Как полковника спасали

— Бахтышка, расскажи, как тебе чуть медаль не дали!
— Вот только занижать не надо, ладно?
— Что? Не медаль?
— Бери выше — орден… Всё равно же не дали, что тогда экономить?
— Ладно! Бахтышка, расскажи, как тебе орден почти дали!
— Опять не так!
— А как?
— Надо так спрашивать: «Бахтышка, расскажи, как тебе почти орден почти дали»!
— Рассказывай, давай!
— Ну, дело было так… Вот не отползти мне с этого места при команде «Воздух!» Верите?
— Верим! До последнего слова верим!
— Доверчивые какие! Я ещё первого слова не сказал, а они уже последнему поверили… Не тот народ пошёл, ох, не тот… А где ваше критическое мышление, где сомнения и надежда на разоблачение? Где ваши иголки и занозы в мою печень и как бы  курдючное пространство? Начинайте снова! Вот ты, Буцхрикидзе, что молчишь?
— Бахтыбаев, расскажы нам про твой ордэн, толка нэ вры! Мы тут всэ в восэм дырок слушаэм и в восэм дырок нюхаэм, чтобы брэхню с правдой нэ мэшать — понял, батоно сэржант? Шэвэлы булкамы!
— Теперь лучше! Можно и начать… В начале апреля начались полковые учения. Весенние. Подняли нас по тревоге ровно в четыре часа ноль-ноль минут. Старшина роты прапорщик Цурган орёт: «Рота подъём! Вперёд! Марш-набросимся на супостата! Пуля — дура! Штык — молодец!»
Форостянко, вспоминая, как тогда полетел кубарем по лестнице, потирая тогда разбитое колено, заметил:
— Ты хоть сам  понял про «супостата»?
—   Бахтыбаев кто? Сержант, а не чилен в стакане! Конечно, понял! Что тут непонятно? «Супостат» — плохой человек. В столовой в суп слюном плюнет, соседу говорит: будешь — я не хочу, тебе суп остат сделал. Кушай, пожалста, пока не остыл!
Абрамов поинтересовался:
— А пуля почему дура?
— Эй, Абрамов, это  провокация! Кто не знает?  Когда старшина был молодой, у него девушка была… Красивая вся полностью. Почти как моя Гуля. Её почти как мою девушку звали — Пуля. Пуля вышла замуж за гражданского, поэтому Цурган говорит «дура».
Форостянко, потирая разбитый тогда локоть, добавил:
— Бахтыбаев, а штык? Про штык загубыв рассказать?
— Ничего я штык не загубил! На месте он!
Форостянко спохватился, что «забыл» вылетело у него на родном, украинском.
— Та я тебе кажу, нерусю, шо ты, друже, забыл про штык рассказать.
Бахтыбаев сориентировался.
— Это кто здесь нерусь? Ты на себя посмотри! Ты в два раза больше моего весишь — значит, ты два неруся в одном месте сразу!
Тут уж Абрамов вмешался:
— Про штык! Это, во-первых, а во-вторых, к учениям переходи!
— Ты, Абрамов — над моим ротом командир, ты на моём языке едешь? Или я тут сержант, а не чилен в стакане? Или я своим языком сам рулю-управляю? Вот скажи — кто?
— Ты, ты! Рули в сторону учений!
— Тогда про иштык вообще ничего не скажу! Сразу про учения!
— Валяй про учения! Заждались уже!
— Короче… Ночь кругом. Куда бежим — куда идём? Подполковник Ёттыть Платов полк ведёт. У него есть компас, бинокль и такая штука… Абрамов, ты в большом институте про физику учился, должен знать… Как её там?
— Астролябия, что ли?
— Вот она, именно! Чтобы на звёзды смотреть, с космонавтами прямую связь держать. А они сверху, если чё, подсказывать будут: левее, правее, теперь в самый раз…
Тут голос новобранца, незаметно присоединившегося к компании дембелей и не сдержавшегося, влезшего.
— А почему у подполковника Платова такое имя?
