Тогда, в Староконстантинове...

Т О Г Д А,   В   С Т А Р О К О Н С Т А Н Т И Н О В Е……

О б с т а н о в к а

          Это была середина первого нелёгкого послевоенного десятилетия, когда
страна, напрягаясь изо всех сил, ещё продолжала залечивать зияющие раны на земле и в душах людей. В те годы судьба забросила нашу семью в провинциальный город Староконстантинов, что раскинулся у верховьев реки Случь на севере Хмельницкой области. Впрочем, в данном случае понятие "город" было по отношению к нам чисто условным. Танковый полк, в котором служил отец, размещался на равнинной местности в трёх-четырёх километрах от этого населённого пункта. Тут же стояли дома, так называемые ДОСы (дом офицерского состава), где жили семьи военнослужащих.  Три трёхэтажных сооружения, по два подъезда в каждом, выстроились в ряд в полукилометре от бетонного забора, окружавшего территорию воинской части. Два дома были сложены из светлого кирпича и сооружались явно сразу после войны. Мы называли их "новые дома". Они имели вполне приличный вид, чего совсем нельзя было сказать о третьем. Это было также двухподъездное трёхэтажное строение, но с довоенной, а может ещё и с дореволюционной поры, поскольку возвели его из бордового кирпича. Оно стояло чуть поодаль, как бы стесняясь своих более молодых собратьев. Когда-то и в нём было два подъезда, и их жильцы в предвоенную пору, наверняка, ходили друг к другу в гости. На момент моего дошкольного детства жилым оставался только один подъезд, другой был ещё с войны (а прошло уже почти 10 лет после её окончания) разрушен авиационной бомбой и представлял собой руины с остатками стен и лестничных маршей. Межэтажных перекрытий там почти не было. Летом все развалины нижнего этажа покрывались бурьяном и становились пристанищем бездомных собак и котов. В то же время, это являлось почти идеальным местом для детских игр и просто лазания среди развалин. Зимой всё заметалось снегом, а оледеневшие лестничные марши превращались в горки для катания на санках.
       Видимо попавшая в здание бомба была небольшой мощности. Её не хватило на разрушение всего добротно построенного сооружения, поэтому половина устояла, отреагировав на взрыв многочисленными трещинами в стенах. Дом был кое-как подлатан и использовался для проживания офицерских семей.

