Папа

В восемь утра в отделе, где я работала, оглушительно затрезвонил телефон. 
— Кто это? — с раздражением скользнула мысль. 
— Кому ни свет, ни заря приспичило? — звонили мне из деревообрабатывающего цеха, где начальником работал папа. 
— Нелла, ты не знаешь, почему папа не появился на работе? 
— Не пришел? Это невозможно. Он ушёл из дома на два часа раньше меня. 
— Позвони в медпункт, может, он там. 
Внутри что-то ёкнуло. Возникло нехорошее предчувствие. Набрала номер телефона медсанчасти: 
— Звонит дочь Стеркиса. Вы, случайно, не знаете, где мой отец? 
— Он здесь. 
— А что с ним такое? 
— Приходите! 
Все внутри оборвалось и появилось ощущение чего-то ужасного, в которое не верилось. Я схватила пальто и побежала. 
— Нелла, постой, — меня догоняла сотрудница Зоя. 
— Крепись, слышишь, крепись! — голос задрожал, и она заплакала, — папа умер. 
Я зарыдала, но все равно не могла поверить. Мой разум отказывался принять реальность.
В медпункте уже ждали. В изнеможении я опустилась на кушетку. Рядом, за ширмой лежал папа. 
В ужасе я представила, что если меня попросят зайти за ширму, то не смогу. Ко мне подошла врач: 
— Мы сделали все возможное. Все, что есть в человеческих силах, — она чувствовала себя виноватой. 
— Наверное, вскрытия делать не надо. Картина ясная: атеросклероз, инфаркт, отёк лёгкого. На улице температура около сорока градусов мороза. Неудивительно, что всё сжалось, нарушилось кровоснабжение и произошёл инфаркт. Поразительно, как в таком состоянии он смог добраться до поликлиники. Сейчас все оформим. 
Я пошла звонить тому, кого принимала за своего друга. 
— Илья, случилось непоправимое. Умер папа, — пыталась изо всех сил говорить спокойно, сказала я, разрыдалась. 
Я пошла звонить тому, кого принимала за своего друга.
— Илья, случилось непоправимое. Умер папа, — пытаясь говорить спокойно, с трудом произнесла я, разрыдавшись.
— Может, нужна какая-то помощь? — он растерялся. 
— Да, нет. Ничего не нужно. 
— Сейчас приеду к тебе. 
— Хорошо. 
В коридоре поликлиники меня уже ждали сотрудники папы. Мы вместе сели в машину и поехали к нам домой. Всю дорогу сверлила мысль: 
— Что я скажу маме? Как смогу сообщить горькую весть? 
Нажала кнопку звонка. Мама открыла двери. Увидев меня и троих мужчин, она истошно закричала: 
             — Папа умер? Скажи, папа умер? 
— Мама, успокойся! Слышишь, успокойся, — только твердила я. 
Что происходило дальше, помнится отдельными кусками. Приготовили стол, чтобы положить туда тело. Я спряталась в маленькой комнатке, не в состоянии видеть, как заносят папу. Перед глазами всплыла картина: 
Около пяти часов утра я в ночной сорочке, с полузакрытыми глазами, чтобы окончательно не проснуться, несусь в туалет. В дверном проёме, в сером костюме и в галстуке, засунув руки в карманы, молча стоит папа.
 
               
                Лев Ниселевич Стеркис в молодости. 1935 г, Белая Церковь.
Я, едва бросив на него взгляд, не проронив ни слова, не поздоровавшись, пробегаю мимо. Больше я его живым не видела. Только позже пойму: это был последний раз, когда я видела папу живым.
И снова — как в повторяющемся кадре: в дверном проёме стоит папа. Я, молча пробегаю мимо. 
Просто, брось: «Доброе утро!» Жизнь любого человека может оборваться внезапно — и никогда больше его не увидеть живым. НИКОГДА. И ничего уже не изменить. НИКОГДА!
Хотя с тех пор прошло уже тысячу лет — это не забыть! 
Привезли холодное тело папы. Какая-то старушка выполнила обряд обмывания, а мы с Зоей отправились покупать тапочки. Нашлись только сорок четвёртого размера вместо папиного сорок второго.
— А какая разница? — согласилась Зоя. — Не потеряет.
— А как вы думаете, — обратилась она к продавщице, — нужны светлые или коричневые? 
  — Берите коричневые — предложила женщина. — Они практичнее. 
Мы взяли покупку и вернулись домой. Приехал тот, кого я считала своим другом. Он держал меня за плечи и задавал обычные вопросы: 
— Когда похороны? 
— Как все оформляется? 
— Есть ли место на кладбище? 
— Извини, мне пора. Пока. Улетаю через два часа, — попрощался Илья. 
Стало ещё больнее. Так хотелось, чтобы он обнимал меня дольше, не уходил, просто был рядом.
— Илья, зайди в комнату. Простись с папой. 
Подошли к столу, куда положили папу. Лицо спокойное, будто спящее — не хватало только дыхания.
Илья ушёл. Стало еще горше, потому что всегда, когда я нуждалась в поддержке, его никогда не оказывалось рядом. Когда я попадала в больницу, где делали операцию или что то серьёзное, по воле злого рока его посылали в срочные командировки или происходило что-то непредвиденное, что мешало ему быть со мной. 
После полудня из школы вернулась Лёлечка, моя девятилетняя дочка. Увидав венки во дворе, испуганно закричала: «Где бабушка?» Только на следующее утро ей сказали, что умер дедушка, и завели в комнату попрощаться. Страдальчески скривила губы: «А зачем? Все равно не услышит.» Весь день в школе ходила сама не своя, а после уроков подошла к учительнице: «Евгения Давидовна…  У меня умер дедушка.» 
Папу положили в гроб, сделанный в столярном цехе, которым он руководил, где строгались гробы для других. Опять я спряталась не в состоянии воспринять, как выносят холодное тело из дома. Хоронили папу следующим утром. На кладбище играл заводской духовой оркестр. Выдался необычный для Харькова мороз — под сорок градусов. Экскаватор с трудом разгрыз мерзлую землю, и гроб опустили в вырытую яму. На Салтовском кладбище Лева, хранитель еврейских традиций прочитал кадиш по умершему.
Я, взрослая женщина, тридцати с лишним лет, вдруг остро ощутила своё сиротство и поняла папу, который вырос в еврейском приюте — без отца, убитого, по словам его мамы, бабушки Сони, в Первую мировую.
Папу предали земле рядом с мамой, той, которая его воспитала. Теперь они навеки вместе.
Нелли Эпельман-Стеркис
29 января, 2021- 2026 г.