57. Песни Необрезанных5. Светское Время

Я подрезаю ногти на руках (а заодно и на ногах), и надеваю белую рубашку.
Надену я рубашку -
Белую, венчальную -
И дедовскою шашкой
Замахнусь в отчаянии -
пою свою старую песню…
Ногти я подрезал, чтоб не мешали брать аккорды, а  рубашку надел- я жду гостей - мы будем записывать альбом.
Вот сейчас придут Ливкин и Рывкин - Рембрандт и Христофор - и мы начнем.

Стук в дверь - характерный - по руке определяю, что это они.
Я открываю босиком, с гитарой в руках, сразу же в лицо шибает запах пива, и табака.
Друзья уже приняли по чуть-чуть.
Христофор, бегая глазами по рубашке и гитаре, как мореплаватель по приближающимся островам с индейцами, спрашивает:
- Ты что, альбом решил записать?
Хотел я ему ответить поговоркой моего бичмайданского товарища Хамеда Мадиновича Нагучева, который вблизи арийской горы Эльбрус - по любому поводу- говорил: много водки, мало не бывает - но не стал, только решительно кивнул волевым подбородком.
Христофор сразу же успокоился, и после сковыривания с пяток туфель - подмышкой пионерский барабан и медная тарелка размером с заднее колесо трактора" Беларусь"- проследовал в мою комнату, находящейся в дальнем углу родительской "брежневки".
В руках у Рембрандта была та консервная гитара, и химический штатив.
Вооруженные до зубов, друзья так и шли сквозь оживленные советские улицы в обеденное время.
Добрались, убегая от милиции, потому что было указание всех ловить - спрашивать: ты почему не на рабочем месте? - исполнение приказа Андропова, бывшего председателя КГБ, а теперь Генсека.
Ливкин - Рывкин давали деру, бия в барабан, и играя на гитаре, еще передразнивая милицейские свистки тирольскими горловыми переливами.
Ну, вот теперь музыканты  у меня дома - постепенно успокаиваются, погоня отстала…
Я показываю, как надо сесть, чтобы все звуки попали в микрофон МД - серый пластмассовый (он в комплекте к магнитофону" Нота"),  похожий на маленький дуэльный пистолет - я приматываю синей изолентой к стулу.
Пока я этим занимался, Христофор откуда-то из воздуха извлекает бутылку 0,7 яблочного вина, срывает желтую фольгу за ушко, и зубами вытаскивает белую пластмассовую пробку - тьфу! - плюет ею Христофор Рывкин.
Она падает на палас, и увязает в ворсе.
Ливкин командует: наливай.
Он сидит- в фирменных, солнцезащитных очках, тонкая, металлическая оправа, черно-синие стекла,- набравшийся - ему хорошо - "сварщику" - это видно по его умиротворенности, граничащей с божественностью - сейчас он шевелякнет, мы запишем одну песню, потом они с Бэком покурят - что еще надо? - нипилизну, нипилизну, - хорошо.
Тугими, раскалывающимися, мешающими самим себе, толчками, вино пошло по граненым стаканам.
Христофор может себе налить на линию больше - тогда вспоминается присказка "ему надо руку набить, а еще лицо"…
Но тут собрались  мягкосердечные люди, и если кому-то недолили, или перелили - никто не замечает - все-таки мы интеллигентные люди с высшим образованием.
Мы сдвигаем стаканы, слышен лязг стеклянных стен, и мы целуем вино - как губы дорогой женщины.
Вот он вкус разрушения - дряблая мысль о счастье, ощущение,  будто атмосферу земную сдернули и поставили новую.
Я кхэкую, и говорю амфибрахием: водка, любовь, и рок-музыка.
Действительно, первую реаль мы схватили - пусть вино, последнюю будем сейчас обуздывать - не обуздаем - а вот находящуюся посередине - это кому как повезет сегодня - у кого окажутся какие когти на ногах, чтоб вцарапаться.

Я беру гитару, и начинаю бить медиатором по пятой и шестой струне - штрихую.
Рембард (он уже от расчеловеченья потерял несколько букв в своем псевдониме), глядя мне в глаза, запер шею своего скворечника аккордом - фигом в мою сторону - просто высунул палец на меня и - тоже штрихует.
Христофор осаживает палками барабанный пластик.
Просто так мы начали что-то мочить (слово происходит от матч), чтоб разыграться, впрочем, все записывается - бобины вертикально вращаются, красная лампочка записи победно горит.
Раз, два, три, четыре, мы ловим волну, и реем гневно, и наказуемо - преступники преступили и ,затупив одно, заострили  другое.
- Коксу, коксу, поддай! - кричу я главный — истопник, научился, ****ь, на концертах "Мадригала" в радиоинституте, - не на шутку сержусь, что мы не можем дать, как следует:
- Ебашь! Захуюживай.
А сам - раз! - джазмэю пустил по позвоночнику по большому кругу, и под язык спрятал - как учили китайцы в императорской йоге, чтоб силу не упустить, чтоб озариться - о, чуть мозги не сварил, - а время, время - то куда-то подевалось - на ***, упразднилось…
От последнего удара Христофором Бэком Митей Рывкиным по тарелке она слетает со штатива, и звон оглашает всю квартиру.

