До первых подснежников

(из цикла «Исторический нуар-саспенс»)

Глава 1. Ледник
Лето выдалось слишком тёплым для этой широты, и край ледника осел за одну ночь. Посёлок стоял у подножия древнего ледника так долго, что жители перестали замечать его синеватое свечение на горизонте, как перестают замечать шум моря. В то утро свечение изменилось: там, где ледник веками нависал ровной стеной, зиял свежий разлом, и из трещины ещё поднимался пар, будто лёд дышал.
Синий лёд треснул вдоль старой трещины, обрушился глыбами величиной с дом, и в развороченной толще один из рабочих, чинивших дренажную трубу у подножия, увидел то, что принял сначала за корень дерева, торчащий из голубой стены на высоте человеческого роста.
Это была рука.
К вечеру место оцепили. Спасатели, полиция, двое археологов из Тромсё и вертолёт, который прилетал и улетал, не приземляясь, потому что склон был слишком рыхлым. Разлом окружили щитами и прожекторами, и в белом свете лёд казался не природным веществом, а стеклом, за которым проступало что-то тёмное. Под несколькими метрами голубого льда открылась каменная полость, вырубленная то ли природой, то ли человеком, низкая, с потолком, покрытым инеем и копотью, и в ней, укрытые истлевшими остатками меховых накидок, лежали два тела, повёрнутые друг к другу так тесно, словно даже перед смертью пытались сохранить последнее тепло.
Профессора Элиаса Нурдена привезли на третий день, на снегоходе, потому что дорогу перемело. Ему было шестьдесят два, и он давно перестал удивляться человеческим останкам: за тридцать лет в антропологии тело переставало быть телом и становилось источником информации, аккуратным, как таблица.
Он присел на корточки у края полости и посветил фонарём.
Мужчина и женщина лежали рядом, лицом друг к другу, в позе настолько естественной, что первым его чувством было не научное любопытство, а неловкость, будто он застал спящих.
«Это не погребение», сказал он тихо, ни к кому не обращаясь.
Один из спасателей, стоявший позади, переспросил: «В смысле?»
«В погребении есть порядок. Здесь его нет. Их просто оставили. Или они легли сами».
Он обвёл лучом стены. Ни оружия, ни ритуальных знаков на камнях. Ни видимых ран. Одежда, украшения и деревянные предметы у ног принадлежали слишком иной эпохе, чтобы это были заблудившиеся туристы или пропавшая экспедиция.
Элиас выключил фонарь и долго сидел в темноте, слушая, как капает талая вода с потолка полости, отсчитывая секунды между каплями, как будто это могло что-то объяснить. Снаружи ветер гнал позёмку по открытому склону, и звук этот, приглушённый камнем, доносился внутрь ровным, безразличным гулом, каким море шумит за стеной дома, где кто-то умер.
Вопрос, который он унёс с собой в тот вечер, был прост и не давал уснуть: почему двое молодых, внешне здоровых людей умерли здесь почти одновременно, в закрытом пространстве, без следа насилия?

Глава 2. Пленник
За несколько столетий до этой ночи люди Торвальда возвращались с побережья после стычки с соседним родом, ведя единственного пленного.
Его звали Арне. Он был молод, широк в плечах, и шёл со связанными руками так, будто верёвка была случайностью, а не приговором. Когда его ввели в посёлок, женщины замолчали, а мужчины оглядели его так, как оглядывают зверя, пойманного живым и оттого более опасного, чем мёртвого.
Хальвар, служитель культа, вышел вперёд первым. «Этот человек чужого племени», сказал он громко, чтобы слышали все. «Он принесёт нам несчастье под своей же крышей».
«Он безоружен», ответил Торвальд, и в его голосе не было гнева, только усталость человека, который слишком часто разнимал чужие ссоры. «Мы не убиваем безоружных. Пусть работает».
Так Арне остался жить на краю посёлка, в пристройке у лодочного сарая, продуваемой ветром хижине с земляным полом и щелями между брёвнами, куда снег набивался уже в первые холода. Пахло там смолой, мокрым деревом и рыбьим жиром, которым пропитывали днища лодок. Он чинил эти лодки, таскал камни для новой стены амбара, заготавливал древесину на зиму, и его широкая спина была видна с любого конца посёлка, склонённая над работой с рассвета до темноты. Ел он после остальных, из общего котла, когда тот почти пустел, сидя отдельно, спиной к стене, лицом к морю. Его унижали не жестокостью, а мелкой, будничной невнимательностью, как унижают вещь, забытую под дождём.
Он не жаловался.
Сигне впервые заметила его весной, у ручья, где он на минуту остановился, чтобы освободить птицу, запутавшуюся в силке. Птица могла бы стать его ужином. Он разжал петлю и смотрел, как она улетает, с тем же спокойным лицом, с каким смотрел на всё остальное.
Она не подошла тогда. Но на следующий день принесла к сараю пучок трав, растёртых в мазь, для его рук, разбитых о камни.
«Это лишнее», сказал он.
«Я знаю», ответила она.
Он взял мазь. Разговор на этом закончился, но именно эта краткость, отсутствие благодарности на грани раболепия, отсутствие жалости к себе, странно задержалась в ней дольше, чем задержался бы долгий разговор.
Она приходила снова, через день, потом через два, каждый раз с новым поводом: то с мазью, то с куском вяленого мяса, якобы лишним, то просто мимо, по пути к ручью. Он никогда не спрашивал, почему дочь вождя ходит этим путём чаще, чем нужно. Просто кивал, когда видел её, и продолжал работу.

