Слабое звено Глава 4

Ссылка на Главу 3: http://proza.ru/2026/09/21/700

4.  Жёлтый пакет, который Терентьеву передал Гончаренко, пролежал в ящике для неразобранной корреспонденции почти три недели. Не то чтобы Терентьев совсем забыл про него, но, не желая думать о работе или о чём-то, связанным с ней, он сознательно, чуть ли не принципиально забросил эту информацию на самую дальнюю периферию памяти.

Лишь придя в более-менее уравновешенное состояние после встречи с Генералом, он решил, что пора достать пакет и прочую макулатуру, в изобилии заполнявшую почтовый ящик, чтобы должным образом распорядиться присланными бумагами: отправить их в мусорную корзину.

Бросив взгляд на адрес отправителя, Терентьев, однако, увидел, что пакет пришёл от сына, и его охватила злая досада на себя, которая перешла в беспокойство, сродни тому, что возникает, когда получаешь неожиданное письмо или немотивированный звонок от близкого человека, с которым давно не общался.
Кирилл Олегович забрал пакет наверх в кабинет, осмотрел его, помял в ладонях, прикинул вес – больше двух килограммов, и наконец, вскрыл костяным канцелярским ножом.

В пакете находились несколько толстых журналов, и ещё один пакет поменьше. Журналы, издаваемые известным европейским фондом, он заказал Илье полгода назад с намерением пополнить свою библиотеку, но совсем забыл об этом, замотавшись в делах и погрязши в тщетных переживаниях. Тот факт, что Илья выполнил просьбу: не забыл, разыскал, заплатил и прислал, растрогал Терентьева и заставил его, уже не в первый раз, укорить себя за невнимательность к сыну.

Из пакета на стол выскользнул сложенный вдвое листок бумаги. Развернув его, Терентьев прочитал написанные от руки строчки:
«Привет, папа! Извини, что с опозданием: журналы оказались библиографической редкостью. Этим летом приехать, скорее всего, не получится, много дел. Может, ты сам заглянешь, посмотришь, как я живу? Кажется, мне нужен твой совет и, возможно, помощь. Надеюсь, что до встречи. Илья».

Ключевым в записке, и Кот это сразу отметил, было слово «помощь».

Терентьев открыл второй пакет и вынул оттуда несколько тонких журналов в ярких обложках. Это были свежие номера ежемесячного издания немецкого городка Игельдаль, в котором уже четыре года жил Илья. Из тех, что аккуратными стопочками лежат при входе в провинциальные ратуши, раздаются в гостиницах, а также преподносятся уважаемым гостям с дополнением в виде магнитиков с изображениями городских гербов или каких-нибудь местных достопримечательностей. Внимание Терентьева привлекло фото группы бодрых молодых мужчин на обложке одного из номеров, в центре которой Кирилл Олегович увидел своего сына. Его поза отражала готовность к движению, прямой взгляд излучал уверенность, при этом стильный пуловер не скрывал, а скорее подчёркивал, лёгкую и даже гармоничную полноту его фигуры.

– Живот желательно прятать, когда фотографируешься на обложку, – проворчал Кот, – хотя ладно, сейчас в моде пухлые ботаны.

Он опустил глаза на свой немодный спортивный живот под футболкой, втянул его, потом выпятил, опять втянул. Махнул рукой, и снова стал изучать обложку.
«Интересно, давно Илюша стал таким открытым и уверенным в себе? – думал он, невольно любуясь сыном. – Экий взгляд притягательный. Всё на месте и всего в меру: уверенность без наступательности, ирония без намёка на насмешку, приглашение, но ни следа назойливости.

Взгляд успешного менеджера местной «силиконовой долины». Научился уже. Наши-то парни из Сколкова поскромнее смотрят. Всё-таки, как мало я знаю своего сына. Судя по фото, всё на высоте, а ему, оказывается, помощь требуется… Ну что ж, тогда давай мы с тобой не будем прятаться друг от друга, сынок, а просто поговорим. Надеюсь, отец имеет право без предварительного уведомления позвонить родному отпрыску».