К в а р т и р а   и   в р е м я п р е п р о в о ж д е н и е

             Вот в этом уцелевшем подъезде на втором этаже мы и жили. При входе с лестничной площадки располагался тёмный коридор, в котором на земляной пол были положены несколько деревянных досок. Направо такое покрытие вело к нашей квартире, налево – в квартиру соседей.
         В конце коридора перед комнатной дверью стояла невысокая табуретка, на которой всегда находилось большое ведро с водой. Наполнялась эта ёмкость (в основном, мамиными усилиями) из небольшой колонки помпового типа, устроенной во дворе перед домом. Зимой вода в ведре за ночь покрывалась корочкой льда, мне было интересно отламывать его кусочки и смотреть как они тают на ладошках.
            Наша единственная комната была обставлена нехитрой мебелью, характерной для большинства квартир тех послевоенных лет. Прямо возле входа громоздилась чисто побеленная русская печка - единственный источник тепла в квартире в холодное время года. На ней также готовилась еда, поэтому неизменная горка сухих дров всегда лежала рядом. Мне было категорически запрещено залезать на печь и, как ни странно, я слушался. За ней стояла большая железная родительская кровать с панцирной сеткой и никелированными шариками на спинках, а рядом подобная, только меньшего размера, моя кровать и деревянная люлька маленького братика. Противоположный угол был "украшен" тёмно-жёлтым одностворчатым шкафом, в котором помещался весь гардероб нашей семьи. Рядом с ним, у единственного окна, примостилась внушительного вида этажерка на высоких резных ножках с моими детскими книжками, немногочисленными игрушками, академическими конспектами отца и стопкой газет. Середину комнаты занимал небольшой стол с тремя стульями. Вот и всё. Как говорится – ничего лишнего. Пол в комнате был светлый – из толстых некрашеных досок.
        Решив написать о своём раннем детстве, я попытался установить с какого возраста помню себя, своих близких и окружающую реальность. Логически выходило, что где-то лет с четырёх. Выяснить это было нетрудно. Когда умер Сталин, мне было 3 года и 8 месяцев. По рассказам родителей, они взяли меня с собой на траурный митинг, состоявшийся в воинской части. Но это событие не зафиксировалось в детской памяти. Из "сталинского" периода юной жизни помню только свою детскую книжку, в которой был изображён "вождь народов", державший на руках маленькую девочку. Отрывочно предстают перед глазами моменты, когда мы жили в комнате втроём, значит младшего брата ещё не было. Ситуацию, когда его принесли из роддома домой, а было мне уже 5 лет и 4 месяца, вижу перед собой совершенно чётко. Кроватку для него ещё не купили и новорождённого положили в жестяное серое корыто, устланное несколькими одеялами.
         Иногда сам удивляюсь, как, сквозь туман прошедших лет, осталось в памяти столько деталей жилой обстановки: ведь всё время старался проводить на улице. Упомянутая половина нашего дома, разрушенная бомбой в годы войны, была идеальным местом для времяпрепровождения. Тут находился миллион укрытий для пряток, прекрасные позиции для "войнушки" и раскатанные до льда небольшие горки для санок на, засыпанных снегом, кучах битого кирпича. А главное, тут всегда можно было встретиться с лучшим дружком-ровесником Валеркой Зиньковским. Он тоже жил в "апартаментах" нашего дома, но на третьем этаже, и у него также был маленький братик, которым его мама, как и моя, занималась значительную часть времени. Я невольно сравнивал наших мам, находя в них общие и различные черты. Мою звали обычным именем Рая, а Валеркину необычным – Ия, моя была полноватая, а его – худенькая. Основной одеждой моей мамы были юбки и кофты, а Валеркина обычно носила платья с многочисленными оборочками. В сильные морозы или проливные дожди нас поочерёдно загоняли в ту или иную квартиру. Домашние игры не отличались большим разнообразием: мы энергично катали по деревянным некрашеным полам игрушечные машинки, строили башни из кубиков и листали детские книжки, на страницах которых изредка мелькал портрет "вождя народов".

Б о л ь н и ц а

         Одно событие эпохи "позднего сталинизма" всё же запечатлелось в памяти в виде двух-трёх отрывочных картинок. Зимой 1952-го, когда мне было 2,5 года, я заболел скарлатиной. Меня вместе с мамой положили в больницу. В нашей палате было ещё две кровати, на которых также находились малыши с матерями. Моя кровать стояла у окна, за которым простиралось поле. Я смотрел вдаль, держась за спинку кровати и ожидая, когда появится отец или бабушка, приехавшая на время моей болезни из Житомирской области. Уже через много лет родители рассказали мне, что в палате было холодно, в больнице не хватало топлива. Отцу где-то удалось купить спиленные деревья, и в один из дней во двор этого лечебного заведения армейский грузовик доставил полный кузов нарубленных дров. Полуистлевшая справка о выписке из больницы есть у меня и по сегодняшний день (родители сохранили её в семейном архиве).