Глава 3. Дочь вождя
Они встречались там, где встречи не выглядели встречами: у ручья, где вода шла тёмной лентой между камнями, поросшими мхом, у сарая, где вечерами пахло дымом костров, на склоне, поросшем низким кустарником, где женщины рода собирали травы для зимних запасов. Осень в тот год пришла рано: небо стояло низким и белёсым, трава на склонах желтела быстрее обычного, а по утрам на камнях у ручья появлялся первый ледок, тонкий, как слюда. Никто не следил за ними нарочно, и потому никто не видел, как медленно, разговор за разговором, вырастало то, чему ещё не было имени.
Арне рассказывал о своём племени за горами скупо, без прикрас. О матери, которая боялась зимы больше, чем врагов. О брате, который утонул подо льдом озера, когда ему было двенадцать зим. О том, что духи предков, которых боялся его народ, были, кажется, теми же самыми, только с другими именами.
«Значит, вы такие же», сказала Сигне однажды, сидя на камне у воды, обхватив колени.
«Мы такие же», подтвердил он. «Просто оказались по разные стороны».
Он никогда не предлагал ей бежать. Она поняла это не сразу, а лишь, когда осознала, что он вообще не поднимал эту тему. Побег означал бы не только их гибель, но и наказание для тех, кто невольно помог бы им уйти, для стариков, для детей. Он молчал об этом из осторожности, которая была почти любовью.
Хальвар видел их вместе издалека несколько раз и вначале решил, что дело в скуке дочери вождя, что это пройдёт, как проходит детская шалость со взрослением. Он сам рассчитывал на Сигне давно, не столько из страсти, сколько из расчёта: брак с дочерью Торвальда сделал бы его не просто верховным жрецом рода, а его будущим главой.
Расчёт не спешил меняться в тревогу, пока однажды, поднявшись к сараю по хозяйственному делу, он не увидел, как Сигне коснулась лица пленника ладонью, легко, как трогают то, что боятся сломать.
С этого дня личная досада Хальвара начала медленно превращаться в план.
Он не сказал ничего в тот вечер. Просто стоял у ограды амбара, глядя, как Сигне спускается по тропе обратно в посёлок, не оглядываясь, с той лёгкостью в шаге, какой он не видел у неё уже давно, и повторял про себя, тихо, одними губами, слово, которое сам ещё боялся произнести вслух: «Скоро».

