Грешница

Утро.Самое прекрасное время. Когда ещё до восхода солнца слышишь прекрасный и разнообразный щебет птиц, встречающих новый день. Уходят ночные тени. Мир погружается в буйство красок. Каждый день лицо земли обновляется под рукою творчества Великого Художника. Вот первый лучик света, проникающий через стёкла окон, играющий золотом, пробегает по интерьеру и тихо крадучись по подушке, касается её лица. Лица, несущего печать красоты и совершенства. Тепло солнечного луча коснувшись нежной кожи, заставив её открыть глаза. Новый день для разных людей начинается по-разному. Кто-то радуется новому дню, так как у него есть надежда, что новый день принесёт радостные моменты бытия. Представьте молодожёнов, просыпающихся в объятиях друг друга. Два мира слились в один. И это приносит гармонию сердец. Но не для неё...

Одиночество бытия. Отверженность ещё вчера близким человеком. А сегодня тем, кто не хочет разделить с ней ни трудности дня, ни радости ночи. Она не может подарить ему ребёнка. Общество, в котором она живёт, пропитано религиозными законами. Бездетность ставит на тебе клеймо греха. Господи, сколько раз она взывала к небесам о милости... При воспоминании этих молитв слёзы заливали её красивое лицо, и вздох беспомощности вырывался из груди. За что, Господи! Любовь превратилась в мучение.

А ведь когда-то он был другим. Когда-то его глаза светились теплом при её появлении. Когда-то его руки находили её руки в толпе, и это прикосновение говорило больше, чем любые слова. Она помнила тот день, когда он назвал её своей. Помнила, как мир вокруг затих, уступая место чему-то большему, чему-то святому. Тогда ей казалось, что нет силы, способной разрушить это единство. Тогда она верила, что он — та скала, о которую разобьются любые волны житейских невзгод.

Но скала дрогнула. И не под натиском бури, не под ударом судьбы. Она дрогнула под тяжестью чужих взглядов и пересудов. Под гнётом того самого закона, который должен был защищать, но вместо этого обвинил. И он — тот, кто должен был стать её опорой, её заступником, её стеной — не встал. Не заслонил. Не сказал того единственного слова, которое могло бы спасти.

Он выбрал. И выбрал не её.

Когда старейшины общины вынесли свой приговор, когда лица соседей отвернулись, а шёпот за спиной стал громче молитв, она искала его взгляд. Искала хоть искру прежней любви, хоть тень сострадания. Но нашла лишь холодную отстранённость. Он смотрел сквозь неё, как смотрят на что-то нечистое, чего боятся коснуться. Религиозное рвение, вспыхнувшее в нём, оказалось сильнее клятв, данных у алтаря. Сильнее объятий. Сильнее всего того, что было между ними.

— Так угодно Богу, — сказал он тихо, и эти слова упали между ними, как камень в воду, разорвав последнюю нить, что ещё связывала их сердца.

Она не кричала. Не умоляла. Просто смотрела, как человек, которого она любила больше жизни, медленно превращается в чужого. В того, кто готов принести её в жертву собственному благочестию. В того, кто предал, прикрываясь именем Господа.

Слёзы высохли. Осталась пустота. Гулкая, звенящая пустота в груди. И тишина, в которой больше не звучал его голос.

Она осталась одна. Одна со своей болью, со своим позором, со своей любовью, которая не умерла, но стала отравой. Одна в доме, где каждый уголок помнил его шаги. Одна в постели, где ещё хранился запах его тела. Одна в мире, который отвернулся от неё так же легко, как отвернулся он.

Солнечный луч всё ещё касался её лица. Всё ещё играл золотом на подушке. Но теперь его тепло не согревало. Оно лишь напоминало о том, что жизнь продолжается. Что утро наступает вновь. Что птицы поют, не зная о её горе. И что никто, никто не замечает, как рушится мир одной маленькой женщины, оставленной всеми.

Оставленной тем, кто клялся любить. До конца. В радости и в горе. В болезни и в здравии.

Она закрыла глаза. Не для того, чтобы уснуть. А для того, чтобы не видеть этот день. Этот новый день, который не принёс ей ничего, кроме памяти о том, что она потеряла. И о том, кто её потерял. По собственной воле. Во имя веры, которая оказалась сильнее любви.