Кирилл Олегович отодвинул журналы и достал мобильник.
Илья ответил сразу, как будто ждал звонка отца. Терентьев, услышав знакомый голос с правильным выговором и аккуратными интонациями, почувствовал приятное щекотание в лопатках. Они с Ильёй не общались с конца декабря, да и в тот раз общение ограничилось обменом традиционными рождественскими и новогодними поздравлениями, поэтому разговор начался с общих тем: о погоде, о здоровье. Кирилл Олегович поблагодарил сына за журналы, извинился за задержку с ответом.

– В Европу не собираешься? – наконец, переходя к сути, осторожно спросил его Илья. – Если соберёшься, то хорошо бы пересечься. Я по тебе скучаю.
– Я тоже скучаю, сынок, – искренне ответил Терентьев, улыбнувшись случайной мысли о том, что Илья не первый, кто хочет, чтобы он поехал Европу. В самом деле, собраться, что ли?

 – Какая помощь тебе нужна? – спросил он.
– Думаю, твой аналитический опыт. Может быть, найти и оценить информацию. Не знаю ещё. Но у меня, кажется, возникли проблемы.
– По работе или по жизни? Подробнее можешь?
– При встрече, пап, – закруглённо ответил сын.
– Ну, обозначь хотя бы, – проявил настойчивость Терентьев.
– Угрозы стали поступать... нестандартные.
– В каком смысле нестандартные: по источнику или по содержанию?
– И по источнику, точнее по источникам, да и по сути.  Мне раньше тоже угрожали, я привык. Но эти носят, как тебе сказать, системный характер, что ли. Не хочу по телефону.

– Давно эти угрозы появились?
– С нового года. Три месяца уже продолжаются.
– Время не терпит, правильно я понял?
– Не знаю, пап. Хорошо бы до летних отпусков. Я вообще-то не настаиваю, но, если есть возможность, приезжай. Ты же не был.
 
– Хорошо… хорошо… Действительно пора посмотреть. – Терентьев, внутренне мобилизовался и теперь прикидывал сроки. – Так, беру неделю-полторы на завершение дел. Нужно ещё к Виктору Михайловичу Мельникову съездить, помнишь такого? Он тебя помнит. Ему шестьдесят лет исполнилось. Поздравить. И тогда буду собираться.
– Договорились. Не сильно я тебя напрягаю?

– Нормально. Если что-то срочное, не молчи, звони.
– Конечно, спасибо.
– Пока не за что. Что ж ты – компьютерщик, а, как при царях, записочки пишешь? Электронной почты, мессенджера нет?
– Иногда хочется руку потренировать, – ответил Илья.

Закончив разговор с сыном, Кирилл Олегович задумался:
«Илья просит о помощи. Никогда не просил. Похоже, что-то серьёзное, – в Терентьеве шевельнулся защитник. – Что же он не позвонил? Но ведь и ты не звонишь. Не принято у нас…»

«Не принято» было потому, что у Кирилла Олеговича имелась одна проблема в отношениях с сыном, долгое время не позволявшая им сблизиться. Со временем, проблема, вроде бы, потеряла актуальность: жизнь ушла вперёд, обиды истлели, старые противоречия потеряли остроту, однако образовавшаяся пустота заполнялась с большим трудом. Терентьев признавал, что в этом есть его вина, но и Илья не делал шагов навстречу. И вот сын проявил инициативу, обратившись за помощью. Может быть, появился шанс? Кирилл Олегович был давно готов. Ему не хватало сына – человека, чей взгляд на мир, несмотря на противоречия, был ему интересен; – того, в ком он узнавал себя, замечая, однако, и нечто такое, чего ему самому, Терентьеву, не доставало.

