабушкиных поделок, и за котельной у помойки тряс.
Еще надо было протирать мебель влажной тряпочкой.
В общем, дело серьезное - не то что склонять пожилых девушек к сожительству.
Сидор на свидание прибыл один.
Марьяна пригласила брэттера в частный чистенький домик, где на крыше была зеленая черепица,  а на подоконнике - герань.
И Сад - гад сразу полез.
Он снял штаны, и предстал.
Марьяна вскрикнула в ужасе.
За спиной беспорточного мужика было окно, и там мелькнули возвращающиеся с прогулки родители.
- Сдорик, мама идет!
И Сдорик сложился в противоположный оконный проем.

7 мая, на День Радио, в Эрзории полно пьяных людей.
Все кричат:
- Попов воскрес! Воистину воскрес!
Попов - изобретатель радио.
Пьяные люди - это студенты и преподаватели, а еще женщины и мужчины со значками - ромбиками на груди об окончании Эрзоррокетколледжа.
В этот день в частный чистенький домик пришел я.
Были сумерки - синий цвет переходил в черный.
Цвела акация.
Мы с Марьяной пошли под ветви с белыми цветами.
Я обнял Ясон за талию, и притянул к себе.
Есть такая русская народная песня "Куманечек, побывай у меня, побывай, бывай, бывай у меня".
Куманечек начал бывать.
За забором кричали о Попове, акация нависала, я стоял   враскоряк, могли появиться соседи по дому - обязательно им надо было в это время посетить дальний угол двора - всегда так бывает.
Еще были Марьянины охи - ахи:
- Ну, ну — а разве так можно?
Сквозь ветви виднелись звезды наступающего лета.
У Тора Долгих - Батурина есть собственная музыкальная группа "Стояк".

Но я бы назвал "В стояка".

...Мы с Сидором Блукманом втискиваемся в переполненный автобус, и едем в Ласково.
У нас много времени - мы его, не задумываясь, тратим на всякую ерунду - например, едем загорать и купаться.
А что еще делать двум парням, живущим, как бог на душу положит?
Только сливаться с природой.
Поближе к земле - загрубеть кожей.
Поближе к небу - прояснить суть.
По бокам несутся зеленые витаминные стены.
Водитель объявляет.
Две девушки впереди нас выходят.
Мы за ними.
Сосновый запах завоевывает.
У ближайшей груди ходят ходуном, точно кони перед стартом.
Я -  нахал - тут же открываю рот.
- Девушка, можно я вас обниму?
Как можно отказать?
Лето, озерный край, предстоящий отдых - все настраивает на праздник.
- Можно.
       
