55. Чтоб еще Барды в Люк с Самолета Пели

Тогда я ходил без работы.
Это было странное гнетущее чувство - утром просыпаться, и собираться идти в очередное место, зная, что из этого ничего не получится.
Была грязная, моросящая весна, туманная и пронизывающая - снег лежал кусками синего мыла.
Я ходил и ходил, показывая свой диплом и трудовую без печати на первой странице под моей фамилией - в Бичмайдане, откуда я сорвался после 10 месяцев забубенной жизни молодого специалиста (а молодых спецов запрещали увольнять, они должны отработать 3 года), забыли тиснуть кружок с буковками (я думаю, специально, чтоб документ был недействителен).
Впрочем, в отделе кадров очередного предприятия - куда я обращался - не очень-то замечали.
Было мне тогда 23-24 года, и я не знал, что делать дальше.
Были только слова, которыми я все мог назвать.
Я решил так - устроюсь куда-нибудь и буду потихоньку писать.
Слова! За последнее время произошел прорыв за оболочку слова.
Литература для меня стала чем-то более веским.
Я устроился сторожем - показал мне эту работу Варф, так я его потом стал называть - и он с этим согласился, забыв свое настоящее имя, говорю же слова!-  ухарский парень в очках, что придавало ему интеллигентный вид, родился в тюрьме, в Потьме, ездил на отцовском зеленом "Запорожце".
Чем заинтересовывал Варфоломей? - он хотел угнать "Кукурузник" с аэродрома в Литургово - и лететь в Грузию, по пути раскидывать листовки с литературными опусами авторов Эрзории, и чтоб еще из люка вниз пели  барды.
Лететь, убирать виноград - и пить чачу из него.
На этой идее мы и сошлись в пивной на Некрасова - крепко пожали друг другу руки.
Я начал работать ночным сторожем - не все ли равно - где спать?

В бюро по трудоустройству я ее увидел.
Одинокий взгляд…
Глаза чуть навыкате - большие,из-за этого видно, что в душе происходит.
Мы познакомились перед кабинетом инспектора - и я  предложил вечером встретиться.
Работала она на обувной фабрике "Победа Октября".
То, что она - молодой специалист дополнительно увеличивало тягу к ней - ведь я тоже был им еще,  родственность положения сближала.
И она пришла - по кускам синего мыла в высоких сапогах, в расшитой легкой дубленке.
Волосы, когда она сняла шапочку, тяжело качнулись, и раскидались по плечам.
Пришла она в будку "Тротил - Пукча" - мои слова.

Работали в ней сторожами  братья Мордобуховы: Варфоломей, Кирьян и я - Парфен - тоже мои слова.
Писал я тогда, как вилами по воде - ничего не видно было - один почерк.
А все потому что выдумывал бог знает что: голубелизненное небо, каллиграфические облака… а надо было словами жизнь давать, как она есть, прибивать к ней понятия.
Но что-то она нам не нравилась - нравились всякие грезы.
Да, и не могли мы еще дать слово из себя равное тому, что чувствуешь.

…Она сняла дубленку, оказалась в легком платье.
Мы продолжили начатый перед кабинетом инспектора разговор.
Он у нас вращался, как шестеренки в часах.
Желание мое сбить, на фиг, светское время нарастало - реал я хотел, что крылся под взглядами нашими, необязательными фразами - пустяшными.
Я глядел временами, как удав.
Что случится, если я разорву пленку обыкновенного, предстанет ли  необыкновенное?
Я ощущал себя, как будто кипятильник греет, и пузырьки вверх идут.
О чем уж мы говорили?
 "Парень с девкой - музыки не надо" - как сказал  Бабель  вслед за Мопассаном.
Но вот именно эту чушь - музыку проклятую - убрать между нами как?
В протабаченной мужиками, деревянной будке, где на гвоздиках навешаны в цементной пыли телогрейки и шлемы с белыми шнурками, где в углу стоит бак с гнилой водой - оттого что она редко менялась - я хотел гостью на большом, упитанном салом, селедкой и луком, канцелярском столе разложить, как я раскладывал здесь же Алину Голицыну, и дать заурядную убойную силу.
Я потянулся к обувнице как-то невзначай - то ли голову на плечо положил, то ли руки коснулся.
Она не протестовала.
Потом я взял ее за талию, и притянул к себе.
Была мысль, что я взял институтский чертеж, свернутый в рулон - и сразу же понял, что ей это не надо: она хочет со мной именно музыки, кина, в гости ходить.
Тут же она вырвалась из моих ручищ, сдернула дубленку, и ударилась в дверь со словами:
- Вон, как ты заманиваешь?
Да, я ее заманил.
В то время в женском участии я видел единственную правду, и искренность жизни.
Это было настоящее.
Еще риффы грубых бриттов.
Еще водка.
Дружба кончалась между "недодекабристами" тогдашними - потому что никакое дело они вместе сотворить не могли - только сизифно втаскивать камень вверх, и в миг его скатыванья что-то осознавать, и переглядываться, собираясь в надежде опять вкатить его на гору ( Альбер Камю "Бунтующий человек. Миф о Сизифе").