Поцелуй, растворённый в свете

#эскиз
(Посвящение);;

То утро было странным. Не потому, что я проспал — я не спал почти всю ночь, и это было уже привычно. Странность таилась в воздухе: слишком прозрачном, слишком тихом, будто город задержал дыхание перед чем-то важным. Тогда шёл на студию пешком, хотя обычно брал такси. Хотелось ощутить под ногами твёрдость асфальта, услышать, как просыпаются улицы, и хоть на минуту забыть о том, что через два часа мне предстоит играть любовь, которой я, как иногда кажется, изображал так много, что уже не чувствую от себя :)
Актёрская профессия (кстати, зовите меня просто "А") — это умение жить более, чем одной жизнью. У меня оно было. Но в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что моя собственная жизнь — это бесконечная сцена, а настоящий я остался где-то за кулисами, забытый, как реквизит после премьеры.
Я свернул в переулок — короткий путь к служебному входу. Там был маленький дворик с фонтаном, который никогда не работал, и старой липой, под которой стояла скамейка. На скамейке сидела "Она".
Я не сразу понял, что именно меня остановило. Эта девушка не позировала, не ждала меня (возможно, она вообще никогда не ожидала меня встретить вживую) — просто читала книгу, поджав под себя ногу, и солнечный свет падал на её лицо так, будто специально искал её среди всех утренних лиц. В ней не было ничего вызывающего. Тонкая рука перелистывала страницу, локон от ветерка играл с ее шеей и плечом, губы беззвучно повторяли слова, а ресницы дрожали, как крылья бабочки, попавшей в луч.
Я остановился. Не потому, что узнал кого-то с прошлого или похожего — я её не знал никак. Не потому, что она была красива и притягательна — хотя она была. А потому, что в этом мгновении было что-то, словно спрятанное от меня самого, сокровенное. Слишком волшебное. Как будто кто-то вырезал этот кадр из приснившегося кино и вставил в моё утро, чтобы посмотреть, замечу ли я.
Незнакомка подняла глаза.
— Простите, — сказал я, — я Вас смущаю?
— Нет, — ответила она, — Вам, наверное, тоже нравится этот автор?
Это было глупо. Но собеседница улыбнулась — негромко, уголками губ, — и я почувствовал, как что-то внутри меня сдвинулось с места. Как будто в сердце открылась дверь, о которой я забыл.
— Это Уальд, — сказала она, показывая обложку. — «Веер леди Уиндермир».
— Я знаю, — сказал я. — «Тайна любви больше, чем тайна смерти»».
Она посмотрела на меня внимательнее.
— Вы тоже читали?
— Да. И играл в ней. 
— Мое Почтение
Разговор не клеился. Слова как будто ствжливо и с трудом скудно перебрасывались, как шарик пинг-понга. Я кивнул. Мне хотелось, чтобы этот разговор свернулся и... остался между нами, без зрителей.
— Я опаздываю, — сказал я, — но... можно я оставлю вам что-то на память?
Она удивилась. Слегка наклонила голову, как птица, которая слушает ветер.
— Что?
— Не автограф. Не фото. — Я подошёл ближе. — А необычное. Можно?
Она не отстранилась. Я взял её руку — осторожно, как берут что-то живое, что может исчезнуть. Её пальцы были прохладными, но под кожей чувствовалось тепло, которое не вязалось с утренней свежестью. Я поднёс её руку к губам и поцеловал. Не быстро, не формально. Я задержал губы на тыльной стороне ладони на мгновение дольше, чем позволяла вежливость, и почувствовал, как под кожей бьётся её пульс — часто, как у птицы.
"Она" выдохнула. Я услышал этот выдох так, будто он был моим собственным.
— Спасибо, — сказала она шёпотом.
Я отпустил её руку и пошёл. Не обернулся. Не потому, что не хотел — потому что боялся, что если обернусь, то останусь.

На площадке всё было по сценарию. Романтическая сцена: герой признаётся в любви женщине, которую знает всего три дня. Павильон, декорации, свет. Режиссёр что-то говорил про «искренность» и «нерв». Я кивал.
Но когда камера включилась, я увидел не партнёршу. Я увидел "Её" - тот нежный локон, чуть приоткрытые губы, линию плеч и шеи, сплетение лучика и ветра на ее щечке. Ту, с книги, с прохладными пальцами и пульсом, который бился под моими губами. Я не играл — я вспоминал. И слова, которые я должен был сказать, вдруг стали живыми.
— Я не знаю, как это назвать, — сказал я, глядя в глаза актрисе, но видя ту девушку. — Может, это просто свет. Может, это просто утро. Просто поцелуй. Но я не хочу, чтобы оно заканчивалось.
Режиссёр не кричал «стоп». Никто не двигался. Я чувствовал, как по спине идёт холодок — не от волнения, а от чего-то другого. От узнавания. Как будто я говорил не текст, а то, что давно хотел сказать.
Я добавил паузу. Долгую, не по сценарию. Взял руку возлюбленной по сюжету — не так, как было написано, а так, как взял бы Её руку. Поднёс к губам. Поцеловал. Медленно. И в этом поцелуе было всё: утренний свет, книга, фонтан, который никогда не работал, и дверь в груди, которая открылась и не закрывалась.
— Стоп, — сказал режиссёр тихо. — Это... это было не по сценарию.
— Знаю, — ответил я.
— Это было лучше.
Я пожал плечами. Внешне я оставался спокойным. Ни один мускул на моём лице не выдал того, что происходило внутри. Я умел. Я профессионал. Но где-то под кожей, в том месте, где обычно прячется усталость, теперь жило тепло.

Ночью я видел сон. "Она" стояла в том же дворике, но фонтан работал. Вода поднималась вверх и не падала — застывала в воздухе, как стеклянные струны. Она смотрела на меня и улыбалась.
— Ты оставил мне слишком много.
— Что?
— Поцелуй. Он не заканчивается.
Я проснулся с ощущением, что моя рука всё ещё держит её пальцы. Я посмотрел на ладонь — пусто. Но тепло осталось.

Я не искал её. Не спрашивал у администраторов, кто она, откуда, почему сидела в том дворике. Мне казалось, что если я узнаю, то разрушу что-то. Что-то хрупкое, что живёт только в незнании.
Но иногда, на съёмках, в паузах между дублями, я закрывал глаза и чувствовал: прохладу её пальцев, шорох страниц, вкус утра. И играл так, будто она смотрит. И мне казалось, что она действительно смотрит — откуда-то из зала, из темноты, из другого сна.
Однажды я снова шёл тем же переулком. Скамейка была пуста. Пошёл дальше — на студию, где снова должен был играть любовь. Но теперь я знал: это не игра. Это просто ещё один способ помнить. Наш поцелуй, растворённый в свете.