Царская совесть

     По жизни мы все играем те или иные роли. И у каждого она своя, особенная. Поэтому мы все немного актеры. А актеры бывают двух видов – те, что на вольных хлебах (поэтому они как свободные художники вечно голодные) и придворные (живущие в как сыр в масле, но вынуждены терпеть причуды царствующего начальства). И каждый сам выбирает, каким актером ему быть. И каждый сам решает, сколь долго ему всё это терпеть. А терпение у нас тоже у всех разное, как и удача, как и воля, как и совесть… Кто-то за кусок хлеба продает свою свободу, а кто-то ради нее идет на плаху.

КРОТОВЫЕ НОРЫ АПТЕКАРСКОГО ПРИКАЗА.

В небольшом садике аптекарского приказа, что был тогда расположен на краю московского Кремля, сидели двое – Федор Иванович и Борис Федорович. На дворе стоял май 7091 от сотворения мира, или 1581 от Рождества Христова. Погода дышала весной и пряностью цветущих повсюду трав и садов. Тепло так и дышало, лаская своими объятиями замерзшие во время зимы души. 

– Ты хорошо подумал? – Глядя прямо в глаза Ивана Федоровича, спросил его собеседник. – От твоего решения зависит все.

– Два месяца только об этом и думал… – Отвечал ему тот, нервно крутя в руке какой-то пергаментный свиток. – Даже Ванька уже согласился пойти на эту авантюру…

– Ну, вот видишь… Всем надоела его строптивость… Иноземные послы уже шушукаются по закоулкам, что царь наш, дескать, деспот и тиран…

– Боюсь, что как бы это не прилипло к его имени… Быть «Иваном Строптивым»!

– Да это еще полбеды… – Усмехнулся другой. – У страха глаза велики… Могут окрестить и «Иваном Ужасным» или «Иваном Кошмарным».

– Надо будет достучаться до его совести… Только совесть ему судья… Он поймет. Он все-таки совестливый человек…

Наивность этих рассуждений вызвала у его собеседника невольную усмешку.

– Федор Иванович добрый, совсем не похож на своего грозного отца… – Отметил для себя Борис Федорович. – Прост в обхождении… Разговаривая с ним, люди совершенно не чувствуют его превосходства.

– Сколько нас? – Продолжая нервно теребить в руках пергамент, спросил его Федор Иванович.

– Немного… Но все люди надежные и неподсудные для царского гнева… царевич Иван… его супружница царевна Елена Ивановна Шереметева, своя супружница, моя сестрица Ирина Годунова… Ну и мы с тобой…Всего пятеро…

– А правильно, что мы привлекаем к этому делу женщин?

– Женщины убивают из-за любви, мужчины из-за боязни проиграть…

– Но мы договаривались: никакого насилия…

– Власть – это всегда конкуренция… И никогда не знаешь, на что нарвешься и где сорвешься…

– А то, что написано здесь, правда? – Иванович развернул свиток и еще раз пробежался по нему боязливым взглядом. – Я догадывался… Но правда оказалась страшнее… И это все он сделал? И это все о нем?

– Если выведем его на чистую воду, признает всё…

– Я так рассчитываю на его честность, – высказал свое искреннюю надежду Федор Иванович, – ведь она должна спасти его бессмертную душу…

Борис глубоко вдохнул стеной налетевший на них из Замоскворечья свежий весенний воздух, напоенный ароматом цветущих садов: «Жизнь прекрасна… – Невольно подумалось ему. – А я чем тут занимаюсь?»

– Люди живут и прозябают в учиненном ими же самими беспорядке… – Пояснил свою мысль Федор Иоаннович. – Навести порядок – вот главная цель нашей жизни! Прежде всего, нужен порядок в себе. Я надеюсь, что эти бумаги помогут моему отцу с наведением порядка в се-бе самом…

– Благое начинание может закончиться дыбой и плахой…

– Единственное - остается надеяться на то, что отец родной пощадит своих неразумных детишек… Ты как все следует продумал?

– Да и даже то, как мы будем оправдываться в случае царского гнева…

– Смотри, Боря, вся надежда на тебя… Не подведи нас всех под монастырь…

– С виду это будет выглядеть как невинная шутка, неправильно им понятая …

В саду, где они вели свой неспешный разговор, кроты то и дело вылезали из своих нор, и вновь ныряли в них, создавая свои небольшие холмики.

– Вот так и мы должны неожиданно пролезть в совесть к царю… – Отметил про себя Борис Федорович. – Прогрызть тропинку и вывести по ней грешника на свет спасения… Трудно было отказать Феде в этом деле…

Проведенные с царем долгие годы подсказывали ему, что царская совесть – это двуликая богиня, которая может повернуться к тебе добрым лицом, а может показать и свое злое обличие.