К чему мы стремились в жизни?
Конечно, послушать - а потом также сыграть - барабанно-гитарные вперемежку с вокалом упражнения англосаксов.
Пилеж, и риффы соло-гитары, буханье басс-гитары, скованное с ударными, и высокий, и резкий, как ржавая коса, голос лохматили пушок на свинячьих наших спинках - они покрывались мурашками - пупырышками - волосы вставали дыбом в ирокез - мы превращались в зверей, а нам и нужно было это - почуять настоящее!
Образование мы получали ни в каких ни в университетах, а в табачно-алкогольных отношениях.
Если, что не нравилось, устраивали махач мастурбантками,  которыми здоровались при встрече.
     В 1984 году я купил кассетник "Панасоник" - это было устройство величиной с раскрытую ладонь.
Динамик, четыре клавиши, и встроенный микрофончик.
На японскую исполнительную технику я собирался писать свои рас****яйские песенки и сохранять провинциальность за 101км.

Мне было 29 лет.
Я ничего не умел делать, не хотел делать, ничего не достиг.
Но я сохранил чувство жизни в лесопарковой приречной полосе на окраине Эрзории, где встает солнце, щебечут птицы, зимой бывает снега по колено.
За 101 километром было желание сохранить провинциальность.
Нас хотели глобализовать. Глобульнуть. Угробить.
Я писал:

В старом церковном предместье
Непосвященность хранить.
Чувств золотых перекрестье
Людям на память дарить.

И везде, где мог, это пел слабым мужским голосом.

Когда Леннон встречался с Маккартни, они подбивали друг друга что-нибудь сочинить, когда я встречался с Рембрандтом — смаху что-нибудь записать.
Писали на "Панасоник" - я садился за стол, и не думая, рифмовал куплетов 5, Ливкин плел на них мелодию.

Вот обычный творческий день.
Мы покупаем 2 бутылки "сухого" вина "Старый замок" по 2,60, и приходим к Рембрандту.
Я кладу на письменный стол аспиранта магнитофон "Панасоник" - в параллелепипед вставляю маленький параллелепипед (кассету), писарь готов.

          Вот сейчас - спустя время - я включаю запись; гул настраиваемого предусилителя, потом мой голос на санскрите:
- У, е*аный в рот! - что-то не так началось, и я пробую матерной магией это исправить, потом смачный мажорный аккорд, и нервный голос Ливкина:

Юноша с гитарой
Над рекой сидит.
Хохоча над Ларой,
Слегонца небрит.

Он рукой водит
По прямой спине.
И крючки находит,
Слыша возглас «не».

Сокол предлагает
Запороть бо-бо.
Девицу взрывает -
Хвать она жабо.

Вот уже гитара
Под скамьей лежит.
С одного удара
Павиан летит!

Припев: Амба.
Трах.
(Это я уже подпеваю , вышедший из себя)

Вдруг идет Егорка,
Видит этот край,
Где силачка Лорка -
Екорный бабай.

Он встает поближе
Под живым кустом.
Алым глазом лижет,
Чувствует пистон.
Извергая стон,
Падает кулем.

Дальше записаны мои объяснения-причитания: песня про гитару, ансамбль "Эмбрион", бобина номер один.
Короче, силачка Лорка отметелила юношу - небритого павиана - за то, что он хотел с ней сэкса (запороть бо-бо).
Она ему за это отодрала жабо (вид галстука).

Основным направлением моих текстов было издевательство над белогрудыми онанистами - гоями необрезанными.
Я их хотел убить на месте метким словом.
Чтоб у них зачесалось в носу, который был всегда в табаке, а его хозяин сыт, и пьян.
Я вспоминал, или придумывал ситуации, где герою всегда достается от женщин. Вот песня про Яшу:
Живет на свете Битломан -
Рязанский парень Вася.
Он поднимает свой стакан,
За риффы бриттов кваздит.

Он любит  музыку битлов -
И в лесопарке осень -
И он поет, всегда готов,
Щекой краснея очень.
               
Он раз у бабушки спросил
В автобусе "пятерку".
Назавтра честно возвратил,
Споя совсем Егорку.

Зовут его Игнат-Филипп,
Он черноземный малый.
Когда он делает финты,
То бит бывает мамой.

Как у бога разрушителя Шивы, у меня и у моих соратников было много имен, и под каждым шла какая-нибудь страсть - гунна по ведической философии.
Яша был Васей - васильком, Игнатом - угорелым гоном, Филиппом - чувствователем с реки Лимпопо (feel - по-английски "чувствовать, ощущать").
Почему он бывает бит мамой - видно из другого текста.

Парфен, Егор, чтоб квасить,
Стояли на Поповке.
С под горизонта Вася
Волок им две рублевки.

Ко лбу Парфен ладошку,
Как воин, смотрит вдаль.
Он скрутит Ваське бошку,
Зажав ее, как сталь.

Но Ваську били дома
За то, что выпивает.
И что с сырого Дона
Мочалок зачехляет.

Скажу о себе, потом продолжу о Якове.
Древнее царство Парфян меня интересовало - на рисунках парфяне были с курчавыми большими бородами - из-за этого я себя называл Парфен.
Парфен с кусочком лука в бороде, как Илья Муромец, глядит вдаль: "Где наш собутыльник с двумя купюрами в потном кулаке?".

Яша действительно чехлил женщин с Дона.
Однажды с крымского отдыха он привез журналистку - она была с Ростова-на-Дону. Ловкая...
Познакомились в ресторане - решили пожениться.
Начали жить у моря вместе. Яков, когда кончились деньги, продал часы, транзисторный приемник VEF; после отпуска повез суженую, которая суживала его несколько ночей - в Эрзорию.
Делая пересадку в Москве, позвонил домой, что едет с невестой.
Его стали ждать: мама, папа, бабушка - ополчение.
Как только влюбленные переступили порог, их сразу развели по углам - Яшу потащили в дальнюю комнату, а с девушкой закрылись на кухне.
Ты зачем приехала?
Хочешь у нас прописаться, родить, и оттяпать полквартиры?
Не выйдет.
Вот тебе деньги на обратную дорогу - уматывай отсюда.
В это время Яшку охаживали пластмассовой выбивалкой ковров.
К тому времени мама купила запасную.
Каждые полгода возобновлялся запас.