Глава 4. Женщина
Останки перевезли в лабораторию, не размораживая полностью, чтобы не потерять то немногое, что сохранил холод. Помещение, куда их доставили, мало напоминало место открытия: белые стены, ровный холодный свет ламп, гул климатических установок, поддерживающих температуру чуть ниже нуля, стеклянные столы, на которых тела лежали так же тесно друг к другу, как лежали восемь столетий во льду. Компьютерная томография показала возраст: женщине было около двадцати лет, мужчине немногим больше. Ни переломов, ни проникающих ранений, ни повреждений черепа. Исследование тканей не выявило яда. Следов борьбы не было.
Элиас смотрел на экран три часа подряд, прежде чем заметил то, что заметил.
Положение внутренних органов женщины было смещено. Повторное сканирование подтвердило: она была беременна, срок около пяти месяцев.
Он выключил монитор и какое-то время сидел неподвижно, глядя на собственное отражение в тёмном стекле.
«Значит, их было трое», сказал он вслух.
Молодой ассистент, разбиравший образцы у соседнего стола, поднял голову: «Простите?»
Элиас не ответил сразу. Он подошёл к столу, где лежали макрофотографии руки мужчины, произведённые для отдельного анализа. Кожа на подушечках пальцев была стёрта почти до кости, ногти сломаны, в ранах остались частицы пыли от камня. Кажется, он долго и упорно пытался что-то разобрать, продолбить, расковырять голыми руками.
На внутренней поверхности каменной полости, куда до этого никто толком не смотрел, обнаружились свежие на вид царапины.
Элиас попросил повторно исследовать вход. Через два дня археологи подтвердили то, что он уже подозревал по форме завала: камни, закрывавшие полость, были уложены не оползнем. Их уложили руки. Снаружи.
Он вышел на улицу, чтобы не задохнуться в помещении, и долго стоял на морозе, глядя на серую линию горизонта, где заканчивался ледник. Ассистент вышел следом, кутаясь в куртку.
«Их заперли», сказал он, не столько спрашивая, сколько проверяя мысль на слух.
«Их заперли живыми», ответил Элиас. «И кто-то очень старался, чтобы это выглядело волей случая, а не человека».
Он смотрел на ледник ещё долго, пытаясь представить не смерть, а те дни, что ей предшествовали, и впервые за много лет работы почувствовал, что цифры на экране томографа не объясняют ничего, кроме того, что случилось. Но они молчали лишь об одном, почему это произошло...

Глава 5. Тайна Сигне
Сигне поняла о ребёнке раньше, чем поняла, что с этим делать. Несколько недель она молчала, даже с Арне, надеясь, что если отец увидит его преданность, его готовность принять их обычаи, всё решится само собой, без громких споров и советов.
Когда Арне наконец узнал, он впервые за всё время предложил бежать. До зимы оставалось немного, но перевал был ещё проходим, а за ним, по слухам, лежало побережье, где можно было затеряться среди чужих родов и племен.
«Я не побегу тайно», сказала она. «Отец не чудовище. Он поймёт».
Она пришла к Торвальду сама, вечером, когда он сидел один у очага, и сказала правду коротко, без слёз, глядя ему в глаза.
Он долго молчал.
«Ты понимаешь, чем это станет для рода», сказал он наконец.
«Я понимаю, чем это стало для меня».
Торвальд встретился с Арне наедине, без свидетелей, у амбара, в темноте, где дыхание обоих превращалось в облака пара.
«Ты любишь её, или тебе нужна свобода?» спросил вождь.
«Я останусь рабом, если это сохранит ей спокойную жизнь», ответил Арне. «Но от ребёнка не откажусь. Даже если вы прикажете».
«Ты просишь меня выбрать между дочерью и родом», сказал Торвальд, помолчав.
«Я прошу вас ничего не выбирать. Только не убивать то, что уже случилось».
Торвальд не дал согласия. Но и не отдал приказа. Он решил подождать до весны, надеясь, что зима сама подскажет выход, которого он пока не видел.
Для Хальвара, узнавшего об этом на следующий день, это означало одно: поражение, которое он не собирался принимать.

Глава 6. Воля предков
Хальвар начал действовать не сразу и не прямо. Сначала он заговорил о знаках.
Рыба ушла из залива раньше срока. Птицы покинули горы задолго до первого снега. Первая овца в стаде родила мёртвым плодом. Каждое из этих привычных, обычных для сурового края несчастий он связывал с присутствием чужака под крышей рода, повторяя это негромко, у костров, между делом, пока слух не пророс сам.
Затем разошлась весть о беременности Сигне.
Для рода это перестало быть делом одной семьи. Ребёнка называли уже не будущим внуком вождя, а потомком врага. Старейшины потребовали решения.
Торвальд пытался защитить дочь единственным доступным ему языком: языком закона. Арне принадлежит ему, говорил он, и не совершил преступления против рода. Но Хальвар перевёл спор в плоскость, где закон вождя не имел силы.
«Дело не в законе», сказал он на общем собрании, стоя у высокого камня, где обычно говорили только старейшины. «Дело в гневе предков. Пока чужая кровь остаётся среди нас, зима не отступит».
Торвальд понимал, что удар направлен не только на Арне. Хальвар испытывал его собственную власть, и если вождь выступит против собрания открыто, накануне зимы род мог расколоться, а раскол зимой означал смерть для всех.
Сигне вышла к людям сама. Она встала перед собранием, подняла голову и сказала то, что, как ей казалось, могло остановить ложь простой правдой.
«Я люблю Арне. Я ношу его ребёнка».
Эффект оказался обратным тому, на что она рассчитывала.
Толпа потребовала изгнания обоих, очищения от скверны через оставление в священной для рода пещере у подножья вечной мерзлоты до первых подснежников: так, по слову Хальвара, звучала воля предков. Появление белых цветов у пещеры должно было стать знаком их очищения.
Торвальд стоял среди собрания, не двигаясь, и смотрел не на дочь, а на лица людей, которых знал всю жизнь: соседей, с кем делил улов, стариков, кто хоронил собственных детей в лютый холод долгой зимы, женщин, кто растил внуков общины наравне со своими в большом доме. Ни в одном из этих лиц не было ненависти. Был страх, ровный и общий, как холод, и от этого страха он не находил слов.