       П о в с е д н е в н ы й   б ы т

         Тогда, в начале 50-х годов, офицерские жёны были простыми, но непохожими друг на друга, женщинами. У кого-то детство, а у кого-то и юность пришлись на суровое и жестокое военное время. Часть из них провела годы войны в полуголодной эвакуации, работая по 12-15 часов в сутки, другие испытали ужасы фашистской оккупации, а некоторые даже побывали под пулями и прошли по непролазной грязи фронтовых дорог. Среди них были и крепкие сельские девахи, и худенькие горожанки. Все они ценили своих, вечно пропадающих в воинской части или на учениях, мужей-офицеров, чья служба обеспечивала семьям надёжную крышу над головой и неплохое материальное положение на фоне всеобщей послевоенной бедности.
        Поскольку отец почти всё время проводил на службе, матери одной было нелегко управляться и со мной (а потом и с нами двумя), и с хозяйством. Ведь в квартире не было элементарных бытовых удобств, кроме электричества, подача которого очень часто прерывалась. Единственный небольшой продуктовый магазин (точнее лавка) располагался в соседнем доме, а за всем остальным надо было ехать в город. Поэтому, несколько раз в неделю к нам приходила из с. Григоровка энергичная невысокая женщина для помощи по хозяйству. За небольшую плату она носила для стирки воду из колонки, а также дрова и уголь из сарая во дворе. Раз в несколько недель мама вместе с этой помощницей, обильно смачивали пол водой с хозяйственным мылом и тёрли его большой проволочной щёткой. После такого действия в комнате на два дня воцарялся запах свежести.
        Эту женщину все и всегда называли Дуська. Не Дуня, не Евдокия и, уж тем более, не Дуняша. К ней привыкли, и без неё многие не представляли себе повседневный быт, офицерские жёны и их дети, жившие в нашем военном городке. Тут она подрабатывала, а точнее, весьма нелегко работала как нянька, уборщица, повариха и посыльная. В те далёкие пятидесятые годы мужья-офицеры с утра до вечера находились на службе. Их жёны, нередко работающие, или просто обременённые детьми, находясь в нескольких километрах от города, не всегда справлялись со своевременным выполнением триединой задачи "стирка-уборка-готовка". Вот тут их и выручала Дуська, которая становилась во многих семьях незаменимой помощницей по дому.
             Когда какая-либо помощь в семье была нужна, звали её, Дуську, и она старалась успеть везде. Там с ребёнком посидит и нехитрый суп сварит, пока молодая жена лейтенанта на базар сбегает, тут квартиру убрать степенная супруга майора позовёт. Со всеми эта услужливая женщина находила общий язык. Я не помню, чтобы она отозвалась о ком-то плохо или пожаловалось на недоброе отношение к себе. При необходимости уже ранним утром она стучала в дверь нашей квартиры и, если надо было, уходила поздним вечером. Иногда я видел из окна, как её маленькая фигура возникала из утреннего тумана на тропинке, петлявшей между сараями. Добираться Дуське приходилось пешком из села Григоровка, находившегося в трёх километрах от нашего Ворошиловского военного городка. Летом этот путь представлял собой пыльную грунтовую дорогу, зимой - едва заметные неровности на снегу, а весной и осенью – размокшую колею с грязью по щиколотку. Никакого транспорта, кроме редких колхозных или военных грузовиков, в здешних краях не было.
            Отец, офицер-танкист, майор, замначштаба танкового полка уходил на службу ещё до моего утреннего пробуждения и приходил, когда за окном уже было темно. В детсад я не ходил, за неимением такового в нашем городке. Всё время проводил с мамой, разглядывая в сотый раз свои немногочисленные книжки, строя в двухсотый раз башню из кубиков, а также катая по полу жестяной темно-зелёный игрушечный броневик и большую деревянную машину. Большинство офицерских жён не работали. Часть времени они проводили в очереди в единственном небольшом продуктовом магазине в нашей округе, варили обеды к приходу мужей со службы, занимались детьми, которых не всегда было на кого оставить, а в выходной день ездили в город на базар. Моя мама тоже не работала, хотя имела диплом педагогического училища и небольшой стаж преподавания в младших классах.
           Расстояние от танкового полка до самого города было 3-4 км, но ехать туда надо было на автобусе. Поездки такие случались редко, но хорошо помню, как водитель открывал длинной ручкой единственную дверь в этом транспортном средстве. Недалеко от воинской части протекала река Случь, но в верхнем течении это был неширокий и обильно заросший осокой поток, в котором мы купались нечасто.
          Самым любимым лакомством для нас, детей, было тёмно-коричневое яблочное повидло, лежавшее толстым пластом на прилавке прямо у входа в магазин. Если мне удавалось увязаться за матерью в поход за покупками, то почти всегда получал немного такого повидла в бумажном кулёчке. Мы, послевоенные пацаны, видели хорошие шоколадные конфеты один раз в год, когда они висели на новогодней ёлке. Поэтому с нетерпением ждали 10 января, тогда ёлка разбиралась и эти сладости попадали к нам в руки.