На мгновенье отключился, увязая килем в грудной пашне.
Только въехал, только всадился - Блукман говорит:
- Пошли, - руку кладет на плечо.
Я делаю плечами, как цыганка в танце, желая стряхнуть развратную длань.
Сидор в ухо шепчет:
- Ты же сейчас запоешь.
Да, как бы не сорвать смычком струны.
Ладно, пошли сливаться с природой.
Сидор начал играть голосом с дикционными, тембральными перезвонами - разворачивать павлиний хвост - общаться.
Выяснилось, что девицы идут на Черненькое (у всех туда дорога была).
Сад:
- Приглашаем вас в гости.
Мы ехали к знакомой Блуковой пионервожатой, которая, как он сказал, хорошо ему сосала.
Сад договорился о домике на территории лагеря.
Телесная избыточность наша!- будем тебя расходовать!
Летнее жилище оказалось обыкновенным сараем с земляным полом, куда были поставлены по углам четыре койки.
И вот девушки у нас в гостях, за притворенной дверью звездная теплая ночь.
Тишина.
Стригущая машинка насекомых.
В трех  метрах речистый былинник Сидор литературничает - складывает слова в такие предложения, которые заставили бы женщину расслабить кольцевые мышцы на лице и между ног.
Вот она бессмертная лента слов, сказанная вкрадчивым голосом:
- Когда я на тебя взглянул впервые, у меня сразу же поднялся нежный вихрь чувств - тонко касаться твоей руки и волос твоих цветом в осень, смешить тебя, говорить необыкновенные слова - чтобы они тебя успокоили, и чтобы ты почувствовала отдых, тихость, маленькую радость. Во мне все произошло само собой - так ты на меня подействовала, и сейчас я говорю - твоя красота ведет меня. Нежность и покорность моя - для тебя, как ты захочешь, так и будет, хочешь, я даже не прикоснусь к тебе - уйду сейчас, и мы больше не встретимся, - так говорил Блукман — ебарь, с некоторым волнением в голосе, а сам в это время потихоньку расстегивал застежку лифчика на спине у девушки, снимал с себя и с нее трусы, клал ее руку себе на член, забулдыгой которого он был.
      Когда ставят пластинку на проигрыватель и опускают иголку, то сначала слышат легкое шипение, а потом музыку - здесь же после шипения мы музыку не услышали, - я со второй девой покидал домик в сопровождении лязга проржавевших болтов старой кровати и звуков перемещения воздуха мужской и женской насосными завертками.
          Мы с Милой взяли матрац и углубились в темный лес недалеко от домика, прямо под сосны легли.
          Потрескивала, и попискивала маленькая живность.
        Мы начали крутиться голыми телами, как магические шары из нефрита в руке мага.
          Комары бросились на нас, и нанесли свои атомные удары.
     Утром мы с нашими девушками пошли в пионерлагерскую столовую завтракать  - там много еды оставалось.
           Шагали, почти взявшись за руки.
           Оттуда двинулись на озеро.
           На Черненьком было много отдыхающих.
           Тела. Крики. Брызги.
          На вопрос "снова иль опять" - я отвечал себе "опять" и добавлял "двадцать пять", и повел Милу куда подальше.
          Кончилось тем, что тучи комаров выдрали у меня полспины, пока я лежал ничком на той, что легла навзничь.
           О****олы!
        Сидор Блукман встретился со своей девушкой потом в Эрзоре, и повел ее на Кремлевскую насыпь.
- Я ее ебу, а она сползает, - так говорил вандал.
 Ну, еще бы: положить девушку на сорокопятиградусный откос.
...Со спины девушки красивы.
Спереди еще краше.
Мы с Сидором заходим спереди - не даем пройти двум чувизлам, шествующим к Театралке.
Чехлим.
- Девушки, вы с фабрики иль с завода?
- С фабрики.
Тут бы добавить: обменяйте хрен на яблоки - но мы так не говорим - ведем себя пристойно, как парни из фильма "Весна на Заречной улице" - не хватает только пиджаков, накинутых на плечи, и травинки в зубах.
Вдруг говорят:
- А вы с севера иль с юга?
Мы переглядываемся.
Да, думаем - в ответе-то на этот вопрос сплошной мат - перемат.
Знают наши уроженки фольклор.
Пошли рядом, показывая себя в профиль. Как-то так получилось, что оказались на Сермяжке в квартире Коли - панка.
Ну, Сермяжку вы знаете - это пролетарские дворы, куда если попадешь - живым не выйдешь.
И Колю - панка вы, наверно, встречали: гаденькое личико и разноцветный пиджак.
Единственное достоинство, что родственник в Обкоме работает.
Я вообще осторожно себя всегда веду, ничего не предпринимаю (пусть обстоятельства со мной предпринимают), и в этот раз спокойно беседовал с той - что повеснусчатей - на кухне , слышу из соседней комнаты визг, и глухое ворчание - я туда, и вот оно представление:
Сидор опять с джинсами на щиколотках - голая задница, под ним отбивающаяся гирла.
Взял я Блукмана за ноги и потащил с дивана - хорошо ему было.
Отдышавшись, говорит:
- Позавидовал?
Угодил в точку.
- А зачем ты меня оторвал от млечных желез  в Солотче? Я мстительный.
...Я не вижу вокзала, перечеркнутого линиями огней, не понимаю, что кроме меня еще Сидор и Люлек (это та, с которой я Сидора Блукмана за ноги стащил) находимся в Одессе — вдруг зациклился на белой, взрослой девушке, что стоит невдалеке одиноко, и смотрит по сторонам, вещи у ног.
На последнем трамвае сейчас поедем к маленькому домику у моря.
Бесхозная девушка аппетитная.
От ключиц мощно торчат два валуна.
        Повалять бы валуны.
Заинтересовался, и зачехлил.
Поехала с нами. Нелли. Из Надыма.
По карте - я потом смотрел - это за уральским хребтом на севере.
По "номерной линии" с позвякиванием, и постукиванием, нарушением прямоугольных пропорций - добрались.
Черное движущееся стекло остановилось.
Ночь провели на берегу, безмолвствуя и засыпая - не было сил найти адрес, да и хозяйка приходила только утром.
Море сонно гремело.
Наши кундабуферы вибрировали.
Настраивало нас море - бутафоров.
Вдаль лучше было не смотреть.
        Мы стали жить у Семеновых на даче.
Пол на веранде был косым.
Земляные ступени осыпались в море.
Море подмывало уступ, на котором громоздилась дачка.
Днем мы уже купались, и я бегал по волнам за Люльком.
Солнце грело сильно.
Шла большая волна.
Изумрудные стены обрушивались и обрушивались, как будто хотели забрать берег себе.
Глядя во все глаза, я грудью шел на таран, кто - кого.
Витраж изгибается перед тобой, и многотонный накрывает - барахтаешься.
Выныриваешь, и сразу же забрасываешь хаер за спину - как делают все кали - южники на работе, дома и на улице: просто иногда накрывает - и отбрасываешь власья от вежд.
Что-то в последнее время мы все чубчиками трясем.
На берег не выйти. Волна с тяжелой пластичностью шлепает сзади, сбивает с ног на скользкой гальке; из которой на солнце выскакивают миниатюрные молнии.
Ослабелая отползает, сожалея светло.
И все безуспешно штурмует, весь покрытый слизью, большой камень - слышен плеск, разбивающихся, и летящих вверх  тормашками, брызг.
Откатывается, скрежеща осыпающейся солью, как будто воины поломанными доспехами.
Крик чаек.
Зигзагное пикирование на обалдевшую рыбешку, лупанутую личиком о камень.