Предыстория 8 – Бунт
Два долгих года после гибели Светланы, вобравшие в себя мучительные раздумья о дальнейшем пути и завершившиеся преждевременным уходом на гражданку с последующим переездом в Москву, Терентьев называл своими «тёмными временами». От них в памяти сохранились лишь отдельные, как вспышки, эпизоды. Только сын Илюша всё время был рядом, оставаясь в центре отцовского внимания и сохраняя для него преемственность дней, недель и месяцев. После ухода матери Илья заперся в себе, выходя наружу лишь затем, чтобы поесть, отсидеть на уроках и торопливо уснуть, как только стемнеет. Терентьев, как мог, тормошил сына: занимался с ним карате, учил медитировать, подсовывал нужные книжки. Для него сын стал опорой, а в самые трудные времена – смыслом жизни. По сути, они врачевали друг друга, и Терентьев испытывал к сыну-школьнику благодарность, как к взрослому человеку.

Трудные времена редко бывают вечными. После переезда в Москву два последних класса Илья оканчивал – и не без успеха – в одной из элитных московских школ. Это позволило ему (не без хлопот отца) поступить в престижный московский вуз на факультет информационных технологий, который тогда был в большом почёте, о чём свидетельствовал огромный конкурс. Илья, дитя отдалённых гарнизонов, оказался в кругу детей непростых, а то и высокопоставленных, родителей, так же, как и сам Терентьев в годы курсантской молодости. Когда карьера Кирилла Олеговича пошла в гору, позволив обзавестись добротным загородным домом, его грела мысль о том, что Илюша со своей будущей семьёй сможет жить рядом: на участке было место для второго дома, и даже проект был готов. Однако жизнь распорядилась иначе.

Илья рос сдержанным, но не замкнутым молодым человеком. Терентьеву казалось, что сын не обладал особой харизмой, зато в нём чувствовалась внутренняя сила – она ощущалась с первых минут общения и опиралась на убеждения, которые он выпестовал и готов был защищать. При этом, как и отец, он страдал лёгкой сентиментальностью и, как отец же, старательно её скрывал.

 Илья не увлекался молодёжной культурой: хип-хоп и прочие «гарипоттеры» прошли мимо него. Разве что в какой-то период в его лексикон влезло модное тогда слово «матрица». Он с восторгом и жаром твердил, что реальность – подделка, настоящий порядок вещей тщательно запрятан, и не знать этого – значит обречь себя на вечное рабство.

А знать? — переспрашивал отец, с интересом вглядываясь в сына, который с молодецким напором стремился выстроить свою жизнь наперекор тому, что казалось ему навязанной реальностью. Пытаясь вернуть сына на бренную землю, Терентьев обратил его интерес к классике: «Былое и думы» Герцена – настольная книга бунтарской молодости самого Кирилла Олеговича – была с интересом прочитана и сыном. Восхитившись свободой мысли, Илья перешёл к диссидентской литературе советского периода, всё ещё популярной в столичных интеллигентских кругах.

И вот тут Терентьев отвлёкся, занявшись строительством собственной новой карьеры, так что, когда перед ним предстал сын-студент, тот показался Кириллу Олеговичу почти незнакомцем: нервным, неулыбчивым парнем с округлой бородкой, похожим на народовольца конца позапрошлого века. С первого курса Илья решил жить отдельно, снимая с друзьями квартиру в центре города, и отец теперь мог наблюдать за его взрослением лишь издалека.

Зимой 2011-го Москву и другие крупные города накрыла волна уличных протестов. Эйфория от ощущения свободы, накопившиеся раздражение и усталость от политических интриг вывели на площади тысячи активных горожан, перемешав в единой толпе либералов, коммунистов, националистов – тех, кто в обычной жизни на дух не переносил друг друга. Уличные акции быстро радикализировались, главным образом за счёт молодёжи – именно на неё: неопытную, дерзкую, не знавшую горечи поражений, сделали ставку вдохновители протестов. Илья активно участвовал в митингах, и поначалу всё происходившее вызывало у сына неподдельный восторг.