Н о в а я   к в а р т и р а

        В старом доме нашими соседями по коридору была также офицерская семья, состоявшая из подтянутого чернявого капитана Галиева, его жены, старшей дочки Гали и сына, примерно моего возраста. Мы, дети, часто бегали из квартиры в квартиру по пружинящим доскам, лежащими на земляном полу.
Наши семьи жили между собой очень дружно. Связь не прерывалась даже когда соседи уехали на новое место службы капитана – в ГСВГ (группу советских войск в Германии). Через два года мы с мамой навестили эту семью во время их отпуска в г. Залещики, что находится в Тернопольской области на берегу красивейшей долины Днестра. Там жили родители жены капитана. У этой поездки, кроме дружественной, была и практическая цель – они привезли нам (за деньги, конечно) два больших красивых ковра, которые в СССР было трудно купить. Один – репродукция известной картины Шишкина "Утро в сосновом лесу" ("Мишки"), другой – с узором в восточном стиле.
         Вскоре, после встречи Нового 1956 года, наша семья (а уже был и годовалый братишка) переехала в "новый" дом. Видимо, отец сумел убедить соответствующие армейские службы, что офицеру, проводящему много часов на службе, к тому же студенту-заочнику бронетанковой академии, непросто жить с женой и двумя маленькими детьми в одной комнате полуразрушенного дома.
       Новая квартира была уже с паровым отоплением и удобной планировкой. Прямо с лестничной площадки вошедший попадал в просторную прихожую, а уже из неё отдельные входы вели в две большие комнаты (по 20-25 кв. м.), одну маленькую (девятиметровку) и кухню, соединённую с совмещёнными ванной и туалетом. Самой ванны, как таковой, не было, но подводка труб для неё и большой умывальник присутствовали.
         Эта жилплощадь, была в моём понимании, да и в родительском тоже, просто дворцом по сравнению с предыдущей.  Одна большая комната была закрыта. Там хранились вещи семьи какого-то полковника, отбывшего на службу в Германию на несколько лет. Но и без этой площади нам вполне хватало места в двух комнатах. Не надо было уже в любую погоду ходить за водой к колонке. Исчезли из нашей жизни дрова и уголь: ведь батареи всегда были тёплыми. Вместо печки на тумбочке возле окна стоял большой двухконфорный керогаз. Да, бывали перебои с водоснабжением, но в ванной комнате на этот случай было большое эмалированное ведро, наполненное водой. Отсутствие самой ванны нас совсем не огорчало. Раз в неделю отец брал братишку на руки, я, как почти взрослый, шагал рядом, и мы, трое мужчин, неспеша двигались в соседний Октябрьский военный городок в гарнизонную баню.
         Нас, дошкольников, родители спокойно выпускали гулять во двор. Правда, двор, в современном понимании этого слова, отсутствовал, а была просто утоптанная грунтовая территория между домами и узкой, мощённой булыжником, дорогой. Эта трасса была тупиковой, поскольку вела в воинскую часть. По ней проезжали только машины, прибывающие или выезжающие из танкового полка. Все наши игры были безопасными, хотя заканчивались перепачканной одеждой и налипшей грязью на обуви. В "ножики" играли ребята более старшего возраста, да и такого "богатства", как собственный перочинный ножик, у нас, дошколят, не было.
        Видевшие в окружающей жизни множество военных людей, мы, мальчишки, мечтали попасть в суворовские училища. Но поступить туда было непросто, эти учебные заведения в послевоенные годы были очень популярны. Принимали с 10-11 лет, как правило, после четвёртого класса. На моей памяти в такое учебное заведение поступили только два брата-близнеца, учившиеся на три года старше меня. Говорили, что их взяли потому, что они сыновья подполковника, начальника штаба танкового полка, Героя Советского Союза.