В деревне так же, как и в городе, есть свои уголки, есть прелестные архитектурные ансамбли, и вся прелесть их еще в том, что образовались они случайно.
                Ю. Казаков "Нестор и Кир"
Если б я оказался на перекрестке из четырех дорог, то я бы поставил такие указатели: случай - вино - сэкс — рок-музыка.
В мир мы пришли случайно - если так разобраться, родители наши случайно встретились, и случайно нас зачали.
Три остальные пути стояли перед нами, и мы одновременно шли тремя - самое главное, что они - самые вероятные из всех случайных, самые широко распространенные, самые народные.
Мы выбирали - любые - спорт, литературное творчество, наука, (комсомольская) общественная работа - но все равно мы съезжали в эти три: вино - сэкс  и рок-музыка.
Что бы мы ни делали - в конце мы пили вино, занимались любовью, и слушали, или играли рок.
Поэтому - не лучше ли сразу пить вино, трахаться, и погружаться в музыку?
Мы были а****олами - апостолами мы быть не могли - сил не хватало.
Три пути содержали такую вещь как удовольствие.
Мы хотели его вкусить.
Удовольствие, удовлетворение, удача, удар - все эти слова происходили от слова уд - половой член.
А в Кали-югу, чтоб спастись - надо поклоняться родовой силе - сэксуальной, все крутится вокруг нее.
Так познается счастье в эту эпоху.
В другие эпохи человек силен, молится, нравственен - а в Кали-югу - всего на одну четверть он благоразумен.
Вот и смотри - кто мы были - дети своего времени.
Все для блага человека; гуманизм, еныть.
         
Итак, мы хотели вкушать плоды нашей цивилизации.
Всеми  деснами, и подмышками,
Порами, и заушинами,
Ногтевыми фалангами,
И ключицами,
Косточкой лютц, которая
была где-то в середине
груди по уверению
каббалистов (и из
которой после смерти
человек растет, как
дерево, вновь) и последним хвостиком
последнего сперматозоида.
Мы вкушали, разрушаясь.
Но мы образовывались; шестерни в наших мозгах проворачивались, и мы матерели, материализовывались, постигая материю.
Становились ее матчастью - а потом ветшали.

Вот какие мысли тормозились в голове:
Нам нечего ловить
Ладонями своими,
И негде говорить
Фамилию, и имя.

И наш папанька пьет,
И мамку обижает.
А нам все не везет -
Никто не выдвигает.

Мы хмурые сидим,
Скулу рукой зажавши.
Поэzами сорим,
За родину попавши.

У Алексея Константиновича Толстого, написавшего "Князь Серебряный" - есть стихотворение о рыцаре, который ездит на коне по Руси, и предлагает каждому выпить.
Из-за этого у людей жизнь идет кувырком: художник, пишущий богоматерь, спивается, братья, принявшие за столом по чарке, дерутся, сапожник забывает ремесло.
И в конце поэт говорит, что на 200 лет Россия отдана жидам для организации кабаков, и спаивания народа.
Евреи богатеют - народ спивается, нищает, умирает.
Про "папаньку" и про "рыцаря" пела дочерняя группа Эмбриона - Какофония: моя, Тора Долгих Батурина и Бэста.

Христофор поступил в мединститут.
Мать у него была медсестра, по своим каналам устроила.
На сангиг - здоровое солнце.
Работа в будущем - ходить всем зды давать - "почему у вас не соблюдаются санитарно-гигиенические нормы? - я составлю протокол - вы будете платить штраф".
Платили, но сквозь зубы посылали на ***.
Может быть, это сформировало характер Мити Рывкина, по-другому Христофора Бэка.
И когда был студентом, и когда работал по специальности - денег не было в достаточном количестве.
Взятки брать не позволяла андеграундная рок-совесть.
Поэтому ночами - работа сторожем.
Митя рассказывает: обхожу свой объект - напротив забор мясокомбината.
Смотрю, на голову мне летит мешок - развязываю тесьму: куски свинины.
Я завязал - обратно кинул.
Фу! - нарушение моего эстетического вкуса; вот если б какая-нибудь коза - самочка с сиськами перелезла через забор, я бы ее арестовал, посадил под стражу, под свою охрану.
Про Христофора записывали на "Панасоник":

Мешки кидали
Через заборы
Прям от кувалды
Свиные здоры.

А ты ловил их
С ширинкой парень.
Глядясь, как псих,
Не остопарен.

Районный лосик,
Ты верил барду!
Наморщи лобик,
Прибавив ярду.

А вонь такая
По всей Поповке!
Народ, вставая,
Стакан перцовки,
В завод по бровке.
      