Глава 7. Пещера
Простое изгнание оставляло бы им шанс: уйти к морю, попытаться пройти перевал. Хальвар предложил иное.
Чужак, сказал он, не должен вернуться к своим и привести воинов мстить. Сигне тоже нельзя было оставить среди рода, раз она выбрала чужую кровь открыто, перед всеми. Решение звучало почти милосердно: их не казнят. Их оставят в святой обители у подножья вечной мерзлоты, дадут воду, сушёную рыбу, меховые шкуры, масляную лампу. Дальнейшее решит воля предков.
Торвальд понимал истинную цену этой формулировки лучше, чем кто-либо. Долгую зиму в той пещере пережить было невозможно.
Он попытался возразить. Собрание ответило ропотом, глухим и единым, как звук моря перед штормом. В этот момент вождь сделал главный выбор своей жизни и проиграл его: он не отдал приказа убить дочь, но и не остановил тех, кто повёл её к святой пещере.
Сигне искала его глаза до последнего шага, ожидая, что он вмешается.
Торвальд отвёл взгляд.
Пещера, куда их ввели, оказалась ниже, чем Сигне ожидала: свод давил, заставляя пригибать голову, стены были влажными и холодными на ощупь, а в глубине, там, куда не доставал свет дня, темнота стояла плотной стеной. У входа сложили немногое, что им оставили: вяленого мяса, сушёной рыбы, кадки с водой, покрывала из шкур, глиняную плошку с маслом и фитилём. Арне и Сигне ввели в полость под конвоем молчаливых людей. Вход начали закладывать камнями, один за другим, пока щель не сузилась до полосы серого неба.
Последним подошёл Хальвар. Через узкий просвет он сказал тихо, чтобы слышала только она: «Ещё не поздно. Откажись от него, и я найду способ тебя спасти».
Сигне молча взяла руку Арне.
Хальвар сам заложил последний камень.

Глава 8. Следы времени
Элиас провёл в пещере несколько часов, исследуя стены под ярким переносным светом, который делал полость почти уютной, если забыть о том, зачем он здесь.
На камнях у ниши обнаружились слои копоти, тонкие, наложенные один на другой. По их числу можно было определить, что лампу зажигали многократно. Молодые люди умерли не в первую ночь. Они провели здесь много ночей подряд.
Запас пищи, судя по костям и остаткам рыбьей чешуи, был разделён на порции, растянут настолько, насколько хватало воли.
У дальней стены лежал обломок кости, отполированный там, где был острый край. Им расширяли щель между валунами. На одном из камней остались бурые следы, возможно это была кровь из ран и повреждений на руках мужчины.
Но главное Элиас нашёл у пола, рядом с тем местом, где лежало тело женщины.
Короткие вертикальные царапины, процарапанные чем-то острым, выстроенные ровным рядом, как метки на дереве, которым отмеряют время. Он насчитал их больше ста двадцати. Последние линии были заметно слабее первых, будто рука, их оставлявшая, теряла силу с каждым днём.
Он присел на корточки и долго смотрел на этот ряд царапин, не делая заметок, забыв о диктофоне в кармане. Ветер снаружи менял направление, и сквозь узкий проход, пробитый спасателями заново, доносился короткий свист, похожий на дыхание.
«Сто двадцать дней и ночей», сказал он тихо. «Они считали дни, а не молились».
Он провёл пальцем в перчатке вдоль последних, самых слабых линий, не касаясь камня напрямую, и подумал о том, что рука, оставившая их, слабела не от страха, а от голода и холода, и продолжала считать до тех пор, пока могла держать острый край кости.