П о е з д к а   в   К и е в

         Летом 1956 года, перед моим вступлением в школьную жизнь, мама решила расширить детский кругозор. Мы должны были окунуться в другой мир, несколько отличный от ограниченного пространства  военного городка с его развалинами, пожухлыми деревьями и постоянными лужами. Оставив младшего братика у бабушки в Житомирской области, мы с поехали на две недели в Киев. Там, на Бессарабке, в центре города в коммуналке с тёмным коридором жил бабушкин брат дядя Авраам. Это было замечательное время. Безусловно, наиболее яркое впечатление произвело на меня посещение цирка. Тогда его здание ещё не находилось на площади Победы (ныне Галицкая площадь). Впервые в жизни я смотрел на проделки дрессированных медведей, которых раньше видел только в книжках и на танцующих невероятно красивых собачек. В детской памяти осталось ещё и шоу воздушных гимнастов, бесстрашно летающих под куполом и храбро прыгающих в натянутую внизу сетку. Как любой мальчишка, уважающий силу, я, затаив дыхание, смотрел на выступление силача Григория Новака, который подбрасывал большие шары и поднимал тяжёлую блестящую штангу. Это имя я запомнил на всю жизнь, узнав, уже впоследствии, что именно он был первым советским чемпионом мира по тяжёлой атлетике. При просмотре стереофильма в кинотеатре на Крещатике я невольно вцепился в мамину руку, когда стадо оленей понеслось с экрана прямо на меня. Восторженное многочасовое посещение зоопарка сменялось прогулкой на Владимирской горке, и всё это сопровождалось поеданием вкуснейшего мороженого, невиданного в нашей провинции. Из Киева я уезжал полный не только необычных впечатлений, но и с небольшой сумкой новых детских книг, купленных в магазинах с большими, сверкающими на солнце витринами.

