58. Элище и Крыша

Инесса Литова остановила меня - как может только женщина! - когда я свой спермоносный прут стал впирать между ее ног.
Чую кончик нащупал отверстие, и ему дальше бы - но нет: оргаистическую манжетку сжали так, что не протолкнуться - есть такой хитрый прием.
Ладно, подожду. Не будешь же ты вечно сжимать свою лобково-копчиковую мышцу - устанешь когда-нибудь, тренированная!
Инесса устала, и начал мой кончик потихоньку разлеплять ребристую поверхность - пробиваться в преисподний мир, просачиваться.
На полфюлера (как говорил Пантелей, мой сосед по школьной парте) я только засунул и вынул - положил на Инессин гладкий живот.
Тень Кремля на пол России, словно фаллос на живот, - набирался я пустоты, чтоб, выработав стиль, сказать эти слова.
Многому  мне надо было еще набраться, чтоб сказать.
Писатель, еныть, ты плетешь узоры, твое многое - немного.
Панк-рок, давай! - как кричали мне на концертах.

Однажды Инесса позвонила мне на кожзавод, и сказала:
- Ты не хочешь стать моим мужем?
Что я мог ответить?
Я принялся философствовать.
И сейчас в мастерской после выпитого я обнял ее, и начал целовать ее рот.
Он мне не очень-то нравился, потому что Инесса курила.
Но я почему-то думал, что так надо делать - да, надо вот так, когда остаемся одни - заниматься мужским - женским.
Потом Инесса легла под картины, и - не дала.
Подружились мы с ней в Солотче на турбазе.
Было такое пьяное зимнее время - бесшабашное, и чем-то знаменитое.
Был воздух, пронизанный сосновым запахом, морозный - воздух 1979 года.
В роке уставали играть - и Led Zeppelin и Black Sabbath - те, кто умели играть.
Попер панк-рок, Sex Pistols - музыка, передающая разрушение.
В тех группах тоже было разрушение - но оно направлялось на созидание.
А тут был - ****ец, разрушить до основанья и - никаких затем.
Ситуационистский интернационализм начал проявлять себя все больше и больше.
Играть уже разучались.
Дикая энергия - и хулиганские поступки. Оскорбление всех и вся.
Чувствовалось, буржуйский строй достал.
Но мы еще жили красотой.
Кровь двадцатичетырехлетняя моя еще была звонка, и мелодична, никаких дж-дж с примочкой, никакого трэшевого скрежета.
Слушали мы в Солотче "попсню с ревером" - блестящую песню "Отель Калифорния" группы Иглз - великолепно-грустное вступление на электрических струнах, потом глубокий удар сдвоенный басс-гитары и большого барабана, и голос устало-юный; Иглз - орлы с английского, но я понимал - иглы, тонкие, и колющие насквозь.
Английские слова всегда больше подходили к реальности.
Больше ей соответствовали, намного лучше ее обозначали - вот как получалось.
Поэтому мы и поклонялись всему английскому, как более совершенному.
В школе - «Ве кэча ин ве рай»-Ловец во ржи, никакой ни Павка Корчагин.
Эстетически - первое было более  привлекательно.
Потом пошел Штирлиц, слова эсэс, гестапо, черные мундиры на действующих  кинолицах.
Все это завораживало.
Зимние каникулы кончились, наступала весна, и я пришел к Инессе - к Инзе (малина по-мордовски) - потянуло к ней - в художественное училище, где она училась на последнем курсе.
Мы сели вдвоем выпивать.
Она по-хозяйски закрыла дверь класса, где стояли подрамники - видно, всегда так делали молодые художники.
Через три двери по коридору был кабинет директора, завуча - но это ничего! - откупоривай!
Выпили вина, хмель ударил в голову, человеческая природа полезла наружу, всякие там условности - побоку! - давай-ка поклонимся родовой силе.
Я прижал Инессу к закрытой двери, взял за талию, а потом повыше за круглые холмы - хорошие у нее были.
Постояли.
Познакомились, потерлись чуть - хорошо! - пора домой.
700 грамм "яблочного" мы втащили - и прочь! - посмотреть нашу вечернюю Рзу.
Мы шли под крупной, редкой, снежной чушью, обрамленные высокими домами - и говорили - ни о чем - формировали звуковыми аппаратами головы химические процессы мозгов в этих же головах - мычали мы - бесценные.
Иня хотела "курить", а "спичков нет" - я направился в ближайший дом за "камнем и кресало" - там жил Пантелей, чудесный парень, познакомивший меня со словом "на полфюлера".
Это был район "Лампочки" - завода "Электронные приборы" - работяги тамошние знали много великих слов - секель (клитор), захуюживай (делай), на п/ф - про длину, еще ****ь-копать.
Я учился в школе с детьми этих говорунов.
Инин дом стоял на Шлачке (Шлаковый поселок) рядом с телебашней, которая обувала всю округу фильмами про Штирлица и показывала Свету Моргунову - телепсихотерапевта.
Про телебашню я написал:

Потом мы с другом лезем на готичный шпиль.
Любовно спит наш городок внизу.
А почему? А потому, что сдан давно в утиль.
Мой друг плюет, а я в экстазе шпиль трясу.

Спать, всем спать, - как говорил Ленин.
На праздновании диплома, когда столы стояли буквой П, и за перекладиной сидело руководство, к Инессе стал клеиться председатель комиссии - московский художник, бариноподобный мужик с появляющейся тухлятинкой в глазах, когда смотрел на студенток.
Ах, ты, прошлый павиан!
Он приглашал Инессу в гости- к себе домой- в Москву.
А вот провожать ее после банкета не пошел.
Больно  надо ему было идти на Шлачку! - он не выносил криминальновоенной зоны - москвич.
Ах ты, культурный громкоговоритель, рисующий на своих холстах деревенских баб и мужиков, утверждающий в своей заключительной речи перед Инессиной группой, что надо быть ближе к народу.

Художница первая из моего окружения сказала мне:
- А ты встань с гитарой на улице, и пой.
Это было сродни предложению взмахнуть крыльями, и полететь.
Зароненное в меня зерно выросло потом в колос напротив Горисполкома на площади Ленина.
          3 апреля 1983 года я в сообществе еще одного поэта устроил кратковременный концерт при большом скоплении народа.
Я залез на крышу.
Из-под глухого, негласного, невидимого "колпака" я взобрался на колпак угловой башни Торговых рядов, на высоту трехэтажного дома я вскарабкался.
Внизу была стоянка такси.
В 4 часа дня в воскресный день меня увидело 700 человек.
Песни под гитару.
Стихи.
Между прочим, о весне.
Никакого обличения, протеста.
Это было как у Шукшина в рассказе, когда человек выбегал ночью в алтайской деревне на улицу, стрелял в воздух из ружья, и кричал:
- Даешь, сердце?!
За то, что я "давал сердце" мне хотели дать 206 статью - посадить за хулиганство. Спас 3 секретарь обкома - он что-то сочинял художественное. Сказал: отпустите.
Я выходил на крышу дома,
Стихи читать.
От  государственного лома,
От жизни - ****ь.

Напротив Ленина из камня,
Где исполком,
Я, как из кухонного крана,
Бил пучком.

Толпа на миг остановилась,
Глазея вверх,
Ну, что еще там приключилось
В советский век?

Мы перепутались рогами
От чепухи!
А тут в непаханной резани
Бурлят стихи.

Чеканил рифмы я по-русски -
Окрестный гой -
Я расставлял пошире руки,
Сжимая строй.

Для духа будущей атаки
Сегодня ритм.
Светло воздвигнем наши флаги
Из струн, и рифм!

Внизу забегали угрюмо
Лбы в пиджаках.
А лучше б прыгали из трюма,
Шерсть при хвостах.

Большая стройка надвигалась -
Конец времен.
И в лампе нить перекалялась,
Светить на сон.

Наш городок провинциальный
Растил полки.
Под рок киношный, и подвальный
Ел "пироги".

Меня забрали в каталажку,
Как на фу-фу,
С Затинной улицы битлажку
Учить кун-фу.

На ПМГоевской машине
До РОВД -
Где стали перья на пружине
Писать в воде:

Что я ругался с верхотуры
На божий свет,
Что поэтической культуры
В помине нет!

А я всего лишь несвободно
Спел о весне.
Всегда сказать об этом модно,
Порой вдвойне.

Я видел в будущем, что люди
Поднялись вдруг,
Глаза, как солнечные лупы,
Пошли на круг.

Ну, как сегодня на морозе
Они кричат:
Стихи хотим, устали в прозе,
Смените лад!

Хотели дать 206-ю -
С блатными быть.
А дали рифму золотую -
Стихи строчить.

2.Играй, играй на нервах,
Болтушка БиБиСи.
Ты первая из первых
Буробишь на Руси.