Но и это было ещё не всё. Самое горькое ждало её впереди.

Те, кого она называла подругами. Те, с кем делила девичьи секреты, с кем смеялась до слёз, с кем плела венки и мечтала о будущем. Девчата, выросшие с ней на одной улице, знавшие её с пелёнок. Они тоже отвернулись. Тихо. Без объяснений. Без прощания. Просто в один день их взгляды стали чужими, а улыбки — натянутыми. А потом исчезли и они.

Сначала она не поверила. Думала — недоразумение, думала — временно. Пришла к одной — та отвела глаза, пробормотала что-то про дела и закрыла дверь. Пришла к другой — та встретила её на пороге с каменным лицом и словами, которые обожгли сильнее огня:

— Прости. Но теперь нам лучше не общаться. Ты ведь понимаешь.

Она не понимала. Как можно понять предательство тех, кто клялся в вечной дружбе? Как можно понять, почему вчерашние сёстры сегодня смотрят на тебя, как на прокажённую?

А потом пошли слухи. Шёпот за спиной. Взгляды, которыми её провожали, когда она осмеливалась выйти на улицу. Ровесники — те, с кем она росла, с кем училась, — теперь смотрели с презрением или с жалостью, что было ещё хуже. Взрослые — те, кто знали её мать, отворачивались, будто видели перед собой не живого человека, а воплощение греха.

— Бог наказал её, — говорили одни.

— Сама виновата, — вторили другие.

— Такой дом — пустой дом. Не благословлённый.

Эти слова, брошенные в спину, были острыми, как ножи. Они вонзались в самое сердце, оставляя раны, которые не заживали. Она перестала выходить на улицу днём. Перестала ходить по тем местам, где когда-то была счастлива. Перестала смотреть в глаза людям, потому что в каждом взгляде читала приговор.

Она стала тенью. Тенью самой себя. Тенью той женщины, которой когда-то была.

Вечера стали её единственным убежищем. Когда солнце садилось и мир за окном затихал, она оставалась одна со своей болью. И тогда приходили слёзы. Тихие, горькие, бесконечные. Они текли по её красивому лицу, и она не вытирала их. Пусть текут. Пусть выплачется душа, если это вообще возможно.

И она молилась. Молилась так, как не молилась никогда прежде. Стояла на коленях, и слова шли из самого сердца — не заученные, не книжные, а живые, рвущиеся наружу, как кровь из раны.

— Господи... — шептала она, и голос её дрожал. — Господи, за что? За что ты так со мной? Я ведь не просила многого. Я просила лишь любить и быть любимой. Я просила лишь быть нужной. Почему ты отнял у меня всё? Почему ты сделал так, что никто не принимает меня? Почему я должна быть одна?

Ответа не было. Только тишина.  Только лампада, мерцающая в углу, как единственный огонёк в её угасающей жизни.

— Почему, Господи? — повторяла она снова и снова, и слёзы капали на пол, на её руки, на холодный камень одиночества, который стал её единственным спутником. — Почему ты дал мне сердце, способное любить, и отнял всех, кого я любила? Почему ты позволил им отвернуться от меня? Почему ты позволил ему... ему...

Имя мужа застревало в горле. Она не могла произнести его. Не могла вспоминать того, кто был её половиной, а стал её палачом. Того, кто должен был защищать, а стал первым, кто бросил камень.

— Почему ты позволил ему предать меня? — вырвалось наконец. — Почему ты позволил ему выбрать веру вместо любви? Почему ты не вразумил его? Почему не остановил?

Но небеса молчали. И это молчание было страшнее любых слов.

Одиночество выжигало её изнутри. Медленно. Беспощадно. Как огонь, пожирающий сухую траву. Оно лишало её сил, лишало надежды, лишало желания жить. Каждый вечер она ложилась в пустую постель и чувствовала, как тьма смыкается вокруг неё. И каждое утро вставала с одной мыслью: как пережить ещё один день?

Она стала бояться людей. Боялась их взглядов, их шёпота, их осуждения. Боялась выходить из дома, потому что там, за дверью, был мир, который её не хотел. Мир, который вычеркнул её из своей книги жизни. Мир, в котором для неё не осталось места.