Глава 9. Последние дни
Первые недели Арне был уверен, что разберёт стену. Он работал почти без остановки, ощупывая камни в темноте, находя трещины, расширяя их сломанной костью, пока Сигне экономила масло для лампы и делила остатки пищи на крохи.
Сквозь узкие щели просачивался воздух, но с каждым новым снегопадом его становилось меньше. Камни промерзали изнутри. Вода в кадках превращалась в лёд к утру.
Сигне всё ещё верила, что отец придёт. Она знала его слабость лучше, чем кто-либо, но знала и его любовь, и каждое утро прислушивалась к звукам снаружи с тем же упорством, с каким Арне щербил камень.
Иногда за стеной им чудились шаги. Арне звал. Ответа не было.
Чтобы не сойти с ума в темноте, они говорили о ребёнке. Арне был уверен, что родится девочка. Сигне придумывала ей имя, не произнося его вслух до конца, будто боялась спугнуть. Они описывали друг другу дом у моря, которого никогда не увидят: очаг у стены, лодку, вытащенную на песок, маленькое окно и траву на крыше, которая зеленеет весной.
Арне постепенно понимал, что выбраться невозможно. Но продолжал щербить камень, потому что Сигне смотрела на его руки и верила.
Она видела кровь на его пальцах и не говорила ничего.
«Расскажи ещё про дом», просила она иногда, когда холод становился особенно острым, забираясь под шкуры, под кожу, в самые кости.
«У него будет низкая крыша», говорил Арне, «чтобы держать тепло. Трава на ней зазеленеет весной, и овцы будут щипать её прямо над нашими головами».
«А окно?»
«Маленькое. Будет смотреть на большую воду. По утрам в нём будет солнце».
Она закрывала глаза и слушала, как его голос, низкий и ровный, строит стены дома, которого не существовало, камень за камнем, точно так же, как он пытался разбирать стену, которая существовала слишком реально.
Каждый вечер, прежде чем погасить лампу, она спрашивала одно и то же, тихо, почти шёпотом, будто вопрос сам по себе мог ускорить весну: «Не видно ли подснежников там, у подножья завала?»
Он всегда отвечал одинаково: «Ещё рано. Но они придут».
Она кивала и закрывала глаза, и в этом коротком ритуале, в этом вопросе и ответе, повторявшемся ночь за ночью, было больше надежды, чем в любой молитве, которой её учили с детства.

Глава 10. Вождь
После того как дочь увели в горы, Торвальд перестал быть вождём на деле, оставаясь им лишь по имени. Решения рода теперь истолковывал Хальвар, а старейшины слушали его так, как слушают человека, за которым стоит воля предков.
Несколько дней Торвальд не решался подняться к пещере. Он убеждал себя, что люди следят за каждым его шагом, что освобождение дочери вызовет мятеж накануне долгой зимы, что ночью начнётся мятеж в общине и он погибнет напрасно.
Наконец, взяв инструменты, он ушёл в горы один, без спутников, без благословения.
Но склон за эти дни завалило свежим снегом, и метель началась раньше, чем он рассчитывал. Он искал вход, раскапывая снег голыми руками, теряя направление, пока не начал сомневаться, что вообще стоит на нужном месте.
Несколько раз ему казалось, что из-под земли доносится глухой удар.
Он позвал её по имени, сорвав голос.
Внутри полости Сигне подняла голову. Арне тоже услышал звук, далёкий и неясный, и, собрав остаток сил, ударил камнем о стену, раз, другой, третий.
Отец и дочь находились в нескольких шагах друг от друга, разделённые камнем и снегом, но ни один не мог понять, откуда идёт звук другого.
Он упал на колени в снег и бил по насту голыми ладонями, пока не почувствовал, что пальцы перестали слушаться. Ветер срывал слова с его губ раньше, чем они успевали прозвучать.
«Сигне!» кричал он снова и снова, уже не различая, доносится ли звук дальше собственной тени.
Метель усилилась настолько, что Торвальд вынужден был спуститься, чтобы не остаться на склоне навсегда. Он пообещал себе вернуться утром с людьми и факелами.
Ночью часть ледника сдвинулась и окончательно закрыла остатки прохода, погребя саму возможность найти пещеру заново.
Хальвар назвал это волей предков, и никто не осмелился возразить.
Торвальд стоял у порога своего дома до рассвета, глядя в темноту, где скрылся склон, и впервые в жизни не мог заставить себя войти внутрь, к очагу, к теплу, к людям, которые ждали от него решений, каких у него больше не осталось.