– Неведомо, где эти кроты вылезут в следующий раз… – Словно услышав эти его мысли, произнес младший царевич. – Что у нас с рек-визитом?

– Все наряды уже доставлены в покои наших актеров… Блюда с восковыми мордами ждут в условленном месте… – Доложил ему организатор. – Можем хоть сейчас начинать…

– Давай дождемся вечера…

На том и порешили…

                * * *
ПРИЗРАКИ ВРЕМЕНИ или
ПРИДВОРНЫЙ ТЕАТР РУССКОГО ЦАРЯ
 
Заговорщики дождались, пока над стольным градом их царства-государства опустятся вечерние сумерки. Царский терем медленно по-грузился в сгущающую темноту. Огни (свечи и факелы) были убраны от царских покоев. Оставлены только необходимые для вечерни лампады.

Сам царь вернулся с охоты, и его гончая свора шумной толпой ввалилась в царские покои, все еще находясь под возбуждающим кай-фом пережитой охоты. Адреналин по-прежнему бил из них ключом, и псари с трудом их унимали.

Заговорщики подошли к двери и с трепетом заглянули в замочную скважину. Царь стоял перед иконой Спасителя и неистово молился. В специальных чашах клубился ладан. Только в этот вечер таких чаш бы-ло в десять раз больше обычного. Поэтому вся комната уже была за-дернута легкой пеленой клубящейся дымки.

– Он один… Будем ждать, пока он не раскроет свиток… – Напомнил всем главный режиссер. – Надо чтобы он его заметил и начал читать…

Помолившись, царь подошел к столу и действительно обнаружил лежащий на нем подкинутый заговорщиками документ. Царь был из-вестным трудоголиком и самым любопытным в его царстве человеком. Поэтому он по привычке его раскрыл и поднес под свет одиноко горя-щей свечи.

– Что это? – Прошептал он, начав читать содержавшиеся в доку-менты откровения. – Откуда это все взялось? Кто посмел!

Царь читал и менялся в лице от прочитанного. И чем больше он нервозно шарил своими цепкими глазами по загадочному тексту, тем больше его охватывал трепет неведомо откуда приходящего к нему ужаса.

– Самое время… – Объявил всем Борис Федорович. – Делаем, всё как репетировала… Ничего лишнего…

Заговорщики одели специально приготовленные маски и перекрестились.

Первым в залу вошел с факелом в руке тот «актёр», кто играл роль самого Сенеки (Борис Федорович). На его шаги царь вообще никак не отреагировал. Но свет от принесенного им факела осветил чреду лежащих на лавках человеческих голов, которые были искусно изготовлены из воска. По задуманной организаторами этого зрелища драматургии, они должны были отрезвляюще подействовать на царское воображение и эмоционально его расшатать и расстроить.

И царь, всмотревшись в темень, невольно вздрогнул, когда случайно краем глаза заметил эти «головы». В полумраке они выглядели особенно зловеще. А самое главное – было непонятно, откуда и зачем они здесь взялись?

Туман от курящегося ладана перерастал и переплетался с туманом заблудшего сознания. Именно эту цель и преследовали участники этого странного придворного заговора. Нагнести на царя ужас и заставить его вспомнить, что у него есть совесть.

Пока царь тер в растерянности глаза и крестился, дверь таинственно заскрипела и на пороге появилась женщина в белых одеяниях с подносом в руке, на котором величественно лежала еще одна голова. Государь все больше погружался в недоумение. Возникающие перед ним видения, не давали ему трезво оценивать ситуацию. Он был в явном замешательстве.

– Кто это? Соломея, царица Халкидская! – Мелькнула в голове царя догадка. – Это она с подносом на котором глава Иоанна Крестителя…

– Догадливый… – Похвалил его первый актер, услышав его еле различимый шепот.

Сознание царя постоянно путалось и не могло прийти к однозначной определенности. Все рассыпалось на эмоциональные вспышки и ни-какой неопределенности. Мозг просто раздваивался и расстраивался, рассыпаясь в хаотических догадках и предположениях. В глазах и в умах царя все клубился и сгущался туман неясности.

– Вот примерещится же! – Закрыл глаза царь, в надежде, что ви-дение само собой пройдет, растворится в тумане, развеется.

Но нет. Туман не прояснился. Более того в дверях появилась еще одна зловещая фигура, на одеждах которой он с трудом разглядел три шестерки.