Запах от мясокомбината стоял внушительный - и занюхивал им народ все, что пил: политуру, клей, тормозную жидкость, технический спирт, а также максимку и разбегаевку.
Поповка - это площадь Попова,  связиста...
Плоскость - пропасть, потому что в округе отнимали мелкие деньги у школьников, а взрослым людям давали по башке - опасный район.
Ну, а я трудился некоторое время на кожевенном предприятии.
Завод тоже дарил округе запах - от  привозимых  на грузовиках с открытым кузовом свиных шкур  с остатками гнилого мяса.
И там тоже воровали продукцию, как и на мясокомбинате - кожу кидали через забор.
А иногда в окно - на проезжую часть: на троллейбусных проводах повисал, выделанный из шкуры свиньи, велюр.
Еще работяги обертывались им под одеждой и шли через проходную.
Нас однажды посетил чемпион мира по метанию диска - Спорткомитет России пригласил его жить в Эрзорию; он раз в месяц объезжал заводы и фабрики - ему давали, кто конфет, кто хлеба, кто сгущенки, кто свиную шкуру, кто газировочки.
Потом его сына в школе обидели - то ли учителя, то ли пацаны; метатель приехал и навесил люлей - а потом пропал из Эрзорки.
Записывали мы с Рембурдотом:

Есть на свете кожзавод,
Где стругают кожу,
Надрывая свой живот,
Оббивая рожу.

Вариант: Где шлифуют шкуру
Воровать чтоб,
и чтоб мот
Разъулыбил урлу.

Там директор- пьянь  и блудь-
Воздвигает маты,
Если скажешь что-нибудь
Не в размер зарплаты.

Но народ через забор
Шкуру вдруг как кинет!
Отомстить чуть-чуть за то,
Что живет - не пикнет.

Как однажды приезжал
Чемпион известный -
Он в багажник накидал
Влюра, интересный!

Чтоб работали, сказал,
Выстеленный бездной!

Кожзавод, мой вензавод,
Зэки - заводчане.
Я в колоне-пьяный вброд-
Закричал: зайчатины!

Не только бывшие зэки работали здесь.
Стояли у станков люди с отрубленными пальцами - производственная травма.
Толстую, напитанную раствором шкуру, совали под горизонтально крутящийся нож-вал станка - половину мездры надо было срезать - иногда забывались, действуя как автоматы - попадали руки.

Один раз в солнечный день, под 9 мая, меня остановил подвыпивший работяга - сухощавый, небольшого ростика, старый юноша.
Он рассказал про Сталинград, где сидел в окопах.
- Своих товарищей ели. Убьют - мы его в котел.
Он горько улыбнулся, показав железные зубы.
- Ничего. Живем.

А мы занимались другим "каннибальством" - ходили на комсомольские собрания и смотрели там на красивых девок.
Хотели их есть. Е-ть.

Сидишь на собрании,
И ждешь, что расскажет
Уделанной братии
Комсорг, ростом в сажень.

А слева зевают
Тихонько соседи,
Аж грудь задевают
У Тани, и Светы.

Президиум важен.
И хочется деться
Распахнуто. Скажем,
На деву раз десять!

В этой бескультурной Эрзорке хотелось только одного - баб.
Ты баб, баб давай.

А это Рембухий пришел на работу с бодуна - умирал: я ему еще пива тогда привез - я представлял, как похмельный инженер в белом халате твердо сжимает рот, чтоб не учуяли, бурлящие в животе положительные и отрицательные заряды - об этом я чертил:
Приходишь на работу -
Не надо, чтобы пахло.
Пусть даже тянет в рвоту
От стершегося паха!

Душой дыши, Емеля,
В поту весь, словно дождик...
Как тянется неделя,
Как тащишься, художник!

Пусть в кипельных халатах
Пещрят объем за деньги.
Они не жгли в Гератах,
А жили красно. Девьи.

Может, мы и пили, потому что не побывали в Афганистане.

Ты туда случайно не попал
С безрассудной нежностью своей!
Оттого сегодня наповал
Ты поешь и пьешь среди людей!

Мол, не удалось проявить одну из главных черт - самопожертвование - не полностью реализовал, заложенное в тебя природой - поэтому спиваешься.
Но добавлю: не попал в Герат - не жег, и тебя не жгли - и слава Богу!
Да, кто-то воевал за политику Центрального Комитета Коммунистической партии - а кто-то время проводил с чувизьмом и киром, боясь только "стука невидимой мотни" - КГБ.
Прекращали кусать из стаканов, когда слышали движение главного сердечника, вокруг которого мы - проводники - были намотаны.

Забыли мы друг друга,
Соблюдники мои -
Мы испугались стука
Невидимой мотни.

Мы напивались в доску,
И засыпали в храп -
Выравнивая соску,
Что дал центральный шкап.

А помнишь, как затылок
Ты опрокинул вниз?
И, глядя вверх, затыркано,
Промолвил: Кремль вдрызг...

Тебя мы отводили, 
А ты очами тряс!
И слышалось на вилле:
Ах положите в грязь.

Да, с некоторых пор железка - жизнь стала постукивать - предупреждать: хватит носить чехол с надписью "чувизьм и кир", и с командами"зачехлить знамя, расчехлить знамя", ловя им людей.
После каждых посиделок на столе оставался готический город из сдвинутых пустых бутылок.
Мы его создавали, потом разрушали - сдавали бутылки в пунктах приема стеклотары.
Это странно, но потом на этих местах выросли особняки.
Вот живет прокурор в доме из красного кирпича, покрытом зеленой черепицей - а люди помнят, что на этом месте был ларек, где принимали посуду.
Или- вот стоит, сверкающее окнами, здание - Управление Центробанка по Эрзорийской области - а пацаны помнят, что на этом месте была знаменитая Пивная на Некрасова.
Заодно уж расскажу про Муниципальный культурный центр, на боковой стене которого монументальная живопись - русская дева в народном сарафане протягивает солнцу руки - учреждение воздвигнуто на месте кладбища с часовней.
То что современный Понтий Пилат, и бухгалтеры, пересчитывающие мамону, расположились на землях ларьков и пивных - это ладно! - но зачем танцевальными ногами колотить по праху усопших, в маницапном центре-то постоянно проходят фестивали с песнями и плясками-в древние времена здесь
было кладбище.
Мы садились на чешскую "Яву" - Ливкин тоже купил, глядя на Евсея - и везли мешок бутылок сдавать.
Послушаем песню восхваления мотоцикла:
Мотоцикл - это вещь!
Мы везем бутылки,
И сдаем их, чтобы брешь
Затыкать, и дырки!

