Глава 2 Как старик продавал нам целый мир

Неподалёку от нашего микрорайона пролегала широкая асфальтированная дорога, а за ней начиналось поле. Ровные, уходящие к горизонту ряды хлопчатника казались высаженными по ниточке старательным садовником. Цветок хлопка, похожий на крошечный колокольчик, жил всего один день: утром раскрывался нежно-кремовым, к полудню наливался яркой свежестью, а к вечеру смыкался, чтобы на рассвете предстать уже с лёгким фиолетовым оттенком. Потом он увядал, уступая место семенной коробочке. А осенью коробочка лопалась, и наружу вырывалось пушистое белое волокно.

Чуть левее, в зыбком мареве зноя, притаились плоские крыши глинобитных домиков. Весной кишлак тонул в розовой пене цветущего миндаля. Под навесами, густо оплетёнными виноградными лозами, стояли топчаны с мягкими курпачами. В пору цветения солнечные лучи пробивались сквозь ажурную вязь усиков, и весёлые блики плясали по стенам и глиняным дувалам*. Осенью с навесов тяжело свисали налитые гроздья, словно вобравшие в себя весь зной азиатского солнца.

В тени виноградников после обеда наступала блаженная дремота. Время здесь словно теряло ход: казалось, даже солнце замедляло свой бег, чтобы перевести дух в этой прохладной тишине.

С раннего утра дворики дышали покоем. На утоптанной земле подсыхали политые лужицы, вычерчивая причудливые карты крошечных морей. Суетливые наседки, важно квохча, деловито перебирали пыль в поисках зерен.

На колхозных бахчах дыни подставляли солнцу свои душистые бока, а полосатые арбузы наливались сладкой тяжестью. Чудилось, ещё миг — и они лопнут, щедро делясь с миром сахарным вкусом лета.

С наступлением сумерек с выжженных пастбищ возвращались отары гиссарских баранов. Животные брели в густой пыли, жалобно блея и тяжело покачивая увесистыми курдюками — словно понурые купцы, волочащие за собой мешки с товаром, который не принёс ожидаемой прибыли.

Беспощадное бухарское солнце превращало землю в каменистую пустошь — чуль. Лишь редкие кустики саксаула и верблюжьей колючки, подобно гордым стражам, упрямо цеплялись за растрескавшуюся почву.

А рядом, вопреки всему, убаюкивающе журчал широкий арык. Его воды, омывая плакучие ивы, стремительно устремлялись за поворот, спеша подарить прохладу дальним берегам. Вдоль глинистых откосов выстроились пирамидальные тополя, шелестел листвой узколистный джидовник, дарили тень узловатые вязы. Эти верные спутники здешних мест стояли плечом к плечу, стойко принимая и палящий зной, и неумолимый бег времени.

От невыносимой жары кишлачная детвора спасалась единственным способом — ныряла в прохладную воду арыка, не вылезая оттуда часами. На блестящей глади то тут, то там мелькали их остриженные головы, круглые, точно спелые дыни-«колхозницы».

Похоже, наш бабай Шара-бара проделал долгий путь от пыльных кишлачных троп до нашего молодого микрорайона. Зной, изматывавший всё живое, наконец пошёл на спад. Длинные тени деревьев, словно пальцы мудрого старца, ложились прохладными полосами на остывающую пыль. В этом движении чувствовалось дыхание вечера — нежное и осторожное, будто сама жара, убаюканная тишиной, готовилась отойти ко сну.

— Шара-бара-а-а! Бути-и-илька принима-а-ам! — пронёсся над двором протяжный крик. Вслед за ним, поскрипывая несмазанными колесами, — так выразительно, будто каждый оборот рассказывал свою долгую, полную тягот историю, вкатилась повозка.

Старик, дремавший на арбе, казался единым целым с пыльной, скрипучей повозкой. Вдруг он резко встрепенулся, будто невидимая рука дёрнула его за седую бороду, и натянул вожжи. Маленький ослик послушно замер, трогательно моргая белёсыми ресницами. Он подёргивал длинными ушами, словно ловил в знойном воздухе намёк на обещанную морковку, и меланхолично жевал травинку, будто размышлял о смысле бытия и находил его в этой сочной зелени.

— Здравствуйте, дедушка! Ассалам алейкум, бобо! — вразнобой зазвенели наши голоса, так дружно и торопливо, что даже эхо, случись оно тут, запуталось бы.

— Ваалайкум ассалом, бача**! — лицо старика, изборождённое морщинами, озарилось широкой улыбкой, и даже дорожная пыль в косых лучах солнца вспыхнула тёплым светом.