– Еще Нерона мне здесь не хватало… – В сердце содрогнулся царь и панически взглянул на свиток, который не выпускал из своих нервно трясущихся рук. – Это всё сука Бельский мне что-то в вино подмешал… Травят меня бояре, травят…

«Нерон» пришел не один, а в сопровождении еще двоих «теней», которые своими окровавленными руками начали перебирать лежащие на лавке «головы» и зловеще тыкать пальцами в сторону все больше приходящего в смятении царя.

Царь вскрикнул от ужаса, пришедшего к нему из далекого прошлого, и схватился за горло. «Призраки» словно глумились над его трезвым разумом, пичкая в него принесенные с собой кошмары.

В тот момент его действительно постиг сильнейший испуг и что-то вдарило в затылок.

– Достаточно! – Махнул всем рукой «режиссер» и все «тени» попятились назад к выходу…

Царь пошатнулся и моментально рухнул на пол…

– Мы его убили! – Запаниковал чей-то женский голос.

– Он нас самих сейчас убьет! – Начал нагнетать ужасы и чей-то мужской голос.

– Бедный папа!

– Спокойно! Мы сейчас приведем его в чувство!

– Зачем? Он нас казнит, если очухается…

– Он нас казнит и с того света… И вообще, о чем мы все думали, когда соглашались на эту авантюру?!

– Не будем сами паниковать! Успокоимся… Дамы, вы прибирайте в этой комнате все наши реквизиты, а вы «Нероны» живо за лекарем…

                * * *

СВИТОК ПАМЯТИ или
ПРИДВОРНЫЕ АКТЕРЫ ТЕАТРА ЦАРСКОЙ СОВЕСТИ
 
Когда царь очнулся, рядом с ним были его сыновья и Борька. Последний прикладывал к его голове какую-то мокрую тряпку и отдавал всем приказания.

– Мы вовремя остановились… – Расслышал он чей-то голос. – Еще чуть-чуть и его постиг бы удар…

– Его здоровью ничто не угрожает?

– Он здоров и вскоре придет в себя… – Отвечал тот, кто ощупывал царский пульс. – Он уже открывает глаза…

– Что со мной? – Еле слышно прошептал царь, с трудом управляя своим пересохшим языком.

– Небольшой обморок от усталости… Не бережешь ты себя, государь, совсем не бережешь…

В комнате уже было не так много дыма от ладана. Она была чисто убрана, а в дверях стояли царские невестки

– Что у них там на подносе? – С тревогой спросил всех царь.

– Лекарства: греческое вино с корицей… – Отвечал за всех Борис, жестом подзывая к себе сестру.

– Примерещилось же мне такая чушь! – Пытаясь встать на ноги, недовольно пробурчал царь. – А вы, что тут все делаете?

– Услышали твой крик и пришли на его зов…

– Мне тут являлись призраки… – Сам себе напомнил царь, садясь за стол. – Откуда взялся сей пергамент?

– Это были призраки, охраняющие время.

– Откуда ты это знаешь?

– В бреду Вы все повторяли слова: «Нерон», «Соломея»…

– Ладно… Оставьте меня… Царю нужно подумать…

Все молча поклонились и в страхе вышли.
– Как думаешь, – спросил Федор Иванович Бориса Федоровича, когда тот затворил за всеми двери, – он поверил нам?

– В ближайшее время станет ясно… – Отвечал ему тот, вытирая рукавом со лба крупные капли пота. – Главное достучаться до его совести.

Борис прильнул глазом к замочной скважине. Царь сидел за столом и внимательно изучал подкинутый ему пергамент.

– Душегуб… – Простонал царь, чувствуя, как у него от этого защемило сердце. – Стольких загубил… На одного виноватого десять невиновных приходится… Лес рубят щепки летят… Этим поделом, а тем зазря досталось… Опальные души грехом опаленные…

За каждым именем из списка возникало воспоминание и из тьмы забвения появлялось лицо конкретного человека. Царь закрыл глаза. Больно было смотреть. Но и это не спасло его от кошмарного видения. Образы стали один за другим являться к нему и уже в скором времени их собралась целая толпа. Каждый лез вперед, стараясь ухватиться за полы его царских одежд. Все кричали, но он их крика не слышал, а слышал только мучительное стенание собственного сердца.

– Душегуб… – Вновь простонал сквозь зубы царь. – Сколько же вас там? – Он взглянул в окно, за которым собирались грозовые тучи. – Душно… Гроза будет…

– Ну, что там? – Интересовался тем временем у подглядывающего в замочную скважину Иван Иванович.