Мы везем, они звенят
Нежно, мелодично...
И рядком в мешке лежат,
Как сержанта лычки.

А в киоске дева ждет
С синяком под глазом,
Она пьяный счет ведет,
Хоть желудка язва.

Алкаши вокруг стоят,
Чтоб отнять деньжата.
Мы бутылки ставим в ряд,
Посылая матом.

Такая задорная песня в исполнении: голос - Рембрандт, он же композитор, и ритм-гитара, я - слова и соло-гитара.
Издевались мы над собой, попадающими в истории во время питейного времяпрепровождения, когда злые уроженцы отнимали пиво:

Я в пивной раз стоял,
Где омшарные лица
Мне сказали: бокал
Ты отдай нам, напиться!

И меня брали в плен,
И смотрели сурово.
Было двадцать мне лет,
И меня звали Вова!

Тут я пел мультфильмовским страшным голосом, показывая омшарные (мшары - болота в Мещере) лица. Уха-ха-уха-ха.
Я бокал отдавал,
И бежал на Затинку!
И ребятам сказал
Про такую картинку.

И ребята пришли
За меня заступиться,
И орлов тех нашли,
Кои не были птицы.

Уха-ха-уха-ха - это уже наши нападают.

И великий был бой.
Пиво все пролилося.
И махали ногой,
И стояла вкруг осень.

В общем битвы. Когда одни вырывают у других из рук материальные ценности, и обездоленные зовут подмогу.
          И начинается месня - кто кого.
Об этом пишут песни, ставят фильмы, учат детей в школе, устраивают парады победы, чтоб и потомки так жили, только уже серьезней подготовясь, вооружась.
Но я опять говорю:
"Гитара лучше автомата".
Надо было тогда не бежать на Затинку за ребятами, а достать гитару, и петь.
Прямо среди потрошащих таранку и прихлебывающих из кружек.

Слово — контакт с богом; бесовские песни, умыкать жен, иметь по 2-3, колоды на столбах по дорогам.

Ведь это про нас написано:
"Говорение - пение представлялось язычникам творческим началом".
(Маковский М.М. "Сравнительный словарь
мифологической символики в
индоевропейских языках" М. 1996,
стр. 160-171)
"Слово, представляемое, как эманация, человеческого существа и, как средство, позволяющее войти в контакт с богом, осмысливается как "Образ" и "Подобие человека".
Его "тело" (звуковая оболочка) состоит из четырех элементов: воды, воздуха, земли, огня".
(там же)
Читаю дальше "Повесть временных лет", вожу по строчкам пальцем, шевелю губами, разбираю по складам:
"А радимичи, вятичи, и северяне имели общий обычай:
Жили в лесу, как и все звери, ели все нечистое, и срамословили при отцах, и снохах, и браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски, и на всякие бесовские песни, и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две, и по три жены.
И если, кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду, и возлагали на эту колоду мертвеца. И сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд, и ставили на столбах по дорогам, как делают и теперь еще вятичи.
Этого же обычая держались и кривичи, и прочие язычники, не знающие закона Божьего, но сами себе устанавливающие закон".
(Повесть временных лет
под ред. В.П. Андриановой -
 Изд. 2-е, испр.
и доп. СПб, 1996, стр. 145)
Это про нас написано: "а древляне жили звериным обычаем, скотски: убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды".
Поклонялись Волосу (Велесу) - богу скота - да и жили, наверно, (в смысле, сношались) со скотом.
Смешивали языки.

Когда мы стояли на ярусе около липы, родились песни, потому что на горпарковской танцверанде было вот что -

На танцах бьют ногами
Под музыку любую!
Эй, расступитесь, дамы,
Я дама в такт обую.
Я дама убиваю,

Еще курсантов лупят
За то, что держат ноздри!
За то, что жало тупят
За реденькие звезды.

Король тут танцплощадки -
Отъявленный парнишка!
Зимой снимает шапки,
Рука - сплошная шишка.

А в комнате милиции
Беседа без народу.
Не упадешь в традиции
Подвзбитый к центру сроду.

Танцы в горпарке.

Она клала мазульки,
Чтоб нравились  глаза.
Ходила на танцульки
Красивая гюрза.

Стоит на танцплощадке,
На часики глядит.
Подружки, как лошадки,
Прыг- скок, того гляди.

Фабричные девчонки
Хохочут в уголке -
Накрученные челки,
Цветочек на чулке.

А гитарист лохматый
Поет им про любовь,
И Коленька Сохатый
Бьет военных в кровь.

Здесь мафия гаражная
Качковых пареньков.
Компания отважная
Для тех, кто не готов.

Тебе не надо в джинсах
На танцы приходить,
И в институтских линзах
Средь девушек форсить.

На танцверанде справа
Милиции наряд.
На пацанов управа,
Для почек препарат.