– Я ненавижу слово "стабильность", – восклицал он. – Это – гниль, рассадник бактерий. А с гнилью как борются? Её счищают, а затем дезинфицируют место.
Терентьев слушал сына со снисходительной благосклонностью, но пылкая риторика Ильи быстро сменилась иным настроем, и в разговорах зазвучали слова «преступный режим», «полицейское государство», а сам он сделался замкнутым и неразговорчивым.
– Ты хоть расскажи, что у вас там происходит, – не выдержал как-то отец. – Может, посоветую что-нибудь. Или сам приму участие.

Илья отвёл взгляд, и Терентьев не сразу понял: «они меня боятся». Он так и сказал сыну, а тот засмеялся:
– Нет, папа, я тебя не боюсь. Но у нас правило: за пределы круга информацию не выносить. Пойми – разрыв цепочки в одном месте может погубить всё дело.
– У нас – это у кого? — поинтересовался Терентьев. – И что за дело?
– У нас – это у неравнодушных людей, которые ценят свободу и не хотят жить в тоталитарном государстве.

– У которых хорошие лица?
– Ну да, – не почувствовав иронии, кивнул Илья. – А дело – провести честные выборы и передать власть новым людям. Не позволят – придётся брать власть в свои руки. А как иначе? Сколько можно терпеть ложь? Они даже не скрываются, смеются нам в лицо. Про суды я вообще молчу, ты сам всё знаешь.

Однажды, вернувшись с холодного декабрьского митинга, он бросил мимоходом:
– ОМОН сегодня жёстко работал. Дубинки в ход пустили, брали просто так: за смех, за жест, за неосторожное слово.
– Складно излагаешь, – заметил Кот, чувствуя, как в нём поднимается раздражение. – ОМОН у них жёстко работал – профессионально звучит. Ты теперь активист?
– Не нужно презрения, папа.

– Никакого презрения. Общественный активист – уважаемое занятие, хоть и небезопасное. Только вот общественников быстро прибирают к рукам профессионалы. А профессиональный активизм – это уже институт со своими задачами, иерархией, финансированием. Элемент «матрицы», говоря твоими словами.  А нас они используют, как мне сказал однажды один умный человек, листовки расклеивать, а вас ещё по улицам с плакатами бродить, ОМОН провоцировать, да ролики в интернет выкладывать. Видел я ваши жесты. Средний палец показывать ментам, это нормально? Смеяться над ними?

– Смеяться не запрещено. А если кто-то из моих друзей попадёт под дубинки ОМОНа, – не спущу.
– Полезешь в драку с профессионалом?
– Если нужно, сами станем профессионалами.
– А ничего, что в ОМОНе такие же парни, как ты? Если на него нападут, будешь защищать?
– Он сам выбрал свой путь.
– Он-то как раз не сам...
– Я вмешиваться не буду. Бог рассудит.
– Ну что ж…
– Всё, папа. Ты на их стороне. Жаль, я думал, ты не такой. Правильно говорят: человек раз надевший форму, никогда её не снимает, даже будучи штатским.
– Кто говорит? – спросил Кот.
Илья не ответил, и больше они этой темы не касались.

Зима прошла быстро, и с весенним теплом на улицы Москвы вернулись набравшие силы и опыт протестующие. 6 мая 2012 года в Москве планировалось мероприятие с гордым наименованием «Марш миллионов», которое должно было завершиться митингом на Болотной площади. Марш приурочили к инаугурации президента Путина, избранного на третий срок. Все согласования были получены, погода благоприятствовала приятной прогулке, и Кот не ожидал от помпезного события ничего неожиданного.
 Но после обеда раздался звонок от коллеги по институту:

– Слушай, ты смотришь, что происходит на Болотной? Протестующие устроили сидячую забастовку, отдубасили парня из ОМОНа. Сейчас сами получат по первое число. Твой там?
– Не знаю, – ответил Терентьев, включая телевизор, – вполне возможно.
– Мой – там, значит, и твой. Моего, похоже, загребли в автозак и везут то ли в УВД «Якиманка», то ли на Таганку, это всё, что он успел написать. Так что имей в виду: возможно, и твоего тоже. Если вечером не появятся, нужно что-то предпринимать. Или мы не отцы? Скажи-ка полное имя твоего сына.