– Царь думает… – Отвечал ему тот, не отрываясь от двери. – Слезы вытирает… Я давно понял, что важно не то, что он говорит, а то, о чем он думает… Великий молчун! И кто такие неудобные замки у нас делает? – Тут же мимоходом посетовал он о неудобстве своей работы. – Узкая дырка, ничего не разглядеть…

– Ангельский замок… На прошлую Пасху царю тамошняя королева Лизка прислала в подарок…

– Ой, чую, что эти англичане нас когда-нибудь подставят…

Борис Федорович не успел завершить свою мысль в отношении коварных англичан, как сильный пинок в зад, заставил его лоб больно приложиться к этому самому дверному замку. Из глаз посыпались ис-кры, а в уме возникла законная мысль: «Какая сволочь?!»

Он быстро повернулся и увидел перед собой царя.

– На, подержи… – Царь сунул ему в руки свой посох и тот самый свиток пергамента. – Говорите, щенки недоделанные, кому в голову пришла мысль царя дурить? – Грозно обратился царь к своим сыновьям: при этом старшего он больно щелкнул по лбу, а младшего также больно схватил за ухо.

Сыновья от боли застонали и возжелали немедленно провалиться сквозь пол, лишь бы не видеть и не слышать отцовский гнев.

– Впрочем, кого я спрашиваю? – Царь повернулся к Борису Федоровичу. – Твоя, Борька, затея, больше некому…  Отдай! – Царь отобрал у него свой посох и пергамент. – Рано тебе еще этим баловаться… – Государь схватил его за кадык и припер к стене. – Колись, Иуда пар-хатая, ты всех на этот грех подбил?! Мои оболтусы до такого никогда бы не додумались!

– Мы тут решили тебя, Государь, порадовать и позабавить одной византийской затеей… Театр у них назывался… – Попытался разумно объяснить случившееся Борис Федорович. – В твоей «Либерии» мы нашли одну книгу твоей бабки великой царевны Софьи. Это пьеса вели-кого Сенеки, написанная о его воспитаннике императоре Нероне…

– Ой, бесовское это дело, этот самый театр у них был… – Нахмурился Иван Васильевич, действительно становясь грозным. – Как я слышал, много похабного в нем тогда у греков ромейских творилось…

– Мы не будем больше… – Поспешил пообещать забыть о своем театральном увлечении Федор Иванович.

– Да, и все книги сожжем! – Неразумно погорячился Иван Иванович.

– Я те сожгу! – Грозно зыркнул на него отец. – Пошли оба вон…

Царевичи послушно вышли вон.

– Послушное стало баранов! – Подумалось им вослед их отцу.

Царь пристально всмотрелся в глаза Бориса. Даже в ночных сумерках было видно, как они у него горят. Иван Васильевич все никак не мог понять природу этого огня: страх, глупость, наглость, или мудрость?

– Это ты зачем так над царем своим дурно пошутковал!?

– Я не шутил… – Сдавленным горлом пытался объясниться шутник. – Я пытался достучаться до твоей царской совести.

– Хитро… Хочешь значит быть ключником моей совести… – Царь хлопнул Борьку по плечу. – Эх, Борька, Борька! Ты единственный достойный наследник моих дел… Жаль, что ты не мой сын… Так хоть вблизи от трона будь, чтобы мои дурни его совсем не сломали…

Царь еще глубже всмотрелся в глаза Бориса. Его кадык замер в цепких царских руках.

– Я задам тебе всего один вопрос: зачем?

– Чтобы ты совесть не забывал…

– И что, всех их я точно сгубил?

– Да… – Набравшись смелости, отвечал Борис. – Сам проверял всех по спискам…

– И сколько их там?

– Много… Восемь тысяч восемьсот восемьдесят восемь…

– Математик хренов! – «Похвалил» его за проявленную принципиальную точность царь. – И что я их всех собственноручно порешил?

– Язык у тебя страшнее плахи…

– Обо мне много лишнего в народе говорят… Если верить всем этим сплетням и слухам, то я тогда должен буду поверить, что и моя родная бабка Анна Стефановна Якшич в замужестве Глинская была ведьма и могла летать на помеле над Москвой… Вот так сижу и вижу ее парящей над стольным моим городом…И вы хотите меня этими бред-нями соблазнить… Да половину из этого списка надо вычеркнуть, поскольку они ко мне никакого отношения не имеют… Грех мой уравновешивается злодеяниями, совершенными ими против меня…

– Совесть для государя самый страшный Судья. Через его совесть с ним глаголет Сам Господь Бог! А ты, государь, уже не молод…

– Я дважды был на том свете… – Понял его намек царь. – Мне ли не знать, что там?!

– И как тебе? Не страшно?

