Глава 29. День пятый. Мир духов. Утро. День пятый

Клубящаяся мгла дрогнула, завибрировала, довольно шипя и обволакивая Су;мме своим липким ядом. Она поняла — кто-то нарушил границы миров. Пришёл час отобрать жизнь у нарушителей. Она приготовилась сопротивляться до последней секунды, кто бы там ни был. Она не создана разрушать. Туман, как голодный зверь, причинял ей нестерпимую боль. Он рисовал ей картину того, что происходит в её новых владениях, навязанных Ка;рзинуком.

На поляне разместился лагерь. Палатка, небольшой костёр. Группа из четверых молодых и двух пожилых людей. Они занимались своими делами непринуждённо. Видно было, что они и не подозревали, что находятся в заповедной зоне, на границе миров.

— Владыка! — прокричала Су;мме. — Эти люди пришли сюда не со злом и не из корысти. Они заблудились. За что их лишать жизни?

— Не важно, — ответил ей громовой голос из недр земли. — Закон для всех один. Нарушил границы — умри.

— Мы же можем просто показать им, что они зашли не туда, где им положено быть. Спугнуть — и они уйдут.

— Не спорь со мной, — взревел Ка;рзинук. — Выполняй мою волю.

Чёрный туман стал плотнее. Он, щедро раздавая нестерпимую боль, силой стал подталкивать Су;мме к нарушителям. Она сопротивлялась, как могла.

— Непокорная девчонка! — голос владыки подземелья оглушал, подчиняя себе её волю. — Теперь мне понятно, почему твой брат сослал тебя сюда. Ты бунтарка, но я заставлю тебя быть послушной.

Су;мме стояла на месте. Она вспоминала Ве;йко — и в ней откликалось тёплое и нежное воспоминание из детства, когда они резвились вместе на поляне. Клубящийся мрак на мгновение отступал — и тут же набрасывался с большей силой.

Она увидела, что один из молодых людей стал забираться на сосну. Су;мме до последнего скрывала от них стену тумана, держа себя на большом расстоянии. Но человек поднялся слишком высоко. Он увидел. Она стала подавать знаки — чуть поддавалась мраку, приближалась, но тут же отходила обратно, превозмогая боль. Человек заметил это и быстро спустился, предупреждая других.

— Я спасу ни в чём не повинных людей, — шептала Су;мме. — Они сейчас испугаются и уйдут.

— Как бы не так, — с металлическим высокомерием ответил Ка;рзинук. — Я закрыл им дороги и тропы. Они в ловушке. Делай своё дело. Уничтожь нарушителей!

Чёрный туман стал высасывать из неё саму сущность. Воля ослабла. Су;мме, сопротивляясь настолько, насколько хватало сил, медленно двинулась на людей. Она увидела, что те не подчинились страху. Они организованно готовились встретить её — с достоинством и отвагой. Су;мме, превозмогая боль, улыбнулась. Ей нравились эти самоотверженные создания. Они, как и она, не собирались сдаваться. Они готовились принять неизбежное, защищаясь.

Люди перенесли палатку под утёс, обложили её еловыми ветками и стали окуривать пространство дымом от костра. Стена чёрной мглы поползла к ним, поглощая пространство, скрывая свет, съедая звуки. Су;мме почувствовала, как её руки, сотканные из дыма, тянутся к их дыханию, готовые забрать его. Внутри неё кричало что-то живое, но крик этот тонул в беспрекословном приказе.

Люди бросились к палатке и скрылись в ней. Еловые ветки укрыли их от её взора. Дым поднялся столбом — пахучий, резкий, живой.

Су;мме остановилась перед этой хрупкой преградой. Её туман коснулся еловых лап, отпрянул, зашипел, как вода на раскалённом камне. И тогда она увидела.

Люди не бежали. Не молили о пощаде. Они сидели в дыму и тьме, прижавшись друг к другу, и она чувствовала, как стучат их сердца — быстро, гулко. Но не страх она увидела в них. Девушка прижималась к молодому человеку, и он держал её — не потому что боялся сам, а потому что хотел защитить. Мужчина обнял девушку за плечи, и в этом жесте не было слабости — была нежность. Проводник, молчаливый и собранный, сидел неподвижно, и от него шла ровная, спокойная уверенность человека, который знает, что делает. Даже тот дерзкий парень, который недавно кричал и угрожал, — и тот притих, прижавшись к остальным, и в его глазах был не ужас, а что-то похожее на раскаяние.

Они защищали. Не себя — друг друга. И в этом была такая простая, такая земная, такая немыслимая сила, что Су;мме остановилась.