Мы-то знали: под ворохом старого тряпья в глубине повозки скрыты настоящие сокровища. Не в силах сдержать нетерпение, мы загалдели, запрыгали, толкаясь локтями и засыпая старика вопросами. А у него, казалось, от этой суеты только разгорался азарт: в глазах плясали весёлые искорки, и он кивал, словно вся наша кутерьма была ему дороже любого покоя.

— А красные шарики есть?
— А рогатка?
— А что-нибудь, чтобы все во дворе ахнули?

Старик хитро прищурился, от его былой сонливости не осталось и следа. Он обвёл нас цепким, лукавым взглядом, будто уже подсчитал, сколько копеек мы вытряхнем из карманов, и протянул:
— Ест, фсё-о ест! А бутилька у тибя ест?

Предвкушая знатную торговлю, он довольно погладил загорелой ладонью седую бороду — жест, похожий на древний ритуал удачной сделки. Затем изогнулся всем телом, зарылся в ворох тряпья с таким усердием, будто искал там потерянную молодость, и, выразительно кряхтя, извлёк старенький, видавший виды чемоданчик.

Щёлкнула застёжка, откинулась крышка — и время замерло. Ради этого мгновения мы были готовы стоять тут до заката. А потом, с ловкостью заправского факира, старик начал выуживать из недр своей сокровищницы одну диковинку за другой.

Чего тут только не было — целая вселенная чудес в одном чемодане! Самодельные колечки с крохотными камушками: красными, как капли заката, и зелёными, словно осколки весенней листвы. Прыгучие шарики на резинках, набитые опилками. Подбросишь, и они скачут по двору, будто взбесившиеся горошины. Целлулоидные пупсики глядели на мир с такой невинной серьёзностью, что хотелось извиниться за все свои детские шалости.

Яблочки на палочках, покрытые тонкой, как первый ледок, глазурью. Стоило его надкусить и  раздавался тот самый хруст, от которого замирало сердце. Во рту разливался терпкий сок с дразнящей кислинкой, будто сама природа подшучивала: «Ну что, хочешь ещё?»

«Курт» из сушёного творога можно было обсасывать бесконечно, как леденец, пока он не таял во рту. Мы соревновались, кто дольше продержится, не проглотив эту солёную тайну, — и, конечно, все проигрывали. Устоять было невозможно.

Бумажные ленты с пистонами? Да это же был наш дворовый театр с пиротехникой! Стоило ударить по ленте камешком — «Ба-бах!» — и над двором плыл ни с чем не сравнимый запах порохового дымка. Мальчишки важно кивали друг другу: мол, да, это мы, мастера громких дел.

Была там и упругая венгерка для рогаток — резиновая душа всех дворовых затей. И воздушные шарики со свистками: надуешь такой, отпустишь и он летит, как ракета, оглашая окрестности залихватским свистом, от которого вздрагивали даже бабушки на скамейках.

Мы облепили старую арбу, как воробьи, тёплую крышу в морозное утро. Самые шустрые мальчишки уже вскарабкались на деревянный обод колеса: оттуда виднее, да и статус повыше, всё-таки наблюдатели первого эшелона. Они вытягивали шеи, будто хотели заглянуть не просто в чемодан, а сразу в волшебную пещеру Али-Бабы.

Старьёвщик не спешил. Он доставал каждую безделушку с таким достоинством, словно показывал государственную награду. Казалось, он нарочно тянет паузу, чтобы наши сердца успели сделать лишний десяток ударов в предвкушении чуда. Наконец он извлёк жестяную дудочку и приложил её к губам. Из полосатой жестянки вырвался противный, каркающий звук — даже воробьи на ветках с сомнением переглянулись. Но наши глаза сияли так, будто перед нами выступал лучший оркестр страны.

Старик довольно цокнул языком, глядя на наши раскрасневшиеся лица. В уголках его глаз собрались добрые морщинки. А мы, затаив дыхание, следили за его узловатыми пальцами, и каждый раз, когда из чемодана появлялась новая игрушка, дружно ахали.

— А это сколько? А вот это? — вопросы сыпались наперебой, сливаясь в шумный, суетливый гомон. Мы толкались локтями, вытягивали шеи, жадно вглядываясь в тёмное нутро арбы. Казалось, среди вороха старого тряпья притаилась целая вселенная: быть может, там свернулся в клубок крошечный дракон или спрятана карта, ведущая к несметным сокровищам.

Он всё медлил. Прищурившись, наконец извлёк очередное чудо: тонкую, словно стрекозиное крыло, папиросную бумагу, собранную гармошкой на двух палочках. Короткий взмах — и в его руках расцвёл веер, от красоты которого перехватило дыхание.

— Бобо, а веер сколько стоит? — спросила я, задрав голову и стараясь казаться взрослее, чем была.