А вечерами... вечерами она плакала. Всегда. Неизменно. Как будто слёзы стали частью её дыхания, её существования. Она плакала о своей разбитой любви. О преданной дружбе. О потерянном будущем. О детях, которых никогда не будет. О тепле, которого больше не будет. О себе — той, которой больше не будет.

И в эти минуты, когда слёзы иссякали, а сил не оставалось даже на то, чтобы дышать, она снова обращала взор к небу. Не с надеждой — с немым укором. Не с мольбой — с горьким вопросом.

— Господи... — шептали её губы. — Если ты есть... если ты видишь... почему ты молчишь?

Но небо оставалось безмолвным. И только звёзды, холодные и далёкие, смотрели на неё с высоты, равнодушные к её горю. Такие же далёкие, как люди, которые её оставили. Такие же холодные, как мир, который её отверг.

Она была одна. Совершенно одна. И это одиночество было хуже смерти. Потому что смерть — это конец. А одиночество — это бесконечность. Бесконечная боль. Бесконечная пустота. Бесконечная ночь, в которой нет рассвета.

Дни шли, сливаясь в одну бесконечную серую пелену. Она уже потеряла счёт времени. Перестала различать утро и вечер. Перестала ждать чего-либо. Жизнь стала похожа на высохший колодец — ни капли влаги, ни глотка свежести, только глубокая тёмная пустота, в которую она падала всё ниже и ниже.

Но однажды, в один из тех дней, когда она уже не ждала ничего, случилось то, что изменило всё.

Она пришла к колодцу за водой. Тому самому колодцу на краю селения, куда ходила каждый день, стараясь делать это рано утром или поздно вечером, чтобы никого не встретить. Но в тот день она задержалась. Солнце уже поднялось высоко, и у колодца собрались женщины. Она хотела уйти, но ноги почему-то не двинулись с места. Она замерла за углом, невидимая для них, и услышала разговор.

Говорили две женщины. Те самые, которых она знала с юности. Те самые, которые когда-то считались не очень хорошими девицами — с острым языком, с сомнительной репутацией, с улыбками, от которых мужчины теряли голову, а женщины отводили взгляды. Она сама когда-то сторонилась их, как и все порядочные девушки. Но сейчас... сейчас она слушала.

— Ты слышала? — говорила одна, понизив голос. — Он снова пришёл в наш город. Тот самый учитель. Иисус.

— Тот, что из Назарета? — отозвалась вторая. — Говорят, он творит чудеса. Исцеляет больных. Даже воскрешает мёртвых.

— Не только это. Говорят, он учит о любви. О том, что Бог любит всех. Не только праведных, но и грешных. Не только здоровых, но и больных. Не только тех, у кого есть дети, но и тех, у кого их нет.

Последние слова упали в тишину, как камень в воду. И в этой тишине что-то дрогнуло в груди женщины, стоявшей за углом. Что-то, что она считала давно умершим. Что-то, что она боялась даже надеяться почувствовать.

— Говорят, он не осуждает, — продолжала первая. — Говорят, он принимает всех. И блудниц, и мытарей, и... — она запнулась, — и бесплодных. Говорят, он говорит, что перед Богом все равны. Что нет проклятых. Что нет отверженных.

— Не может быть, — прошептала вторая. — Разве такое возможно? Разве может быть, чтобы Бог любил тех, кого прокляли?

— Он говорит, что может. Он говорит, что Бог есть любовь.

Она слушала, и сердце её билось всё громче. В груди, там, где было только пепелище, что-то затеплилось. Маленький, слабый огонёк. Едва заметный. Но живой. Она почувствовала его и испугалась. Испугалась, что это обман. Что это ложная надежда, которая разобьётся, как и все прежние. Но огонёк не гас. Он горел. Тихо. Упрямо. Наперекор всему.

Она не помнила, как дошла до дома. Не помнила, как провела остаток дня. Но вечером, когда солнце начало клониться к закату, она услышала новость, которая заставила её сердце замереть.

Иисус пришёл в дом одного из религиозных лидеров города. Фарисея. Того самого, который когда-то первым произнёс слово осуждения над ней. Того самого, который вынес ей приговор. И он — Иисус — был там. В его доме. За его столом. Разделял с ним трапезу.