Бахтышка по-отечески разъяснил, подтянув поводья своего уже набиравшего ход языка:
— Вот, салабон-братишка, зачем подкрался к аксакалам полка? Зачем сержанта Бахтыбаева перебиваешь? Молодой ещё… Мамиными пирожками ещё пахнешь… Но знать-то обязан: Ёттыть — это не имя! Это то, из чего Платова в госпитале собрали, после того, как на одних учениях рядом с ним разорвалось... Разнесло его на кусочки, разметало их по закоулочкам. Голову сразу нашли — она зубами за знамя полка держалась, а остальное — частично обнаружили. В операционной по горячим следам стали, что нашли, склеивать. Короче, много не хватает…
Новобранец, обалдевший от внимания Бахтыбаева, уточнил:
— А доноры? Неужели не нашлось?
Бахтыбаев, досадуя на молодо-зелено:
— Да! Для некоторых запчастей доноров не нашлось. Самим такие вещи позарез… Понял? Которые одноэкземплярные. А голова глаза открыла и давай материться. Дефицитные запчасти называть своими именами. Коротко, ясно, точно, как систему координат: ИКС, Игрек, и ещё одна секретная буква…
Салабон выдохнул:
— Помогло? Случилось чудо?
Бахтышка от переполнивших его чувств не усидел, выбежал в проход между кубриками, жестикулировал руками и мимикой помогал слушателям очутиться в месте сборки Платова. Снисходительно сплюнул на центряк. Вот до какого святотатства салабон довёл!
— Ты, братишка-салабон, кроме как в нашу победу над империализмом ещё боженьке веришь? Нет чудес! Есть необходимость! Есть неумолимый закон перехода количества матов в качество, в их материализацию и овеществление! Риттер, я правильно твои слова выучил? Подтверди, комсорг, салабону!
Комсорг поддержал Бахтышку. Суть марксизма он верно ухватил.
— Про материализацию мата – это, однако, диалектика… А так всё по делу!
— Вот, салабон-братишка, и собрали Платова из того, что с потолка упало… И прижилось — не отвалилось благодаря верному лозунгу товарищей Маркса и Энгельса « ёттыть!»
Салабон салобону рознь. Этого с философского факультета призвали, не из сельхозтехникума. Ну и что, что с первого курса… Понял ошарашенный салабон нутром, что Бахтышка новый пласт материалистического учения перед ним сейчас открыл, робко засомневался:
— У классиков, вроде, «ёттыть» как философская категория не упомянута…
А Бахтышка рубанул, как отрезал:
— Между строк надо уметь читать в чём суть марксизма! Скажи, Риттер!
Риттер кивнул головой:
— В целом, Бахтышка, правильного курса держишься.
Бахтыбаев выдохнул, словно экзамен в институт марксизма-ленинизма сдал.
 — А теперь, салабон, сиди тихо! Бахтыбаев говорить будет!
 Буцхрикидзе строго заметил:
— Да, генацвале салабон, с тишиной обнимайся! Маму вспоминай, маму слушайся, а в разговоры уважаемых старослужащих не рыпайся! И будет тебе хорошо, до следующего наряда.
Бахтыбаев поставил табурет посреди центряка, чтобы  его одинаково было видно сразу из двух кубриков, свернул одеяло в несколько рядов, положил на табурет. Добавил подушку к этой конструкции. Сел. Не то запел, не то сказитель в него вселился с речетативом…
— Ночь кругом… Куда бежим — куда идём? Только Ёттыть-эка по звёздам наш путь пролагает… А мы ничего не знаем… Только по вони сапогов своих угадаем…
Слушатели подхватывают в такт Бахтыбаеву:
 — Куда бежим — куда идём? Куда бежим — куда идём?
  Бахтыбаев переходит на крик раненого зверя:
— Вашужмать! Где командир-эка? Так до Владивостока от Сосновогорска бежать будем?
И тут одна из запчастей Платова, на которой фуражка, приказала:
— Ёттыть! Приваааал! Выставить дозор! Остальным можно оправиться и закурить.