Ш к о л а

          1 сентября 1956 года (70 лет назад) я пошёл в 1-й класс школы №2. На линейке в школьном дворе нас поздравляли десятиклассники. Их я воспринимал как взрослых людей. Идти в школу надо было через большое поле. Мы все шли самостоятельно. Никого, даже нас первоклассников, родители не сопровождали. У всех отцы с раннего утра отправлялись на службу, а матери занимались хозяйством и детьми-дошкольниками. Ученики, у которых были старшие братья или сёстры, шагали вместе с ними, а такие как я пристраивались рядом. Вскоре начались осенние дожди. Поле размокло. Командование полка послало группу солдат, которые в короткий срок проложили грунтово-гравийную дорогу, но она также часто размокала. Приходилось шлёпать по грязи, а потом долго очищать ботинки перед входом в школу. Зимой, когда начались морозы и холодные ветры, многие родители боялись отпускать младших школьников одних в поле тёмным предрассветным утром. Опять выручили военные. На окраину нашего Ворошиловского городка, за полчаса до начала уроков, подъезжали несколько грузовиков с досками-скамейками в кузове. Водитель, или кто-то из отцов, по очереди брал нас на руки и "загружал" в кузов. Мы усаживались, плотно прижавшись друг к другу, спиной по направлению движения и поднимали воротники пальтишек. Минут через 10-15 машина останавливалась возле большого школьного здания и нас таким же способом "выгружали" на землю. В обратный путь, уже светлым днём, мы шли сами, опять-таки стараясь пристраиваться к более старшим школьникам.
         Учиться мне было нетрудно, ведь ещё до школы я научился читать и писать печатными буквами. Но один предмет был для меня сущим кошмаром. Этот ужас имел вполне конкретное название – чистописание (большинство нынешних школьников даже не слышали о таком предмете). Оказалось, что природа наделила меня способностями только к чтению. К аккуратному письму, таковых не было от слова "вообще". Никак не удавалось правильно распределить нажим пера на нужные элементы букв. Поэтому ежедневное выполнение домашних заданий сводилось к одному и тому же, ставшему почти священным, ритуалу. Я быстро прочитывал и бойко пересказывал текст, состоящий из одного-двух абзацев в "Букваре" или "Родной речи", складывал или вычитал цифры в заданных на дом примерах и оказывался один на один с оставшимся кошмаром. Часто случались аварии в виде чернильных клякс на чистой странице. В конце концов, переписав три-четыре раза небольшое упражнение,  добившись какого-то минимума помарок и почти правильного нажима пера, я с чистой совестью устраивался на застеленной кровати с книжкой в руках. Но через какое-то время ко мне подходила мама и решительно требовала закрыть книгу. После этого выключался свет, и я засыпал с надеждой, что самое интересное прочту завтра.
           К празднику 7-го Ноября всех первоклассников принимали в октябрята. В нашей провинции не продавали готовых значков, поэтому мы вырезали звёздочки из картона, а мамы обшивали их красной материей и прикрепляли булавки.
        Светло-жёлтое здание школы было большим, с длинными широкими коридорами. Это позволяло зимой бегать по ним и выплёскивать накопившуюся за урок энергию, не выходя на заснеженный двор. Первый школьный новогодний утренник, проходивший в спортивном зале, был поистине волшебным. Все мальчики были в самодельных костюмах зайчиков, сшитых из старых простыней, а все девочки – снежинками, в коротких платьицах, сооружённых из отслуживших свой век тюлевых занавесок. Сама ёлка, сверкающая огнями и покрытая большими кусками ваты, имитирующими снег, была поистине огромной. Солдаты постарались, срубив её на ближайшем военном полигоне. После песен и хороводов каждый школьник получил красочный кулёк, наполненный шоколадными конфетами, леденцами и печеньем.
       Первой моей учительницей была Зоя Александровна, молодая, круглолицая, с большими глазами и гладко зачёсанными волосами, собранными в пучок на затылке. Говорила с нами, малышами, всегда очень спокойно, без назидательных нравоучений. Я не помню, чтобы она повысила на кого-то голос, но и улыбалась редко. Ко мне она относилась хорошо, но один раз всё-таки вызвала мою мать в школу. Причиной этого экстраординарного события была драка на уроке между мной и Сашей Шуровым, сидевшим рядом. Я не помню причину того конфликта, но мы дрались, находясь на последней парте, осыпая друг друга тумаками и пытаясь вытолкнуть соперника в проход между рядами.
      При "разборе полётов" присутствовала и мать Саши. Зоя Александровна стыдила нас обоих, объясняя, что в школу мы приходим учиться, а все возникающие споры надо решать словами, а не кулаками. Шмыгая носами под укоризненные взгляды своих мам, мы пообещали, что такое поведение больше не повторится. Самое странное было в том, что и я, и Шуров сдержали свои слова, мирно просидев за одной партой до конца учебного года.
        Сегодня, по прошествии 70-ти лет, я смотрю на старую фотографию нашего первого класса и с трудом вспоминаю лишь некоторые имена.
           Вот в верхнем ряду стоят близнецы - брат и сестра Муковозчик (1+2), рядом с сестрой - Сливинский (9), в среднем ряду в центре сидит наголо стриженный мальчик - Олег Ганжа (4), справа стоит с санитарной сумкой -  Голубев (6), девочка в этом же ряду слева с растрёпанными волосами и кружевным воротником – Ада(3), насупленный мальчик в светлой рубашке в верхнем ряду – Шуров (5), мой сосед по парте. Рядом с Голубевым стою Я - с большой чёлкой и плотно сжатыми губами. Женщина в сером платье в центре - наша учительница Зоя Александровна (8), в тёмном платье - завуч (не помню имени). Мужчина в костюме с отложным воротником - директор школы Столбер (7). Его почему-то все называли только по фамилии и лишь недавно, с помощью Интернета, я выяснил, что имя его было Наум Борисович.
       Летом 1957 г., по окончании первого учебного года, мы уехали из Староконстантинова, поскольку отца перевели на новое место службы в г. Владимир-Волынский, Волынской области, что находился в 5-6-ти км. от польской границы. Начался новый период моей детской, а в последствии и юношеской, жизни.