Она стояла посреди своей маленькой комнаты и слушала эту новость, и внутри неё боролись страх и надежда. Страх говорил: не ходи. Тебя не примут. Тебя выгонят. Тебя снова осудят. Но надежда... надежда шептала: иди. Ты слышала, что он принимает всех. Ты слышала, что он не осуждает. Иди. Может быть, впервые в жизни тебя не отвергнут.

Она долго стояла, не в силах двинуться. Долго боролась с собой. Вспоминала все те вечера, когда плакала, уткнувшись лицом в подушку. Все те молитвы, которые остались без ответа. Всех тех людей, которые отвернулись. Мужа. Подруг. Соседей. Весь мир, который вычеркнул её из своей книги.

А потом вспомнила слова тех женщин у колодца. «Бог есть любовь. И любовь не знает проклятий. Только люди проклинают. А Бог — любит».

И она решилась.

Дрожащими руками она взяла маленький алебастровый сосуд. Тот самый, который хранила годами. Тот самый, который был её приданым — драгоценное миро, ароматное масло, стоившее целое состояние. Она берегла его для особого случая. Для дня, который так и не наступил. Для праздника, который никогда не случился. И теперь она поняла — вот он. Тот самый случай. Тот самый день.

Она накинула на голову платок, стараясь скрыть лицо. Накинула тёмное покрывало, чтобы стать незаметной. И вышла из дома. Впервые за долгое время. Впервые за много дней. Впервые за целую вечность.

Улицы, которых она так боялась, были пусты в этот час. Она шла, стараясь не смотреть по сторонам. Не видеть те места, где когда-то была счастлива. Не вспоминать. Просто идти. Шаг за шагом. К дому фарисея. К тому, кто, может быть, сможет вернуть ей жизнь.

Дом был ярко освещён. Из открытых окон доносились голоса. Смех. Звон посуды. Она остановилась у порога, не смея войти. Внутри боролись страх и надежда. Она чувствовала себя воровкой. Чужой. Той, которой здесь не место. Но огонёк в груди не гас. И она шагнула.

Внутри было людно. Мужчины возлежали за столом. Фарисеи, книжники, уважаемые люди города. Все те, кто когда-то смотрел на неё с презрением. Все те, кто шептался за её спиной. И среди них — Он. Она узнала его сразу. Не по одежде. Не по внешности. По чему-то другому. По тому, как вокруг него было иначе. Светлее. Спокойнее. Как будто сам воздух рядом с ним становился чище.

Она не могла подойти к нему. Не могла встать рядом. Мужчины возлежали за столом, и она, женщина, не смела нарушить их покой. Но она могла сделать другое. Она могла подойти сзади. К его ногам. К тем ногам, которые прошли столько дорог, неся людям любовь.

Она опустилась на колени. Тихо. Незаметно. Как тень. Слёзы уже текли по её лицу — сами, без её воли. Она не могла их остановить. Не хотела останавливать. Она плакала, и слёзы падали на его ноги. Тёплые. Живые. Как будто каждая слеза была молитвой. Как будто каждая капля несла в себе всю её боль, всё её одиночество, всю её тоску.

Она не думала о том, что скажут другие. Не думала о том, что её могут выгнать. Она просто была здесь. С ним. У его ног. И это было всё, что ей нужно было. Впервые за долгое время она чувствовала, что её видят. Не как грешницу. Не как бесплодную. Не как отверженную. А просто — как человека. Женщину. Ту, которая нуждается в любви.

Она омывала его ноги слезами. Слезами, которые копились месяцами. Слезами, которые она проливала в темноте своей комнаты, когда никто не видел. Слезами, которые были её единственной молитвой, её единственным криком к небу. И теперь эти слёзы падали на него. На того, кто пришёл от Бога. На того, кто, может быть, услышит её там, где небеса молчали.

А потом она взяла свои волосы. Длинные, красивые волосы, которые когда-то так любил её муж. Волосы, которые она заплетала в косы, когда была счастлива. Волосы, которые теперь стали её единственным убранством. Она отирала ими его ноги. Нежно. Благоговейно. Как будто касалась чего-то святого. Как будто каждое прикосновение было молитвой. Как будто она хотела отдать ему всю себя — всю свою боль, всю свою любовь, всю свою надежду.