Она знала эту силу. Она носила её в себе сотни лет. Она дарила её травам, чтобы они пили росу и тянулись к свету. Она дарила её цветам, чтобы они раскрывались навстречу утру. Дарила её полям, лугам, лесам — всему, что дышало, всему, что росло, всему, что жило. Это была любовь. Не та, что просит взамен, не та, что владеет и держит, — а та, что отдаёт, ничего не требуя. От которой распускаются почки и зеленеют холмы. Из которой она была соткана до того, как Ве;йко предал её, а Ка;рзинук заковал в этот мрак.

Су;мме закрыла глаза. Туман рвал её, выворачивал наизнанку, наполнял ядом, шептал тысячами голосов: убей, уничтожь, раствори, поглоти. Ка;рзинук давил, сжимал, стискивал её волю, и каждое мгновение сопротивления стоило ей такой боли, будто её сущность рассыпалась на части.

Но она не разрушилась.

Она вспомнила, как солнце ласкало её теплом. Как она учила розы раскрываться навстречу свету. Как её влажное прикосновение заставляло колоситься пшеницу. Как однажды заблудившийся человек шёл через её туман — просто шёл домой — и она мягко вывела его на тропу, окутав ласково и нежно, доведя до самой околицы. Он поблагодарил её вслух, хотя и не знал, кто ему помог.

Это была настоящая она. Не страж. Не убийца. Не тень, повинующаяся Ка;рзинуку. Су;мме. Богиня утреннего тумана. И её любовь нельзя было отнять, потому что она сама есть Любовь. Без неё оставалась только тьма — чужая, мёртвая, пустая.

Чёрный туман сжался, готовясь к последнему рывку. Ка;рзинук собрал всю свою мощь — не боль, не страх, а отчаяние. Он показал ей, что она одна. Что Ке;хно не придёт. Что Ве;йко предал. Что Ю;мой не спешит на помощь. Что весь мир отвернулся, и единственное, что ей осталось, — подчиниться.

И Су;мме ответила.

Она не крикнула. Не взмолилась. Не стала спорить. Она просто открыла то, что Ка;рзинук не мог отнять, — себя всю, без остатка.

Любовь хлынула из неё, как родник из-под камня, — тихо, неотвратимо, неудержимо. Она не разрушала туман. Она его заполняла. Любовь текла сквозь чёрные клубы, как луч солнца сквозь просвет в облаках. Там, где она касалась, мрак терял силу. Не умирал — забывал, зачем он здесь. Зачем давит. Зачем убивает. Потому что Любовь не понимала этого. Она умела только одно — отдавать.

Цепи, сковывавшие её волю, стали ослабевать — не сразу, а медленно, звено за звеном. Су;мме рвала их, и каждое звено разлеталось с болью, будто вместе с ним отрывался кусок тьмы, въевшейся в неё за дни плена. Она рвала — и плакала, и смеялась, и снова рвала, потому что боль освобождения была той же болью, что и боль любви: невозможно отдать всё, не потеряв ничего.

Ка;рзинук взревел — звук был полон ярости, боли и неверия. Он ударил ещё раз. И ещё. Мрак бросался на неё волнами, каждая темнее и тяжелее предыдущей. Но любовь не отступала. Она горела в Су;мме, как огонь, который не загасить ни водой, ни тьмой, ни временем. Она обжигала владыку подземелья, как солнечный луч обжигает тьму, — не насилием, а самим фактом своего существования.

И тогда Ка;рзинук замолчал.

Не отступил. Не сдался. Просто замолчал — и в этом молчании было что-то худшее, чем крик. Что-то, чего Су;мме не могла разобрать сквозь свет, заливавший её изнутри. Но у неё не было сил думать об этом. Она рвалась наружу.

Свет обнажил её истинную природу. Су;мме почувствовала, как к ней возвращается то, что она считала потерянным навсегда. Лёгкость. Тепло. Свобода. Она посмотрела на свои руки — теперь уже настоящие, из света и воздуха. Они были почти прозрачны, но это были её собственные руки. Су;мме сделала шаг вперёд, и полупрозрачный серый туман расступился перед ней.

Туман не рассеялся окончательно. Где-то далеко, на краю видимости, он всё ещё клубился — тёмный, тяжёлый, ждущий. Но Су;мме была уже не там. Она была здесь — на поляне, где воздух пах травами и росой.

Она подошла к палатке, где люди всё ещё сидели, прижавшись друг к другу, и тихо коснулась её ткани ладонью. Ткань была тёплой. За ней дышали, шептали, боялись — и всё равно держались друг за друга. Су;мме улыбнулась. Она хотела сказать спасибо — за ель, за можжевельник, за огонь, за страх, который они преодолели. Но больше всего — за то, что они напомнили ей, кто она есть. Тем, что не перестали любить друг друга, когда любовь была труднее всего.
Солнце согрело поляну. Богиня тумана улыбнулась и тихо растворилась в белом, мягком тумане.