Глава 11. Тишина
Арне больше не пытался разрушить стену. Руки распухли настолько, что он не мог сжать даже обломок кости, и лежал, глядя в темноту, экономя дыхание, как раньше экономил масло.
Сигне слабела быстрее него. Он укрыл её всеми оставшимися шкурами и лёг рядом, отдавая тепло собственного тела, потому что больше отдать было нечего.
«Ты слышал голос отца?» спросила она однажды, едва слышно, губами, едва шевелящимися от холода.
«Слышал», ответил он. «Хотя теперь не уверен, было ли это на самом деле».
«Он всё же пришёл», сказала она. «Мне этого достаточно».
«Достаточно», повторил он, как будто пробуя слово на вкус, и в этом повторении не было ни горечи, ни упрёка, только усталость человека, которому больше нечего было ей дать, кроме согласия.
Лампа погасла в ту же ночь, и масла на новую уже не оставалось.
В полной темноте они вернулись к разговору о доме у моря, но теперь говорили так, будто уже жили там, будто разговор перестал быть мечтой и стал воспоминанием. Сигне сказала, что слышит ветер за окном, которого не существовало. Арне пообещал, что утром отнесёт ребёнка к воде, показать ей волны.
Их голоса становились тише с каждой фразой, пока не превратились в дыхание, а потом и дыхание стало почти неразличимым.
Арне затих первым, или потерял сознание раньше, этого уже никто не узнает. Сигне ещё некоторое время держала его руку в своей. Затем повернулась к нему лицом и замерла рядом, как замирают, засыпая рядом с тем, кого не хотят отпускать даже во сне.
Холод сохранил их именно в этом положении на восемь столетий.

Финал. Под белым льдом
Исследования подтвердили то, что Элиас понял ещё в первый день: мужчина и женщина умерли с небольшим промежутком друг от друга, от переохлаждения, истощения и недостатка воздуха. Для науки они остались условными обозначениями и номерами в каталоге, потому что установить их имена было невозможно.
Но перед тем как передать останки на постоянное хранение, при последнем осмотре Элиас заметил, что пальцы женщины сжимают небольшой предмет.
После осторожного извлечения выяснилось, что это грубо вырезанная деревянная фигурка ребёнка, размером с ладонь, с едва намеченными чертами лица. Не ритуальный предмет. Не амулет, каких находили десятками в захоронениях этой эпохи. Простая игрушка, сделанная мужской рукой в темноте их последней обители, для той, кого никто из них не успел увидеть.
Фигурка была вырезана грубо, без опыта резчика, будто её делали впервые, ножом, притупившимся от долгой работы над камнем. Черты лица едва угадывались: две линии вместо глаз, короткая насечка вместо рта. Но пропорции были выверены с той внимательностью, какая появляется только тогда, когда работаешь в темноте, ощупью, стараясь представить лицо, которого никогда не увидишь.
Элиас держал фигурку долго, дольше, чем требовал протокол.
«Он знал», сказал он вслух, в пустой лаборатории, где некому было ответить. «Он знал о ребёнке и вырезал это для неё в темноте».
Перед отъездом он поднялся к леднику в последний раз. Ветер гнал позёмку по пустому склону, туда, где столетия хранилась каменная полость, а теперь зияла тёмная выемка, уже наполовину занесённая снегом.
Он думал о том, что холод сохранил их тела, но не сохранил ни имён, ни голосов, ни причины человеческой жестокости, которая привела их сюда. Наука умела определить возраст, происхождение, срок беременности, приблизительное время смерти с точностью до недели. Но она не умела восстановить тот момент, когда один человек решил назвать собственную ревность волей предков, а остальные согласились ему поверить, потому что верить было проще, чем сомневаться.
Он положил деревянную фигурку между их сомкнутыми руками, туда, где ей и полагалось быть, и произнёс тихо, скорее для себя, чем для них:
«Она вам нужнее».
Восемь столетий назад, в той же пещере, перед тем как погасить лампу в последний раз, Сигне спросила, едва слышно:
«Не видно ли подснежников, супруг мой Арне?»
«Спи, дорогая», ответил он. «Они нас разбудят».
Она помолчала, потом спросила снова, тише прежнего: «Если нас когда-нибудь найдут, они поймут, что мы были вместе?»
«Они увидят», сказал Арне, «что мы не отпустили друг друга и согрели дитя».
В настоящем Элиас накрыл останки защитной тканью, аккуратно, как накрывают спящих, чтобы не разбудить.
Руки мужчины и женщины, под сенью пещеры, под восемью веками льда, оставались соединены.


Конец.