Абрамов вступил в дело:
— А где, действительно, командир полка? Почему не с нами в тот момент?
И Форостянко очнулся от завораживающего голоса Бахтыбаева:
— А шо такэ? Что случилось? Где полковник Дармостук?
Буцхрикидзе тут же выдвинул предположение:
— Где, где? В Караганде?
Услышав родное любому казаху название, Бахтыбаев внёс пояснение:
— Это командирский водила Женька Жбратов уговорил товарища полковника-эке короткой лесной дорогой к месту учений проехать. По-быстрому. Чтобы раньше полка на месте оказаться.
— Так они уже там ждали?
Бахтыбаев всплеснул руками:
— Приколи, нет! Ночь кругом… Куда везёт — куда едут?
— Куда?
— Везёт-везёт, едут-едут… Слева лес, справа лес. Впереди лужа. Лучше бы Аральское море было. Чё там от него осталось? А лужа была полноводная… Глубокая. Марианская впадина среди луж посреди леса. Скажи, Риттер!
— Да уж, лужа была всем лужам лужа, всем лужам начальство… Дивизионная лужа, не полковая.
— Все слышали — Риттер-комсорг, врать не будет! Салабон, ты тоже понял? Не отвечай, мозги тренируй! Тебе только кивать положено!
Буцхрикидзе раньше других представил лужу:
— Объехалы? Перепрыгнули? Гавары, Бахтышка!
— Товарищ полковник сказал водиле: «Ты, Жбратов, по самой по середине не едь, там фарватер! Ну, самая глубина, значит! Ты, Жбратов, по краю водную преграду преодолевай!»
Форостянко тоже подключился:
— И шо? Так и зробылы? Сделали так — я говорю…
Бахтыбаев схватился руками за голову, завыл на лампу над тумбочкой дневального, как волк на Луну.
— Там везде посередина была! Везде один сплошной фарватер! Где в Марианской впадине мелко?

 Этот вой гвоздём-соткой пробил  череп невозмутимому Форостянко, разом вошёл по самую щляпку:
 — Всё?! Абзац приснился нашему командиру?
Бахтыбаев вскочил коленями на табуретку, прямо на подушку, вцепился в воздух, как в руль, руками. Крутанул влево, крутанул вправо. Дёрнул рычаг…А-а-а! Чувствуя, что машина погружается в грязь, как батискаф, заорал:
— Тонем, товарищ полковник! Всосала лужа!
Тут Бахтыбаев замер… Стоит, не шелохнётся. Дыхание затаил. Лицо трагическое. Рота затаилась. Слышно было лишь возбуждённое сопение сотни носов.
И снова салабон нарушил все каноны:
— Товарищ сержант, продолжайте, пожалуйста! За товарища полковника тревожно!
Бахтышка спрыгнул с пьедестала:
— Форостянко, ко мне! — Бахтыбаев по-кошачьи взметнулся ему на плечи, потом встал на них коленями и потянул изумлённого Форостянко за волосы вверх, заставив того вскрикнуть.
И тут салабона осенило:
— Товарищ полковник с водителем на крышу машины забрались!
Бахтышка с высоты широких плеч Форостянко кивнул головой:
— Правильно, братишка-салабон, рассуждаешь! Всё так и было! Скажи, Риттер!
Риттер кивнул —  в очередной раз придал словам рассказчика одобрение со стороны комсомола, партии и правительства.
Салабон расправил плечи. Задрал от важности нос.
— Вы, товарищ сержант, лично товарища полковника из лужи вынесли на руках?
— Нет! Риттер придумал избушку лесника разобрать, вместо того, чтобы сапогами воду из лужи вычерпывать, как я предлагал. Разобрал я с моим отделением. Машину по брёвнам, как бурлаки, на побережье вытянули.
— А почему Вам, товарищ сержант, орден не дали?
— Почему-почему… Избушку обратно собрать забыли!
Бахтыбаев чуть помолчал. Потом громко, на всю казарму:
— Салабон! Тебя как зовут? Если проблемы будут — обращайся!