С Неллей поехали в город за обратными билетами.
И в толчее, около билетной кассы, некая кремлевская красавица, с  алмазными табуретками в ушах, проскандировала усталому провинциально - одетому мужчине:
- Да вы просто хам с обмороженными глазами.
Захотела обидеть - и обидела.
Он на нее глядел загипнотизировано - мужчинка на царицу - и хотел, чтобы она встала позади него, потому что вперед он занял очередь; чудак, он не читал прозу "Светское время" - в очереди дядька  стоя за тетькой может учиться фаллосной йоге - прижаться к ее заднице вставшим ялдаком, поджимать анус, и дышать глубоко, следя за вдохами - выдохами, чтобы не спустить.
Тетьке было бы хорошо - как никак при влипшем инструменте - что попусту стоять?
Красавица встала позади "хама", вняла просьбам соблюдать очередь.
Прошло много времени с того события, а я до сих пор вижу пред глазами эту сцену.
Word Snake - словесная змея - самая живучая на свете штука.
Хозяйка пустила ее в эфир, обвив жильца.
Ночью с разгоряченным лицом, со свисающими, уже освобожденными от чаш лифчика, сисями, Нелли - работница из Надыма, отстояла свое: не дала.
Нет дыма без огня - на дым!
...Мы ели ракушки, когда кончались деньги.
Собирали их на берегу.
Люлек открывала створки ножом, и выскребывала водянистое перламутровое мясо на раскаленную сковородку.
Давно я пристрастился к простой пище.
В Бичмайдане я ел сырые яйца с салом, запивая их пивом.
Дома - сейчас - еле посоленную речную рыбу.
Все это имеет привкус…
Мы не герои поэмы Гоголя "Мертвые души" всякие там Собакевичи, которые чурались есть устриц, потому что якобы «знали, на что они похожи".
Мы наделяли яркую живую пищу - близким нам по духу образом!
Хулиган Чапренко как-то попросил Гену Торсова в общаге, на дне рождения, за студенческим столом: дай-ка, мне вот тот кусок ****ятины, - имея в виду нечто красное, сочащееся, уложенное луком, и распространяющее запах - мясо.
Поели, выпили тогда, и Торсов врубил «Блэк Саббат» - мрачно-драгоценную, бивневую музыку с лезвионным вокалом Оззи Осборна.