Чего хочу - не знаю.
Увидел - подхожу.
Раз-шите? - Разрешаю.               
И в круг ее ввожу.

Под ситцевою блузкой
Качаются весы.
Наткнулся парень блучный,
И потерял трусы.

Ладони запотели,
И ноги, как столбы.
Танцуем еле-еле,
Клоня друг к другу лбы.

А как вам Ренессанс?
А как Хемингуэй?
И наш нейтральный данс
Танцуется умней.

Напудренное личико
В меня, сердясь, глядит.
Мелодия, как птичка,
На локоне сидит.

...Она была в мазульках,
Чтоб нравились глаза.
Стояла на танцульках,
Как в церкви образа.

Под танцем строго-талая
Дышала, как спала.
Милиция, расталкивая,
Дерущихся брала.

После Нового года я пошел в "Шайбу", на месте которой сейчас шикарный Гостевой дом -  брат мэра построил.
               
А на дворе январь
Детей катает с горки.
И все опять, как встарь,
Пьет пиво в шубе Горкин.

А рядом с пивом Бэн,
Басс-гитарист ансамбля.
Актер семейных сцен,
При кружке, как при сабле.

Мой книгоед- живот
Всегда болел от пива.
Смотрю, как пьет народ,
Когда в снежинках грива.

Наши лохмы украшались чудом природы - снежинками, кои на солнце источали многоцветье.

Так и видится иной раз - мы на своих конях в кожаных доспехах, за плечами лук со стрелами, сбоку кривая сабля в ножнах, падает мелкий снежок, опушая  усы и бороды, развевающиеся волосы из-под шлемов.
Позади и впереди слева - справа до горизонта- такие же, как мы.
Нас поставили, как мглу, мы сметем все по глупи - пасынки соленой и горькой судьбы, железной и конной, мясной и сырой.

Композитор, и певец рок-группы "Эмбрион" Ливкин Рембрандт трудился в нашем Альма-матер, куда его устроил бородатый Парфен.
Парфен:
- Устроил-то я его устроил, а вот научного руководителя для диссертации не сумел дать правильного.
Руководитель, к кому попал музыкант, оказался хитрюга, и жлоб, которого один студент даже ударил по голове толстым научным томом.
- Не хочешь ставить зачет? Я  же тебе все ответил, на-получи!
Мы с Рембом не стали глушить мужика книгой - мы про него сочинили песню - поставили диагноз, такому явлению, как Коля Паков.

Он докторскую пишет,
Чтоб денежки грести.
Над инженером дышит:
Считай, паяй, черти.

Он дэтэеном станет.
Профессором потом.
Скажите, кем он нанят?
Что движет этим лбом?

                Когда же он добьется
Мечты своей витой,
К студентке обернется
Ученой головой.

Он был из той же шайки - лейки, что и доцент Ширапошин - Айхенвальд, старший преподаватель Поднагаев - Урловский, профессор Склямж - у кого готовила диссертацию Лика Калинцева - с такими фамилиями научить ничему нельзя.
Против носителей этих фамилий гитара бессильна!
Разве что забетонировать в этом институте толчки на всех этажах, что и исполнил один поэт-первокурсник, матерные стихи которого попытались стирать со стен туалетов!

Вот информация, как Ливкин оказался в институте.
Он приехал с Крыма, где служил лейтенантом в зенитно-ракетном полку - регистрировались  в основном полеты НЛО, да и чтоб со стороны  Турции боялись лезть.
- Митька, - сказал я, - питательный слой на земле (гумус) создала своими телами цивилизация Драконов, прибывшая с созвездия Возничьего.
Он посмотрел на меня - новое в моем облике была только борода, суть оставалась старой, определяемая словом на "а".
Почему-то он не поверил мне про "гумус", а вот, что надо делать дальше в жизни - поверил.
Как же так? - ведь мысли высказал один и тот же человек.
Я сказал тогда Рембрандту Ливкину - "что делать дальше?
Тебе надо стать  доктором наук".
И подумал- "доктор наук" звучит как рок-текст.
Доктор наук,
Вон плохо из рук!
Настрой мне звук,
Идет один пук.
- Ты же медалист, краснодипломник, секатор - торсионщик!

И мы пошли в аспирантуру.
- Вот возьмите, - говорю пожилой девушке,- моего сына в аспирантуру: совсем от рук отбился, курит, пьет, девок портит.
35-летняя расторопная самочка на нас взглянула, поняла шутку, и ласково объяснила, какие документы нужны, и когда их сдавать.
Мы выходим из отдела по приемке аспирантов: в холле зеркала, мраморный, брусничного цвета пол с искрой (под цвет пиджака П.И.Чичикова, героя «Мертвых душ»Гоголя, а впоследствии и пиджаков новых русских бандитов).
А может, и вправду, Ливкин когда-нибудь станет доктором наук, крупным ученым и даже ректором этого института - и мы здесь устроим репетиционную базу - будем рок мочить,  и в дверь будут заглядывать красивые студентки.

