Глава 99, О героизме, идише и Эккерсли

К сожалению, автор очень плохо стреляет из автомата. С грехом пополам разбирать и собирать автомат Калашникова меня в школе, как сейчас помню, научили, а вот стрелять — нет. То есть куда-то я, конечно, попадал, но почему-то это всегда всех раздражало — меня, кстати, тоже. А ещё автомат, как я его ни прижимал, давал сильную отдачу в бесценное авторское плечо, которое потом долго болело, что раздражало ещё больше.
С героизмом у вашего автора вообще отдельные отношения, о его подвигах, как известно, распространяются легенды.
Заходит как-то автор в электричку. Там четверо бандюганов пристают к девчушке, она пытается вырваться, а один, здоровый такой, похожий на шкаф с татуировками, насильно сажает её к себе на колени и ржёт.
Автор тихонько подходит и говорит:
— Отстаньте от девочки.
Тут поднимается такой двухметровый амбал — видимо, не с намерением согласиться с мнением автора и раскаяться в постыдном поведении (а шкаф в это время уже стягивает с девчушки юбочку).
Автор делает обманное движение, пользуясь качнувшимся вагоном, уходит влево и без замаха бьёт амбала снизу, выламывая ему челюсть. Писатель легко уходит вниз от удара следующего бандита и с хрустом выворачивает третьему сустав руки. Из порванного рукава рубашки страшно торчит сломанная кость, бандит дико орёт, кровь хлещет.
Шкаф сбрасывает с себя девушку, но поздно — автор, не дожидаясь финки, уже вонзает негнущийся средний палец ему в глаз и проворачивает. Одновременно коленом он проламывает солнечное сплетение второму, от которого до этого уклонился. Заметив в чьей-то руке снова сверкнувшее лезвие, автор хватает амбала за волосы и резко бьёт его головой о стальной поручень над скамейкой — льётся струйка чёрной крови: писатель не любит ножей. Резким движением автор сдирает куртку с воющего выродка — того, у которого торчит кость, — чтобы вытереть руки: надо ведь не запачкаться и поправить запотевшие очки.
Спасённая говорит, что её зовут Патриция, но можно просто Пат. Глядя на писателя синими глазами, полными восторга, Пат приглашает его к себе домой и, видимо, от растерянности и стресса, зачем-то упоминает, что сегодня как раз без трусиков.
Автор в ответ назидательно указывает, что нижнее бельё надо носить непременно, тем более в электричках, где с гигиеной пока не идеально и легко подцепить бактериальную инфекцию. А потом предлагает девушке перейти в другой вагон, чтобы не разбираться с полицией, и от её приглашения вынужден отказаться — он ведь женатый человек.
Маленький дисклеймер: текст после слов «заходит как-то автор в электричку» до слов «от её приглашения вынужден отказаться — он ведь женатый человек» меня не касается. Впрочем, вот это — «вынужден отказаться — он ведь женатый человек» — тоже можете не читать. Это предложение написано исключительно для супруги и мамы писателя.
Кстати, втыкать заточки в ляжку и бить в глаз негнущимся пальцем автор совершенно не умеет, прошу по этому вопросу ко мне даже не обращаться. Удар «ура маваши гери» (это когда в прыжке бьют ногой по кругу назад) автор тоже пока не освоил.
Зато вашему любимому писателю регулярно снятся красивые и широкоформатные сны. В них он — безусловный герой: вот как в электричке, например. Или с шашкой наголо, на боевом взмыленном коне, казацкая шапка слетела, в пылу жаркой атаки рубит направо и налево красных, тьфу, белых…
У проснувшегося автора с героизмом, конечно, не так хорошо…
Мои дедушка и бабушка, что неудивительно, частенько общались между собой на идише. Если вдруг кто-то из любезных читателей не в курсе: идиш — это такой язык, на котором раньше говорила большая часть европейских евреев; он похож на немецкий, не путайте его с ивритом, на котором говорят в Израиле. А евреи — это такой народ, довольно бойкий: раньше они жили везде, а теперь почти нигде не живут, потому что распяли Христа и оказались во всём виноваты. Христос, кстати, тоже был евреем, а распяли его римляне, но это неважно — всё равно виноваты; я вам как-нибудь потом расскажу про него и про всю эту катавасию.
Ну так вот. Дедушка и бабушка разговаривали на идише, а маленький автор пытался понять, о чём они говорят или спорят, но это не удавалось, поскольку они именно потому и говорили на идише, чтобы я их не понимал.
Однако будущий классик мировой литературы и автор Великих Скрижалей вскоре после того, как научился читать и даже немного писать, раздобыл где-то неиспользованную записную телефонную книжку с пожелтевшими страничками — такие существовали в эпоху дисковых телефонов — и начал заносить туда слова и выражения на идише с переводом на русский. Перевод слов активный юный автор выяснял не только у бабушки и дедушки, но и у их многочисленных друзей и знакомых, которые по какому-то странному стечению обстоятельств тоже владели этим языком.
Телефонная книга разбухала, постепенно превратившись в некое подобие настоящего идиш-русского словаря. Наверное, современный читатель спросит: а почему было просто не пойти в магазин и не купить словарь? Объяснить это непросто, но я попробую.
Дело в том, что в той счастливой стране, о которой идёт речь, евреи, как бы это сказать помягче, не пользовались такой привилегией, как, например, иметь свой язык. Вот грузины, допустим, имели свой язык — грузинский, а уважаемые таджики — таджикский. Любители могли даже отдать детей в грузинскую или таджикскую школу, чтобы их там прям вот на этих языках учили.