– Илья Кириллович Терентьев.
–  ОК. Буду про своего выяснять, спрошу и про твоего. Прозондирую по своим каналам, а то судьбу парням одним махом испортят.
Илья появился вечером, написав единственное слово: «Отпустили». Утром Терентьев позвонил сыну. Голос у Ильи был напряженный, на вопросы отца он не отвечал, лишь спросил:
– Ты насчёт меня говорил с кем-нибудь?
– По телефону эти вопросы не обсуждаю, – ответил Кирилл Олегович. –  Приезжай, поговорим.
– Нет.
– Тогда приходи в нашу кофейню в Столешниковом. Расскажешь свою историю, а я – свою. Полгода не виделись, живём в одном городе.
И добавил тоном, не предполагавшим отказа:
– Давай через час. Жду.

Илья явился в полупустое кафе минуту в минуту, боком присел за столик и ничего себе не заказал.
– Я за тебя не ходатайствовал, – ответил Терентьев на единственный вопрос, интересовавший сына, – просто на всякий случай передал твою фамилию знакомому.
– Понятно. Кто тебя просил? Ты меня выставил полной сволочью.
– Объясни.

– Меня выпустили чуть ли не первым, а остальные сидели ещё несколько часов, не зная, что с ними будет. Я отказался выходить, но меня буквально вытолкнули. То есть сначала силой затолкнули в автозак и привезли в УВД, а потом силой вышвырнули оттуда, как будто я не человек, а манекен, с которым можно делать всё, что угодно. А мои друзья, оставшиеся там, видели это: Людка, Костец, Серыч, другие ребята, за которых я отвечаю. Вот в какую ситуацию ты меня поставил.

– Да, господи, выпустили вас, и слава богу, – с досадой ответил Терентьев. – Никто не думал тебя подставлять. Скажи это своим друзьям и не плачь. Или вы там не доверяете друг другу? И не надо сверкать глазами. Людка твоя наверняка воспользуется тем, что пару часов посидела в милиции. Уже подняла волну в интернете: «Франция на баррикадах», все дела. Она-то запишет это себе в актив, а вот ты – вряд ли.

– Не ожидал от тебя, – медленно, почти без интонации произнёс Илья. –Они всё равно ответят за провокации и насилие, а с тобой делиться я больше не буду. И ты не вмешивайся в мои дела.

– Договорились.
– В УВД нам всем выдали повестки в военкомат.
– Ну, сходи, в чём проблема, – усмехнулся Кот. – У тебя отсрочка. Или ты хочешь, чтобы я походатайствовал?

Справлюсь, – сквозь зубы процедил Илья, и Терентьеву показалось, что сын его сейчас съест.
Ладно, – примирительно сказал Кирилл Олегович, пытаясь разрядить обстановку, – ты мне лучше скажи: вот вы кричите: «Мы здесь власть». Ну получите вы власть, что будете с ней делать? Чем будете отличаться от нынешней? Стратегия, план какой-нибудь есть?

Илья нервно засмеялся:
– Да что бы ни делали, хуже не будет. Если не забрать у них власть, с помощью честных выборов или силой, мы придём к фашизму. Недостаточно?
– Политика – это люди. У людей спросили? Что вы им предложите?
– Я так и думал. Сейчас ты скажешь, что при нынешнем режиме народ стал лучше жить. Извини, в Германии в 30-е годы люди тоже стали лучше жить. И что? К чему это привело?

У Кота похолодела спина.
– Да, – глухим голосом произнёс он, – вижу, ты стал профессионалом, дружок. Я тебя недооценивал. Надо же, не дождался от меня нужных слов, сам произнёс их за меня, чтобы потом высказать эту заготовленную дрянь.
Илья смотрел в сторону и тяжело дышал.