Наш Эрзяньрокетколледж! - в слове Эрзянь - arise - по-английски "вставать, подниматься, всходить" - родное место! - по длинным коридорам которого бегали мы - студенты - "с пары на пару" - два урока по 45 минут с пятиминутным перерывом - садились за длинные столы в высокопотолочных аудиториях - одновременно 7 групп - 180 человек - весь "поток", сдавали "лабы", ломились на концерты рок-группы "Расстриги" и "Сильные весны", уезжали осенью в деревню, собирать картошку.
- Не тот пошел студент нынче, - сказал однажды декан факультета Гена Курбатов при общем внимании нашего курса.
- Ведь раньше какой был? Нажрется в общаге, блеванет с пятого этажа, струя долетит до  первого, и на асфальте во-от такая лужа расползется - троллейбус не может проехать!
- А сейчас что?  Выпьем, пощупает какую-нибудь козерожку - вырвет его - еле-еле струя достигнет третьего этажа!
Наш институт! - после которого я поехал в Бичмайдан, где меня чуть не казнили по закону гор.
Сам себя не казнил - из-за див, рок-музыки, и застолий.

Вечером мы позвонили Христофору, который у Ремба тут же спросил:
- У тя че есть? - в смысле выпить.
Этот вопрос мне всегда нравился - я бы его посоветовал использовать женщинам - по отношению к мужчинам.
Мол, у тебя осталось еще? - или ты все израсходовал на стороне?
- Есть, - ответил Ливкин, и Парфен, как ревер, повторил — еть-едь.
И мы идем на сторожевую работу к Христофору, несем ему шкалик - там можно обсудить, как Рембрандт станет ректором, как устроим реп-базу, и будем склонять молодых преподавательниц и красивых студенток к сожительству.

Вот итог того вечера:
Сегодня снова Мустафа
Зовет к себе Егора:
Купи, любимая фафа,
Водчонки для упора.

Егор деньжата в кулачок,
И в магазин напротив,
Звоня Василию еще,
Который ждет, как мотя.

Бухают сызмальства друзья.
Молчат вокруг эрзянцы.
А то получится резня,
Танкетки и афганцы.

Чем больше будет выпито вина, тем меньше нам достанется борьбы-пел рок-бард Вождь.

Я чувствовал: кто-то решал за нас - уж лучше пусть они пьют, чем занимаются другой человеческой деятельностью, которая может привести к введению чрезвычайного положения: выходу коренного населения на улицу, вводу танков, резне!
Формула получалась:"безвременье вливало водку в нас" (Высоцкий).

Очень трудно было очухаться, и выйти за мир, ограненный стаканами.

Я писал, подбирая по букве:
По краю стакана
Россия
Песню таскала,
Балансируя.

Человека связать с человеком, создавать лебединые пары.

Я дома у Мити Ливкина.
В серванте за стеклом вкладыш пластинки Band on the Run Маккартни.
Черноволосый, с кукольным лицом, небритый мужчина рядом с блондинкой, у которой острый нос, в окружении негритянских детей - у тех во взгляде остановленная горячка (или лучше сказать горячечный взгляд?).
Я глажу пальцем плечо блондинки, щелкаю по лбу экс-битла, который "всего лишь сделал" Естедей" - как спел Леннон в альбоме Imagine: The only thing you've done was yesterday.
И который расстроил компанию.

Позади меня на диване расположился Рембрандт: удлиненный нос, который он часто берет в трубку ладони, слабые гнущиеся пальцы, большие навыкате серые глаза, и волосы - желтая леска - пышная шапка.
Я снимаю со стены амбарную гитару Musima (производство ЧССР) -
Я гитару кистью цап -
Со стены срываю.
У меня до неба царь,
Я его вбиваю.
В самом деле - настроение такое — в Грузию на кукурузнике полететь, в Джорджию на"куке" ухнуть!
Гитара интереснее Маккартни с его женой.
Я растягиваю пальцы в разных позициях на грифе, а правой рукой еле трогаю струны.
Такие звуковые обои.

Игра на инструменте имеет одну особенность - ты следишь, как сам играешь, и следишь за слушателем - как он слушает.
У тебя было одно внимание - а теперь их два - твое сознание усилено в два раза.
Ты как бы приварен двумя проводами к настоящему мгновению!
А так как мы живем только в данный момент - то значит мы в два раза полнее живем - поэтому музыканты, артисты, публичные люди до глубокой старости  живчики - в них просто больше присутствия жизни.
Вдруг Рембрандт предлагает выпить разведенный спирт.
Я продолжаю тормошить шестирельсовый путь, киваю головой сначала по вертикали, потом по горизонтали - ставлю крест на этой затее.
Отказываюсь я.
С некоторых пор - подспудное желание сохранить ясную, тонкую линию.
Выпивон, это вдруг- ни с того ни с сего- наплыв ощущений.
Не хочется наплыва!
Хочется твердой границы в мозгах - понимания: вот это - это, а это - это.
- А я выпью, - говорит предлагатель.
Ливкину - что! -  у него голова работает, как часы; он на экзамен бухой являлся, и отвечал, как по писаному на «отлично» - а тут вмажешь, и ловишь или невидимый эфес шашки, чтоб рубануть, или шаришь за ремнем ручку нагана, чтоб выстрелить - дурная кровь распоясывается  - хочется войны.
Митя открывает маленьким ключиком шкафчик в книжной полке, и наливает из фляжки сиреневой жидкости в шершавый наощупь, из зеленого стекла, стаканчик с позолоченным краем (по которому Россия таскает свои песни), приносит с кухни два яблока.
Чушок - пьет, а я ему пою, подражая голосу Евсея, который вообще перестал заниматься музыкой, а начал стрелять голубей, прилетающих клевать зерно во дворе спиртзавода.
Высоким шепотом пою я:
Я люблю тяжелый рок,
Чтобы ухи напрочь
Отлетали прыг и скок
Под ансамбль Саббач.

Во грохочут за венки,
Аж, трещат ободья!
Провожу свои деньки,
Черные надбровья.