А потом она открыла сосуд. Тот самый алебастровый сосуд, который хранила годами. Драгоценное миро, аромат которого наполнил весь дом. Она возливала его на его ноги. Медленно. Торжественно. Как будто совершала таинство. Как будто приносила жертву. Не потому, что должна была. А потому, что хотела. Потому, что не могла иначе. Потому, что впервые за долгое время она делала что-то не из страха, не из обязанности, не из желания угодить. А из любви. Чистой. Бескорыстной. Той самой любви, которую она так долго искала и не находила.

Она плакала и целовала его ноги. Целовала так, как когда-то целовала мужа. Целовала так, как хотела бы целовать того, кто принял бы её. Целовала так, как может целовать только тот, кто потерял всё и нашёл надежду.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, примет ли он её. Не знала, не прогонит ли. Но она знала одно: здесь, у его ног, она нашла то, чего не находила нигде. Она нашла покой. Она нашла принятие. Она нашла любовь.

И в этот миг, когда слёзы её падали на его ноги, а руки её отирали их волосами, а аромат мира наполнял дом, она почувствовала, что не одна. Что Бог услышал её. Что Бог пришёл к ней. Не в громе и не в буре. Не в огне и не в землетрясении. А в тихом веянии ветра. В прикосновении к ногам того, кто был послан небесами.

Она подняла глаза. И встретила его взгляд. И в этом взгляде не было осуждения. Не было презрения. Не было жалости. Была только любовь. Безграничная. Безусловная. Та самая, которую она искала всю жизнь.

И она поняла: Бог сошёл к ней. Услышал её молитвы. Увидел её слёзы. И пришёл. В лице того, кто теперь смотрел на неё с нежностью, которую она не видела никогда прежде.

— Прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, — произнёс он тихо, и эти слова были не осуждением, а освобождением.

Она закрыла глаза. И впервые за долгое время почувствовала, что дышит. По-настоящему дышит. Что живёт. Что существует. Что она — есть. И что её наконец-то приняли. Не за что-то. Не вопреки чему-то. А просто так. Потому что Бог есть любовь. А любовь не знает проклятий.

Только люди проклинают. А Бог — любит.

И в этот вечер, когда она вышла из дома фарисея, мир вокруг неё был другим. Не потому, что изменился. А потому, что изменилась она. Она больше не была одинокой. Она больше не была отверженной. Она была принята. Самим Богом. И этого было достаточно.

Утро.

Самое прекрасное время. Когда ещё до восхода солнца слышишь прекрасный и разнообразный щебет птиц, встречающих новый день. Уходят ночные тени. Мир погружается в буйство красок. Каждый день лицо земли обновляется под рукою творчества Великого Художника.

Но только теперь она увидела это. По-настоящему увидела.

Вот первый лучик света, проникающий через стёкла окон, играющий золотом, пробегает по интерьеру и тихо крадучись по подушке, касается её лица. Лица, несущего печать красоты и совершенства. Тепло солнечного луча коснувшись нежной кожи, заставив её открыть глаза.

И она открыла их. Не с тяжестью, не с болью, не с желанием снова закрыть и спрятаться от мира. А с лёгкостью. С радостью. С улыбкой, которая сама собой появилась на её губах.

Она лежала и слушала. Слушала, как поют птицы. Как перекликаются их голоса в утренней тишине. Как шелестит листва за окном. Как где-то вдалеке журчит вода. Она слушала и не могла наслушаться. Как будто впервые слышала эти звуки. Как будто мир вокруг неё только что родился заново.

А может, и правда родился. Только не мир. Она сама.

Она встала с постели и подошла к окну. Открыла его. Вдохнула полной грудью утренний воздух — свежий, прохладный, напоённый запахами трав и цветов. И замерла. Потому что небо было синим. Таким синим, каким она его не помнила. Глубоким, чистым, бездонным. Как будто кто-то взял и вымыл его за ночь от всей серости и пелены.

А солнце... Солнце поднималось над горизонтом, и его лучи золотили всё вокруг. Крыши домов. Верхушки деревьев. Пылинки, танцующие в воздухе. Всё сияло, всё светилось, всё было наполнено какой-то особенной, торжественной красотой.

Она смотрела и не могла насмотреться. Как будто впервые видела этот мир. Как будто впервые замечала его краски. Синеву неба. Золото огней. Зелень листвы. Белизну облаков. Всё было совсем по-другому. Всё было новым.