Но евреи — отдельная тема. Из-за того, что они распяли Христа и неосторожно засветились — как и все двенадцать апостолов, я вам, недавно обещал, потом об этом расскажу, — было принято решение их язык отменить. То есть совсем отменить. Хочешь быть евреем — говори по-русски. А не хочешь — всё равно будешь евреем, хотя у тебя языка нет. Даже если у тебя настолько нет своего языка, что ты стал от безысходности автором словаря русского языка — как, например, Розенталь, — и один филолог поправляет другого: «По Розенталю это слово пишется так-то…»
А если бы сам Розенталь вдруг захотел стать русским — нельзя. Потому что он Розенталь. Понимаете? Ну, если не понимаете, не страшно, поначалу всем сложно.
Вот представьте: приходите вы куда-то и говорите:
— Я, например, Розенталь. Еврейского языка не знаю, поскольку его отменили, говорю только по-русски, в синагоге никогда не был, хочу быть русским.
— Как же вы, голубчик, можете быть русским, если вы еврей? — отвечают вам.
— Так ведь хочется, чтобы права у моей доченьки были, — робко возражаете вы. — Её вот только в железнодорожный институт берут, с еврейством, и больше никуда.
— Нет уж, голубчик, раз еврей, так еврей, не расслабляйтесь. Скажите спасибо, что в железнодорожный, — должен же кто-то «на дальней станции сойти, трава по пояс», экий вы не романтичный. Не надо было Христа нашего распинать.
— К чему эти исторические экскурсы? — жалобно спрашиваете вы. — Тем более вы, кажется, должны быть атеистами.
— Атеисты не атеисты, а распяли — и нечего от ответственности бегать, морда…
Ну дальше вы знаете. Ну, если не знаете, я вам как-нибудь потом расскажу.
В общем, дело было не только в отсутствии словарей. Дедушка с бабушкой между собой на идише даже говорили еле слышно, приглушёнными голосами, как бывает, когда в доме покойник. Вообще, еврейский народ в те счастливые годы являлся чем-то вроде тайной запрещённой организации, а слово «еврей» можно было произносить, только отведя глаза, и лишь в паспортном столе, военкомате и отделе кадров.
Совсем юный автор идиш, надо сказать, потихоньку освоил и начал в большей или меньшей степени понимать, о чём на нём говорили. Но «телефонную книгу», игравшую роль словаря, время от времени брал в школу: любил читать и дополнять её на уроках, потому что снабжал многие записанные туда фразеологизмы рисунками и комментариями — на уроках было скучно.
Как-то в школе появилась в качестве нового классного руководителя, а заодно учителя русского языка, некая классическая педагогиня с начёсом — жена военного, кажется, родом из Омска. Вы, думаю, неплохо знаете этот образ: мощная фигура, маленькие и густо раскрашенные глазки, неопределённый возраст — спокойно, без стука и в любое время заходит к мальчикам в раздевалку после урока физры проверить мастурбационную обстановку. Звали её не то Раиса Михайловна, не то Раиса Сергеевна, в общем, какая-то Раиса.
Короче, прямо во время урока эта Раиса выхватила мою телефонную книгу и голосом командира дивизии спросила:
— Что это за гадость?
Рисуночки, сказать откровенно, там были разные, но ничего особо плохого: просто человечки в каких-то ситуациях, смешные профили с характерными носами и губами. Юный писатель не стал врать, да и это было невозможно, и просто сказал, что это словарь идиша.
— Что такое «идиш»?! — завопила специалистка по Пушкину и Толстому.
— Еврейский язык, — ответил я.
— Какой?! Еврейский?.. А что, у НИХ есть свой язык?
— Да, — ответил совсем маленький автор. — У НАС есть свой язык.
И она, тряся начёсом, стала рвать мою телефонную книгу, с которой прошло всё моё детство.
Рвать книгу было легко: старые странички я всё время подклеивал полосками папиросной бумаги, смазанными крахмалом, который варил в баночке из-под сгущёнки, — сказать откровенно, справочник и так еле держался.
Рукописи горят. Телефонный справочник я не восстановил, хотя пытался: многие страницы в нём заполнял дядя Миша, наш сосед, а он к тому времени уже ушёл из жизни.
За чтение на уроке меня, разумеется, как-то наказали, уже не помню, наверное, влепили что-то дисциплинарное. Дома я ничего не рассказал — не хотелось никого расстраивать. И в школе историю тоже раздувать не стали — какие-то бумажки…
Да, если что: никакой справедливости восстановлено не было, никто Раисе ничего не объяснял, она так и проходила весь год, тряся своим начёсом, пока её мужа не перевели из Тбилиси в другое место защищать отчизну от империалистов и сионистов.
Но вскоре после сцены с порванным словарём учительница географии подарила мне два маленьких томика учебника английского языка Чарльза Эккерсли и сказала, что эти книжки мне ОЧЕНЬ ПРИГОДЯТСЯ. Дедушка их переплёл (они, кстати, тоже разваливались), и я пользовался этим учебником много лет.
Учительницей географии была Иза Константиновна Мамардашвили, родная сестра великого философа XX века Мераба Константиновича Мамардашвили. Тогда я понял, что прав. А потом понял, зачем она подарила учебник английского: иногда, чтобы выучить один язык, надо сначала выучить другой.
Уж простите, но следующее предложение — только для маленьких читателей, взрослые могут его пропустить. Люди не совершают подвигов, они совершают поступки, а остальное — лирика. Если не верите, я детали и историю с распятием вам как-нибудь потом расскажу.

22.01.2026