– У меня есть, что тебе ответить…
– Не надо! – Илья вскочил, инстинктивно выставив ладони. – Ты умный, найдёшь аргумент, но больше не надо. Чтобы у нас с тобой не оставалось недомолвок, ты занял сторону тех, с кем я считаю нужным бороться. Надеюсь, мы не столкнёмся лично. Мы же родные, – он нехорошо усмехнулся, – нам надо беречь друг друга.

– Ты прав, сынок, – в тон ему ответил Терентьев. – Я боялся, что ты – барабан, но теперь вижу, что ты метишь в барабанщики. Не порви только инструмент, это не прощается, чтоб потом не жаловаться на «политические репрессии».
И добавил с досадой: – Пора умнеть. Помощь потребуется – звони.

Илья кивнул, отвёл взгляд, странно усмехнулся и, не прощаясь, вышел из кафе.
В тот вечер Терентьев в первый раз посмотрел на сына другими глазами. На знакомое лицо с его – терентьевским – прямым носом и мягко очерченным подбородком от матери, посмотрел глазами человека, озабоченного уловить отличия от того сына, что он знал раньше. Отметил настороженный прищур, полуулыбку на губах – словно прозрачную стену, воздвигнутую между ним и миром.

После весенних столкновений на Болотной уличное протестное движение в Москве стало затухать: общество устало и разочаровалось, предпочтя летние развлечения и заботы, а протест полностью перешёл в руки профессионалов. Илья, видимо, не нашёл себе место в формируемых оппозиционных структурах. Окончив в Москве бакалавриат, он уехал в Германию поступать в магистратуру – путь, уже проторённый его московским окружением. С Терентьевым не советовался, по существу, поставив отца перед фактом. На вопрос:

– А как же борьба с режимом? – равнодушно ответил:
– Бесполезно тащить из болота тех, кому там нравится.
– Ну-ну, – покачал головой Терентьев. Хотел было ещё слегка поддеть сына, но передумал.

Илья уехал, и страсти постепенно улеглись. Отец и сын регулярно созванивались, раз в год Илья приезжал на побывку как посланец иной реальности. Он плёл кружево европейских будней с почти детским упоением, но стоило разговору коснуться России – немел, и лицо его становилось безучастным, точно он никогда не знал этой земли, а его отец обитал на острове, затерянном в океане. Терентьев смотрел на сына спокойно, отстранённо. Сын стал для него чем-то вроде инопланетянина – любопытным объектом наблюдения, не более того, и Кот ничего не мог с этим поделать.

Время постепенно ускорялось, перемалывая дни и месяцы, как зерно в жерновах. В Киеве произошло ровно то, чего, вероятно, избежала Москва в годы бурной политической активности сына. Крым стал российским, в Донбассе пролилась кровь, и Терентьев явственно ощутил глухой гул от столкновения цивилизационных тектонических плит, грозившего обернуться землетрясением.

Сквозь расстояния и помехи он прислушивался к сыну. Ему казалось, что Илья начинает осознавать сложность и опасность новой реальности, возможно, вспоминает и о том, что сам он – осколок огромной земли под названием Россия. И Кирилл Олегович решил, что пора оставить политические противоречия в прошлом.

Когда Илья в очередной раз прилетел в Москву, они вместе традиционно отправились на кладбище, где за двенадцать лет, пролетевшие с гибели Светланы, подросла берёзка, которую Терентьев высадил у дорожки, ведущей к её могиле. На противоположной стороне аллеи вырос город новых захоронений, откуда на них смотрели лица людей, совсем недавно ходивших по московским улицам; лица, которых не замечаешь в сутолоке будней, но в которые начинаешь внимательно вглядываться здесь, на кладбище, и эти люди, глядящие на тебя с чёрных памятников, странным образом становятся ближе и роднее, чем многие из тех, с кем привычно здороваешься, выходя утром из подъезда. 