...Еще я ловил бычков (такая мелкая прибрежная рыба).
За 50 копеек на Одесском привозе мне продали кулек розовых с игрушечными клешнями и с глазами, как черные вставленные шарики, раков.
Эти раки были с полпальца, поэтому их звали рачки.
Они были похожи на запчасти от радиоэлектронного устройства.
Запчасть я подвешивал на крючок, и бросал в пучину.
Там плавали другие запчасти, которым нужна была эта запчасть.
Трепещущее тельце пойманной рыбки в форме буквы "х" латунно переливалось , когда я дергал леску к себе.
Я хотел это видеть раз за разом, стоя босо на круглом камне, покрытом мелкой водорослевой массой, закидывая в прозрачную глубину грузило.
Бычки - очень мыслящие - смотрели, что же такое сверху пришло, тыкались головками, брали стальку  в ротик.
Нить, идущая из моих рук во мрак морской - разговаривала.
Рвут из рук? Пора рвать самим.
Меняющаяся тяжесть улова, - в воде одна, на воздухе другая - это тоже постоянно руки понимали.
Как много слов произошло от слова уд: удочка, удача, удовлетворение, удивление.
...За 5 рублей мы взяли у рыбаков лодку.
И на рассвете, когда гладь моря туманна, вышли на рыбалку.
Отплыли, в постепенно облагораживающейся округе, довольно далеко.
Вокруг стояла нежная красота - небо проникало в море; фиолетово-красный цвет, казалось, обретал душу после мертвенно-синего.
"Вода" была "недвижнее стекла", как писал Рубцов, не зная строчки Гиппиус "вода прозрачнее стекла".
Дальше у него шло "и в глубине ее светло", а вот у Гиппиус вторую строку не помню.
Тихо радовало солнце, посылая во мрак глубинный лучи.
Под лодкой делали геометрические фигуры всякие рыбы, похожие на лезвия.
- Это ставрида, - сказал хозяйский сын Аркаша, студент факультета холодильников - четвертый член нашей рыбацкой артели.
Мы смотрели через борт лодки, неожиданно косяк пронесся слева направо.
В облике спокойная деловитость, стремление — сновать.
-Да, на! - сказал Блукман, - и бросил им блесну с четырьмя заусенцами.
Дерг - подерг - на удке  рыба, схваченная крючком за бок.
Вот так Блукман ловит.
Это же гуляющий человек в деле.
- Я вас, ****ей, - засмеялся узник замка Иф.
Дурак.

С Аркашей мы пошли на танцы, что проводились в ближайшем санатории.
Две девушки нам приглянулись.
Аркадий пошел с той, которая мне понравилась.
А моя мне сказала, что она еврейка.
Пока будущий инженер - холодильщик вчесывал сперматозоид, мы
поговорили.
Мы сидели на лавочке, а пара уединилась в сарае, примыкающем к даче.
Художница из Коломны рядом со мной была.
Я обхватил нежно ее правую грудь, и пососал ее рот своим ртом.
Мне сказали: погоди, у нас  еще будет.
Она рассказывала, что она лепила, как скульптор, в своей мастерской.
К податливой в общении - я отнесся, как к товарищу.
Я был в те времена на одесской земле - графоман, любящий рок-музыку, водку, зиму, и молодых дев.
Как я любил слова!
Писать их, читать, слушать.

И снова Сад каждую ночь пер Люлька - длинноногую девицу, а дача сползала к черноморским огненно-холодным волнам днем, и лунным и сомнамбулическим ночью.

По соседству жила интересная пожилая пара.
Она - курящая сигареты с мундштуком, с округлым переливом грудей поверх пляжного лифчика, командующая своим мужем, рассказывающая анекдоты - энергичная женщина, он - со шрамом на животе, покорный ее воле.
Они были из Тирасполя.
Шрам - это рана, полученная им - от нее ножом.
Когда-то давно - после возвращения на родину из Харбина - его репрессировали - и она хлопотала об  освобождении.
Выйдя на свободу, он сказал: зачем ты это делала?
И она столовым ножом ударила его в живот.
Ей дали срок.
Они нас пригласили  в Тирасполь.
Мы поехали - я думал: не в Одессе, так в Тирасполе зацеплюсь, но буду жить поближе к морю.
Такие желания были.
Это исполнилось бы - если б да кабы - ты пошел на старую самку.
Ведь она предлагала прописать тебя у них с шрамным- они жили вдвоем - у харбинца давно не стоял - а на тебя она глядела порой выжидательно.
Но нет - не хотелось, не кочевряжилось, не игралось, и не намокало.
И опять скажу: только все отросло у меня, и подчас просто проверял - работает или нет, а использовать на всю катушку с шестидесятилетними в ум не приходило - как сегодня за целый день не пришло поиграть на виолончели (или, как говорил Дудинов, вилочлене).
Старая обезьяна к тому же много сосала табачную мундштучную пиписку, а у меня никогда не встает на содомское мясо, пропахшее куревом.

Иногда я вижу уличного громкоговорителя стихов Вознесенского.
В последнее время блукарь Блукман увлекся шахматами.
Наклоняет голову над доской, и долго глядит на фигуры.
Потом рукой передвигает фигуру быстро - и опять в оцепенение впадает.
Сидит, размышляет.
Просчитывает варианты ходов - за себя и за противника.
Думает, как выгодней поступить с пешками, офицерами, королем и королевой.
Раньше-то Блукман поступал - как Бог на душу положит.
А сейчас начал думать - хочет в выигрыше остаться.
Тогда речь об этом не шла - жизнь была так организована, что не существовало ни проигрыша, ни выигрыша - все шло в кассу СССР.