Могла б хоть однократно
Сказать земелям всем,
Как я стихи бестактно,
Орал, зайдясь совсем,

Переодетым типам,
Бормочущим пароль...
Над многолюдством тихим,
Привставши на порог.

А время было страшно.
Андропов наверху.
Меня могли стандартно
Статьями навернуть.

Все ждали будет Слово
По вражьим голосам.
Поэзия с под пола,
Не новостной шум — гам.

Мне было б это Слово,
Как веская броня.
Теперь меня не слопать,
Сильна моя мазня.

Но все прошло неслышно.
И запад не сказал;
«Певец «Ничто Не Слишком»
Свои стихи читал»!

А может место ватно,
Откель мочил по щам?
И очень нетоварна
Наклейка ящика?

Привыкли из столицы
Подносят к носу фак.
А тут с другой страницы
Всех поимел мозгляк.

Я в литобъединенье
Тогда пешком ходил
Хотел понять сцепленье
Словесных длинных дыр.

Вскарабкался на крышу
С избыточности чувств.
День реял вешний крымский,
По жилам бритва чуть.

Ну, а еще сверхэрзе -
Пробило 27!
Я весь был на Лэд Зэппе,
От тени вдребедень.

А тени было много,
На всем она была.
Край Гоги, и Магоги,
Суконного Болта.

Гуттиэре, что за типы! -
Пих-пих, мня-мня, бай-бай.
У духаря мотивы:
Словесность за край.
 
Безумье, правда, нежность!
Из каждой строчки книг
На каменную  местность
Лилась, чтоб был цветник.   
 
И я конечно с крыши
Не стихослов читал,
Цветы бросал в корыто,
Закрыть людской прогал.
Мне импонировало, как Литова Инесса относилась к своим друзьям - любовно-братски.
Она была какая-то для всех мама.
Особенно она опекала Эльвиру.
Она ее звала Элище (ударение на "Э").
На защите диплома Элище, стоя перед комиссией, блякала, была в моих японских черных очках, которые я купил на Кавказе за 25 рублей у Вована, сына комендантши Максимовны, по отцу карачая.
Стакан "красного" сидел в Элище, как анархист Ванька в бульдозере на осеннем поле села Шевырляй .
Принимали ее живописные работы.
Надетый на голое тело свитер крупной вязки был, как кольчуга, и не скрывал ее грудей с розовыми сосками.
Утром в садике около РХУ, где собрались все вновь после дипломной пьянки Элище мне сказала:
- Я умираю, и хочу похмелиться.
Так как давали с 11 (да и денег не было на вино), я повел ее к пивной, что была за кинотеатром "Молодежный" рядом с баней.
Там в начинающейся жаре уже стоял молчаливый мужичий хвост.
Я произнес громко с дикцией, выведя вперед в кольчуге деваху в черных очках:
- Мужики! Разрешите без очереди взять. Красна девица с похмелья помирает.
Все молчали и смотрели на нас.
Один покупатель домовито отозвался:
- Бери, бери, чай, не колбаса, - и опустил взгляд, в котором я увидел сдержанную силу, готовую броситься на всю ***ню нашего великого государства.
Я купил пенящуюся кружку.
Элище прильнула.

Я слышал про нее такой рассказ.
Будто бы "чего - чего, а дырки не жалко" - где-то в компании бросила Эльвира.
"Не жалко? Пошли, проверим".
И пошли проверять. Не жалеть.

Ленинградский поэт Глеб Горбовский написал, а я с крыши проорал:
И вдруг очнуться мигом разом,
И, глядя в вымокшую рожь,
Прочь отодвинуть чванный разум,
И встать, как дерево, под дождь.

Живу, спасибо, силы вдосталь.
Всего и надо - не стенать.
Да возле старого погоста
Не помрачнеть, а шапку снять.

Тебе ли, дурень, быть в обиде?
Еще на свете стольких нет.
А ты любил, и ненавидел.
А ту уже встречал рассвет.

Другие камнем спят, намеком!
Болотной ряской на воде.
А ты уже устал, измотан.
А чем, скажи ты мне, и где?

Здесь на Земле? Где даже слезы
Неповторимы! - врешь, балбес.
Глотай с улыбкой лютый воздух,
Неси с веселием свой крест.

И до последней капли мысли,
До вздоха смертного в груди
Блюди восторг, избранник жизни,
И тише мыши уходи!
          В конце этого стиха я выставил гитару от паха, как будто это фаллос. И начал двупальцевым аккордом ерзать - квинтой - по струнам, разбивая руку в кровь.
Рычал я при этом А! - заглавную букву алфавита.