Вернувшись домой, Терентьев с Ильёй помянули Свету и, выпив, разговорились, как давно не разговаривали: откровенно и пылко. Не обошлось и без политики.
– Я вчера оказался в компании известного оппозиционера, чьё имя сейчас на слуху, – рассказывал Терентьев, – выпили, закусили, и он пожаловался на тяжёлую жизнь. В самом деле, выбираешь Россию с Крымом – отрезаешь себя от Запада, а это финансирование, убежище, перспектива, комфорт. Выбираешь Россию без Крыма – отрезаешь себя от России, потому что невозможно же в самом деле представить, чтобы россияне вдруг согласились отдать Крым.

– А кто это был? – спросил Илья. – Что за оппозиционер?
– Не могу назвать имя, прости. Но они оказались в политическом тупике. Можно только посочувствовать. Определяться всё равно придётся и уже скоро.
– Это ты на меня намекаешь? – усмехнулся Илья. – Предлагаешь на каждом углу орать «Крым наш!»?
– Ну чего ты на рожон лезешь, – строго и с укором произнёс Терентьев. – Ты слышал, чтобы я орал? Но ясно же, что Крым есть и будет российским – это исторически неизбежно и справедливо. Они тоже всё понимают, а вслух сказать не могут. Вот где драма, а для кого-то и трагедия, – Кот усмехнулся, – не Шекспир, конечно, но всё же.
Илья молчал. Он сидел, сосредоточенно помешивая чай в чашке.

– Не звени ложкой, – попросил его Терентьев.
Илья отодвинулся от стола.
– Прости, – Кирилл Олегович сделал примирительный жест, – закончу мысль: те, кто ратует за Россию без Крыма – по убеждению или по расчёту – не могут не прийти к мысли о том, что Крым у России нужно отобрать. И тогда проблема уйдёт сама собой. Так что они поддержат не только санкции, но и войну с Россией.  Вот так, мой друг.
– Зачем ты мне это говоришь? – спросил Илья, передёрнув плечами.
– Это нужно знать, – просто ответил Терентьев.
Он посмотрел на помрачневшего сына и смягчившись добавил:
– В этом треснувшем мире мы с тобой должны быть вместе, Илюша. Вот, что самое главное. Спасибо, что выслушал.

Терентьев налил в рюмку коньяк и залпом выпил. Илья скептически посмотрел на отца и спросил:
– Со мной больше не пьёшь, что ли?
– Наливай, – махнул рукой Кот – за дружбу и взаимопонимание.

*  *  *
У Кирилла Олеговича возникла острая потребность поговорить с Ириной, которая многое знала про Илью и, вполне вероятно, вела с ним переписку. Терентьев никогда не обсуждал с ней свои отношения с сыном. Она не спрашивала, но, судя по всему, переживала, хотя старалась не подавать виду.

– Что-нибудь с Илюшей? – сразу спросила Ирина, когда Кирилл Олегович, не сказав ещё ни слова, положил перед ней журналы городка Игельдаль. Сражённый женской интуицией и проницательностью, Терентьев как на духу пересказал ей свой разговор с сыном.

– Конечно, нужно помочь, – решительно заявила Ирина, выслушав рассказ, – чем я могу быть полезна? Скажи!
– Вы переписываетесь? – спросил Кирилл Олегович.
– Сейчас нет. Поздравляем друг друга с праздниками. Но это не потому, что не хочу. Я бы писала, но мне как-то неловко. Он вообще знает про нас?
– Я не говорил ему, что мы вместе. Догадывается, наверное. А, может, и нет. Пора ему сообщить, как думаешь?

– Конечно. Тогда всё встанет на свои места. Ему будет легче, и тебе, да и мне тоже. – Ирина потянулась к Терентьеву, чтобы погладить его по волосам.
– Да, нужно налаживать отношения, – согласился Кирилл Олегович, перехватывая её руку и гладя тонкие пальцы.
– По-моему, ты с ним слишком строг, – улыбаясь произнесла Ирина, присев на край кресла. – Я помню его мальчишкой: он казался сложнее и интереснее других. Иногда я жалела, что он ещё маленький, хотя всё равно с ним было приятно разговаривать. С умным человеком ведь всегда интересно поговорить независимо от возраста. Так что у тебя замечательный сын, гордись им и не обижай его.