И она поняла: это и есть принятие. Это и есть любовь Бога. Не та, которую она искала в людях. Не та, которую ждала от мужа. Не та, которую надеялась найти в подругах. А та, которую даёт только Он. Та, которая меняет всё. Та, которая приходит, когда ты уже не ждёшь. Та, которая приходит, когда ты уже не веришь. Та, которая приходит, когда остаётся только плакать у чужих ног.

Бог принял её. Не за что-то. Не вопреки чему-то. Просто так. Потому что Он есть любовь. И эта любовь изменила всё. Изменила её. Изменила её взгляд на мир. Изменила её сердце. Изменила каждое утро, которое теперь начиналось не с боли, а с благодарности.

Она больше не была одна. Даже когда вокруг никого не было. Даже когда люди отворачивались. Даже когда старые раны ещё ныли. Она знала: Он с ней. Тот, кто видел её слёзы. Тот, кто слышал её молитвы. Тот, кто не осудил, не отверг, не проклял. Тот, кто сказал: «Прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много».

И этого было достаточно. Этого было больше, чем достаточно. Это было всё.

Новый день для разных людей начинается по-разному. Кто-то радуется новому дню, потому что у него есть надежда. Кто-то боится его, потому что не знает, что он принесёт. А она... она встречала его с радостью. С той самой радостью бытия, которую, казалось, потеряла навсегда. С радостью праздника, который не заканчивается. С радостью, которая приходит, когда Бог принимает тебя.

Она вышла на улицу. Ту самую улицу, которой боялась. Ту самую, где встречались взгляды, полные осуждения. Ту самую, где когда-то ходила, опустив голову. Но теперь она шла иначе. Теперь она шла с поднятой головой. Теперь она шла и видела.

Видела, как играет солнце на листьях. Как порхают бабочки над цветами. Как улыбается ребёнок, бегущий навстречу матери. Как старик сидит на скамейке и греется в лучах утреннего света. Всё было живым. Всё было прекрасным. Всё было частью того мира, который Бог создал для неё. Для всех. Для каждого.

И если кто-то смотрел на неё с осуждением, она этого не замечала. Если кто-то шептался за её спиной, она этого не слышала. Потому что в её сердце звучал другой голос. Голос, который сказал: «Я с тобой. Я принимаю тебя. Я люблю тебя». И этот голос был громче всех людских голосов. Сильнее всех людских приговоров. Больше всех людских проклятий.

Она шла и улыбалась. Улыбалась небу. Улыбалась солнцу. Улыбалась птицам. Улыбалась каждому человеку, который встречался на пути. Даже тем, кто отворачивался. Даже тем, кто не отвечал на её улыбку. Потому что она знала: они не знают того, что знает она. Они не видели того, что видела она. Они не чувствовали того, что чувствует она.

А она чувствовала любовь. Ту самую, которую искала всю жизнь. Ту самую, которая пришла к ней у чужих ног, когда она плакала и омывала их слезами. Ту самую, которая сказала: «Вера твоя спасла тебя; иди с миром».

И она пошла. С миром. С тем миром, который был теперь в её сердце. С тем покоем, который не зависит от обстоятельств. С той радостью, которую не могут отнять ни люди, ни беды, ни само время.

Утро. Самое прекрасное время.

Когда ещё до восхода солнца слышишь прекрасный и разнообразный щебет птиц, встречающих новый день. Уходят ночные тени. Мир погружается в буйство красок. Каждый день лицо земли обновляется под рукою творчества Великого Художника.

И каждый день обновляется её лицо. Её душа. Её жизнь. Под той же рукою. Под рукою Того, кто есть любовь. Того, кто принял её. Того, кто изменил всё.

Вот первый лучик света. Он проникает через стёкла окон. Играет золотом. Пробегает по интерьеру. Тихо крадучись по подушке, касается её лица. Лица, несущего печать красоты и совершенства. Лица, которое теперь улыбается. Лица, которое теперь знает: она любима. Она принята. Она — счастлива.

И это — новая жизнь. Новая жизнь, которая начинается каждое утро. Каждое новое утро. С новым светом. С новой радостью. С новой благодарностью.

Слава Богу за это утро. Слава Богу за эту жизнь. Слава Богу за то, что Он принимает нас такими, какие мы есть. И меняет нас. И делает нас новыми. Каждое утро. Каждый день. Каждое мгновение.

Аминь.