Вот удар, и я упал.
Но вскочивши резко
На бойницу вновь напал,
Аж отпала фреска.

Рок тяжелый, только рок,
Остальное грезы.
Жаль, на лбу сломался рог,
А то б врезал грозно.

Пока я выдаю на гора вещь, слушатель раздражает меня тем, что сосет яблочную мякоть, вгрызается в нее крепкими зубами.
Это никуда не годится! - мне хочется встать, взять его за щеки, заглянуть в глаза и сказать:
- Никогда не делай так. "Только рок, остальное грезы". В нем - реал, в музицировании одной фразы - так достигается драйв, происходит прорыв за оболочку серятины, болота, скуки… убирайся, светское время!!
Потом происходит вот что: уроженец достает из этого же шкафчика порнографические открытки - и протягивает их мне со словами: Рывкин втайне от жены стал порноактером, попросил пробы спрятать.
Фотки изогнуты по ширине, и пружинят этой своей изогнутостью.
Чувствуется, что побывали они во многих руках.
Еще я почуял, вот - оружие!
Против кого оно направлено?
Смотрю, голых мужчин и женщин, сращения их срамных органов.
Веет опасностью, и насмешкой над лучшими идеалами, воспетыми классической литературой.
Во всю шла определенность, и основательность идеи объятий без одежды.
И вдруг я понимаю: это любовь. К своему виду.
С  дикой страстью, в крепком схватывании, партнер как бы говорит: вот кто нужен мне  - человек!
Ведь земную женщину имели многие: аннунаки - боги с Немезиды, пагу, иссури, безиати - земноводные, водоплавающие и летающие существа.
Бог смешал языки!
На земную женщину пустил он зверей и божков - и она- наша маленькая и хорошенькая- стала рожать, кого ни попадя!
Родила царица в ночь
Не то сына, не то дочь.
Не мышонка, не лягушку,
А неведому зверюшку.

И все достигало такой степени, что она перестала воспринимать человеческого мужчину, как полового партнера.
В Библии самаритянка пришла к колодцу на свидание с водным существом - случайно - неслучайно там оказался Иисус.
- Научи меня уму-разуму, Спаситель!  - сказала женщина, - дай мне живой воды!
- Найди себе человеческого мужчину, и роди от него сына! - сказал Христос.
Идея Христа была - человека связать с человеком; и даже больше - создавать лебединые пары, одиночные.
Я говорю Рембрандту:
- Давай, выпускать бобину номер 2 "Эмбриона".

Прошло десять лет, и мой товарищ, процеженный через алкогольную сетку, сидит передо мной на кухне, и поет свою новую песню: песню о том, как он идет по улице, и видит, что там - парни сидят на бревне у дома, а один побежал за самогонкой в 1 подъезд, там купола сверкают, а там - мусор у воды, и бутылки из-под кефира лежат - провинция во время обеденного перерыва.
Я делаю пять шагов в свою комнату, извлекаю рукопись - и возвращаюсь к собутыльнику.
Я слюнявлю палец, и перелистаю страницы:
- Хочешь, я тебе прочту рассказ о нас с тобой?
Дмитрий Ливкин, прикрыв своей доцентской дланью проалкоголенные очи, говорит:
- Нет, сначала налей.
Я наливаю коньяк, мы выпиваем, закусываем виноградом, и я утыкаюсь  острым глазом в исчирканные листы, на первом заголовок:
"Гитаристы".
- Гитарасты, - читаю я, чтоб проверить слушает ли меня, опустив голову на грудь, пожилой юноша, понемногу засыпающий.
Он улыбается.
Я читаю.
После последней фразы Митя открывает глаза, и секунду пребывает в пустоте.
Он смотрит в угол.
Я тоже туда смотрю, и вижу: холодное морозное утро.
Невысокий человек метет площадь.
Это поэт Тор Батурин - учредитель дворницкой премии "Круг Света" в области литературы.
Для обыкновенных людей он - чудик, а для понимающих - бог.
Премия за колочение сердца в неизвестности, за его стойкость во мраке забытья, и незаметность.

Андэграунд после текста Евсея I have big a member, I have big a stick продолжился для меня, когда Летов рявкнул с кассеты, вставленной в красный "Панасоник".
                Мы лед под ногами майора!
А майор идет, и он упадет!
Потому что мы - лед!
Сыпящаяся гитара, и синтетические барабаны.
Свет прошлой поэзии потух, загорелся новый.
Двухтысячный год.
Локальные войны.
Каменная ложь жлобской власти.
Все очертилось, и провелось.
Углубилось.
Разделилось еще больше.
Надо было об этом сказать.
Рок - музыка.
Гитарист дерет гитару, как медведь щепу.
В зале - месня.

… И вот уже совсем недавно.
Прототип сидит передо мной, а я сижу перед ним - только мы не на кухне, а в офисе.
Я на черном канцелярском диване, прототип за столом, в начальственном кресле.
Я пришел поговорить - что можно писать, что нет.
Я собираюсь рассказать о юношеских проделках прототипа (какие уж там они были? Ничего серьезного).
- Пиши, что хочешь. Карьерный рост мне не грозит, из института меня сократили,  поэтому, - прототип серьезно взглянул, - обсирай.
Я задумался, что бы такого написать из жизни золотого медалиста, краснодипломника, доцента, чтоб его внук, вдруг став альпинистом, вырубил на склонах Гималаев:
"Да, здравствует Эрзория, и ее жители эрзяки"!
- У тебя что-нибудь есть? - спросил я у Ливкина.