– Страшно… На то я и царь есмь… Я тут вспомнил слова Малюты Скуратова: «Не ты должен бояться войны, а сама война должна тебя бояться …» К чему я это сейчас вспомнил, не знаю… Снится он мне… К себе манит…

– Тесть и мне тоже часто снится… – Признался царю Борис, чувствуя, как царские пальцы играют на его кадыке.

– Опасный тип! – Подумалось царю. – Такой может и на трон взлезть…

– С ним лучше сейчас во всем соглашаться, – подумалось Борису, по спине которого потоками тек холодный пот ужаса, – иначе на кол может посадить…

– Хитро придумано… – Одобрительно кивнул головой царь и, пристально вглядевшись в глаза Бориса, спросил. – Ты еврей?

– Ну, да… Каждую субботу в синагогах в колокола звоню… – Невольно усмехнулся тот.

– Каждый, кто начитался Библии, невольно становится таковым…

– Глупцы такую Книгу написать не могли…

– Не буду спорить… Бог действительно наградил евреев талантом. С того дня и по сию пору, они самые талантливые люди на Земле. Но по этой же самой причине (по причине своего большого ума), для них беда государственное управление – они вечно что-то там мудрят и потому постоянно оказываются у разбитого корыта, т.е. у развалин своего храма… И это не выдумка… Это диагноз…

– Тогда по всем приметам… я еврей… – Взвесив все «за» и «против», согласился с царским диагнозом Борис, вспомнив о своём разбитом корыте.

– Тогда ступай… Ты не опасен…

Царь разжал руку и отпустил кадык Борису.

– Дыши, пока я тебе это велю… – Даровал он ему свою великую царскую милость.

– Благодарю за царскую милость, Государь… – Поблагодарил его тот, целуя пожалованную царем царскую руку.

– Я всегда пытался ухватиться хотя бы разок за ризы Христа… – Признался царь. – А вместо этого бесы мне одни грехи мои подсовывали…

Борис Федорович невольно вспомнил слова одного старца: «Святость – это когда человеку удается ухватиться за ризы Христа и стать хотя бы на чуточку к Нему ближе».

– Ты, это, ежели чего заходи… – Уходя, обернулся царь. – В шахматишки поиграем… – Только ты больше, Борька, таких сказок о царях не пиши… Не надо, чтобы подданные так судили и рядили о царях… Да, и за это, – царь взглянул на пергамент, который держал в руке, – спасибо… Вовремя ты составил этот синодик… Мне он сейчас как раз кстати нужен…

От перенесенного шока у Бориса Федоровича задрожали поджил-ки, и он медленно спустился по стене и сел на пол.

– Фух… Пронесло… – Сам себе поставил он диагноз, прислушиваясь к биению собственного сердца. – Грозен государь, но гроза нас сегодня всех, слава Богу, миновала… Но на будущее, Боря, – дал он сам себе дельный совет, потирая вскочившую на лбу большую шишку, – кончай играть с царем в царя… Не твое это дело… Не по Сеньке шапка… В следующий раз могут тебя и на плаху приволочь… Хотя, с другой стороны, не набьешь шишек, не пролезешь во власть…

За окном над Москвой прогремел гулкий гром и разразилась пер-вая в том году майская гроза…

                * * *
БОЛЬШАЯ АКТРИСА БОЛЬШОГО ТЕАТРА.

Вернувшись в свою опочивальню, царевич Иван Иванович застал свою жену Елену Ивановну в девичестве Шереметеву сидящей перед зеркалом за расчесыванием своих волос. Супруг устало рухнул на кровать и с облегчением выдохнул из себя:

– Всё! Всё хорошо… Борис с отцом обо всём договорился…

– Царю понравился наш спектакль? – Неправильно поняла его же-на.

– Царю понравился кадык Годунова…

– Я так волновалась перед этим представлением… Дышать не могла… – Поделилась своими переживаниями с супругом Елена Ивановна. – Думала, что все испорчу! Ан нет… Получилось… Мне даже понравилось актерствовать… Я вот что, Ваня, думаю, что если бы мы не были царями, то пошла бы в актрисы…

– Типун тебе на язык! – Нахмурился её супруг.

– Нет, правда… А хорошо быть актером… Великие роли, цветы, аплодисменты, поклонники…

– Ну, если будут за это дело хорошо платить и морду не бить, – почесал себе репу задумавшийся над ее предложением царевич, – то тогда можно было бы и в актеры пойти…

– Давай баиньки… Утро вечера мудренее… – Задув свечу, чмокнула она его в губы. – Я прикрою окно… А то на улице гроза начинается…

А за окном над Москвой действительно гремели гулкие громы и шумела в кронах деревьев первая в том году майская гроза…