Старьёвщик неторопливо поднял руку и растопырил два узловатых, иссечённых прожилками пальца, и протянул нараспев, что рождается только у уличных торговцев:

— Два бутилька… или десять копеек, кизимка.

— А рогатка? Ну сколько за рогатку? — голос Витьки дрожал от нетерпения.

Наш Витька, прозванный за свои выдающиеся уши Мартышкой, будто окаменев, замер. Глаза его были прикованы к самодельной рогатке — словно перед ним не кусок дерева и резинка, а самое настоящее сокровище, ради которого стоит свернуть горы.

Старик медленно повернулся к нему, окинул взглядом, в котором смешались лукавство и снисходительная мудрость, и, выставив перед носом натруженную пятерню, отчеканил каждое слово:

— Пиять бутилька!

Витька расплылся в улыбке — такой широкой, что его розовые уши-ракушки, казалось, стали ещё больше, ещё смешнее, будто сами радовались этой маленькой победе. Он привстал на цыпочки, вытянул шею и оглядел нас с таким победным видом, словно рогатка уже лежала у него в кармане, а все мальчишки города завидовали ему из-за каждого угла.

Воздух, наэлектризованный до предела, внезапно взорвался. Мы сорвались с места, не обменявшись ни словом, ни взглядом. Впереди — безумная гонка домой: перевернуть вверх дном балконы, выпотрошить тёмные кладовки в поисках заветного стекла. Нужно успеть, пока старик не тронулся с места, пока солнце не скрылось за крышами, пока этот хрупкий миг не растаял в серой обыденности.

Я летела по лестнице, перескакивая через ступени. Сердце билось в горле, а грудь распирало от гремучей смеси азарта, страха опоздать и пьянящего восторга погони. Я прижимала к себе добычу так крепко, что побелели костяшки пальцев — будто в этих бутылках было заключено не просто стекло, а само обещание чуда, готовое вот-вот воплотиться в жизнь.

Наступил самый волнительный миг — тот самый, когда от выбора зависит целая вселенная детских сокровищ. Мы застываем перед стариком, и время будто густеет, тянется мучительно долго. Вглядываемся в пеструю россыпь диковинок, перебираем глазами каждую мелочь — ведь нельзя ошибиться, нужно выхватить из этого сказочного изобилия самое-самое.

Минуты тянутся, как тягучая карамель, и наконец сердце делает выбор. Веер. Просто веер, но в тот миг он кажется волшебным ключом к иным мирам.

— Хароший кизимка, — улыбается старый узбек, и в его улыбке прячется целая летопись солнечных дней. Он протягивает мне пёстрый веер и треугольный кусочек сакича. Это растопленный парафин, наша драгоценная жвачка, самая вкусная на свете.

— Катта рахмат, бобо! — сияю я. «Катта рахмат» значит «большое спасибо».

Закончив торговлю, старик плотно прижимая крышку, бережно закрывает свой волшебный чемоданчик. Он неторопливо обходит арбу, поправляет пожитки, прячет бутылки в мешок и укрывает их сверху разноцветным тряпьем. Ещё раз, украдкой, щупает мешок — крепко ли завязана горловина? Убедившись, кивает сам себе, и довольный, усаживается на повозку.

Ослик, едва почувствовав натяжение поводьев, семенит тонкими ножками, будто спешит поскорее унестись дальше по пыльной дороге. Арба медленно ворочая огромными колёсами, издаёт тихое дребезжание, и постепенно растворяется в знойном мареве улицы. Ещё долго слышно, как размеренно и деловито цокают копытца, а потом звук стихает, оставляя нас наедине с нашими сокровищами.

Мы стоим и разглядываем приобретения так внимательно, будто в них спрятаны тайные знаки. Теперь мы — полноправные владельцы богатств, и потому даём друг другу подержать их лишь «на секундочку». И ревностно следим, чтобы эта секундочка не затянулась в чужих руках на дольше.

Довольно переглядываемся и громко, на всю улицу, чавкаем парафином. Жаль только, что через пару минут жвачка рассыпается во рту на мелкие крошки. С огорчением выплюнув остатки трухи на землю и не успев по-настоящему расстроиться, снова бежим навстречу своей шумной, бесконечной детской жизни.




*дувал — это глинобитный или булыжный забор либо кирпичная стена дома, распространённая в Средней Азии. Он возводится вокруг домиков и дворов, чаще всего в кишлаках и в частной застройке городов. Часто является продолжением стены жилища, выходящей на улицу.


**бача — ребёнок, в таджикском, персидском и некоторых других языках народов Центральной Азии и Афганистана. Например, в бытовой речи это просто обращение к мальчику.



Продолжение следует http://proza.ru/2026/09/23/753