– А кто его обижает? – задиристо спросил Терентьев. – Ты сына от отца не защищай, пожалуйста.
– Буду защищать, – также задиристо ответила Ирина, – у нас с ним разница всего три года. Мы друзья были. А ты был большой и таскал его за уши.
– Когда это я таскал его за уши?
– Помню-помню. Ты взял его за ухо и отвёл в угол.
– Один раз! Один раз, и тот за дело. Он матери нагрубил. А ты откуда знаешь? Он пожаловался или подглядывала?
– Не важно. Не очень-то ты и скрывал.
– Вот как! – воскликнул Терентьев. – Что ещё можешь сказать по существу вопроса? Выкладывай уж сразу всё.
– Хорошо. Твой сын очень добрый и справедливый человек. Даже, может быть, слишком. Знай это. Всё остальное – не важно. Прости, если я говорю слишком прямо или вмешиваюсь в твои семейные дела. Но ведь Илья – мой друг.
– Ладно, – устало, но удовлетворённо произнёс Терентьев, – с тобой всё ясно. А с Ильёй разберёмся.

После разговора с Ириной Терентьеву показалось, будто под неустойчивую семейную дихотомическую конструкцию «отец-сын» подставили подпорку. Илья связывал Терентьева с прошлым, но он практически отсутствовал в настоящем, а Ирина, наоборот, существуя в настоящем, почти не имела связи с прошлым Кирилла Олеговича. Теперь, кажется, появлялся шанс соединить эти части, и тогда конструкция его личной и семейной жизни впервые за многие годы обрела бы устойчивость. Три точки опоры – это тренога. Уже неплохо, а в перспективе может появиться и четвёртая точка опоры: их общие дети.

Вдохновлённый энергичным спором с Ириной и последующими приятными мыслями, Кирилл Олегович поднялся в кабинет, присел к компьютеру и стал читать без разбора новости про информационные технологии, компьютерные игры и городок Игельдаль.
Минут через двадцать открылась дверь, и в кабинет вошла Ирина, впустив позади себя солнечный луч, графично обрисовавший силуэт её фигуры.

– Готовишься? – с любопытством заглянув в монитор, спросила она.
– Ну, типа, – буркнул Терентьев, кинув на неё заинтересованный взгляд.
– Не буду мешать, – сказала Ирина, – я поехала.
– Оставайся сегодня, – предложил Кот.
– Я завтра приеду, – ответила она, – организую Лизочку и приеду.
– Приезжайте вместе с Лизой.
– Ей же в школу.
– Ну и что? – Терентьев выключил компьютер и поднялся из-за стола, – Георгич отвезёт. А в выходные в аквапарк съездим. Приезжайте вместе и живите здесь. Хочешь?
– Хочу, – ответила Ирина, не скрыв улыбки, – только нужно всё продумать… Ты когда к Мельникову едешь?
– Да теперь уж чем быстрее, тем лучше.
– Вот и хорошо. Делай свои дела, а я пока подумаю. Может быть, лучше после окончания учебного года, два месяца всего осталось. Будь моя воля, я не покидала бы тебя ни на минуту.

Ирина поцеловала Терентьева, он обнял её, и они вместе спустились вниз. Выходя из дома, она оглянулась, и Кирилл Олегович привычно поймал её взгляд… Это был новый взгляд – хозяйки большого дома.
«Что ж, – подумал Кирилл Олегович, оставшись один, – стало быть, и впрямь пора отставить дела государственные и перейти, как писал граф Толстой, к делам семейным, благо они в весьма и весьма запущенном состоянии. Заняться сыном, а потом и своей семьёй…»

Он, открыл гардероб и достал оттуда мятое спортивное трико. Осмотрев критически, встряхнул его пару раз и решительно открыл дверь в спортивный зал. В Терентьеве окончательно проснулся защитник.

продолжение следует