Вишенка моя

Моя бабушка Нина Ильинична была доброй женщиной. Наверное, другой она и не могла быть. Болели у неё ноги, и моя старая голубушка любила часами сидеть на краю скрипучего дивана, поближе к окну. На деревянном потрескавшемся подоконнике каждое утро стояла её кружка с горячим чёрным чаем, от неё запотевало окно. Бабушка протирала стекло белым платком, смотрела в сад и о чём-то думала.  Он напоминал ей о далёком детстве, о родных местах в Подмосковье, о родителях.
Родом она была из города Серпухова. Во время войны её и двух родных сестёр взяла к себе на воспитание младшая сестра их покойной мамы — тётка Клавдия. Мама троих девочек погодок - Анастасия скоропостижно умерла в результате неудачной операции. Отец Илья был расстрелян немцами в концлагере. Всю оставшуюся жизнь сёстры ласково называли свою тётю няней.
По просьбе няни Нина переехала с ней в Кёнигсберг — будущий Калининград. Девушка помогала воспитывать двух маленьких сыновей Клавдии: та едва справлялась, ведь на ней лежало большое хозяйство и забота о муже, вернувшемся с войны с ранениями.
По будням Нина сидела с братьями, а в выходные дни вместе с другими горожанами восстанавливала разрушенный войной город. Вручную люди разбирали руины германских  домов, оставшиеся после английских бомбардировок.
Так прошли годы.
Нина Ильинична поселилась в старом уцелевшем доме с печкой, крепкими стенами и большим подвалом. Зимой дом сохранял тепло, а жарким летом прохладу. На чердаке жили пугливые голуби. Сначала они с любопытством присматривались к соседке, а потом привыкли к ней. Бабушка пекла им вкусный хлеб и щедро угощала. 
Первым делом она посадила сад — такой же, как когда-то был у её родного дома в Серпухове. Весной и летом он становился похож на сказку. Нежно-розовым облаком цвели флоксы. Над ними высокая вишня, усыпанная ягодами, раскидывала свои ветви. Я любила есть прямо с веточек чёрную смородину и сладкий жёлтый крыжовник. Помню их запах до сих пор. В детстве всё пахнет иначе — ярче, гуще, насыщеннее. Наверное, потому, что весь мир ещё помещается в ладошках.
Жили мы скромно с роднуличкой, как и многие люди в то время. Пара кукол, три большие стопки детских книг и несколько альбомов с карандашами — вот и всё моё богатство. Но мне хватало. Я дорожила всем, что имела. Особенным местом в доме был старый диван. На нём я любила петь тонюсеньким тихим голосом и расчёсывать своих кукол — Наташу и Катю. Внимательно эти две подружки слушали мои сказки и детские рассказы из книг. Сидя рядом со мной, они учились рисовать.  Домики с забором, солнце над морем, цветы, зайчата — всё это постепенно появлялось на листах бумаги и аккуратно раскладывалось на диване. Я внимательно изучала каждый рисунок. Что-нибудь дорисовывала, исправляла, добавляла. А потом, создав новую картинку, бежала к бабуле на кухню. С замиранием сердца показывала ей свой детский шедевр. Нина Ильинична мыла руки, откладывала свои хлопотные дела и надевала очки с трещинкой на стекле. Она рассматривала мой рисунок так серьёзно, словно перед ней было настоящее произведение искусства. Потом удивлённо поднимала вверх чёрные брови, крепко обнимала меня, звонко целовала в щёку и спрашивала:
— Нарисуешь ещё такой, вишенка моя?
И я, счастливая, мчалась ветром обратно на любимый диван — рисовать дальше.
Пол в доме был холодным из-за подвала. Бабушка всегда сажала меня на диван и приговаривала:
— Застудишься ещё, поберечься надобно, ягодка.
Я никогда не спорила.
Со временем пружины дивана стали требовать замены. Но ремонтировать его было некому и нечем. Мне было его жаль, словно старого друга. Тогда Нина Ильинична купила небольшой шерстяной ковёр в полоску, и я стала играть на полу. Но диван остался моим местом для чтения, мечтаний и раздумий.
Я была тихим ребёнком. Больше молчала, думала о жизни, о будущем, о прожитом дне.
Перед сном, лёжа на диване у стены, я внимательно рассматривала узоры на тёмно-бордовом восточном ковре. Указательным пальцем проводила по мягкому ворсу, запоминала рисунки. Красные, чёрные и зелёные линии сплетались в цветы и звёзды. Мне казалось, что если долго смотреть на них, можно попасть в какой-то другой, таинственный мир. А рядом всегда была бабушка. Она укутывала меня одеялом и гладила по белоснежным волосам. Вечером напевала колыбельные, а днём — красивые песни Марка Бернеса.
Помню её голос. Глубокий, басовитый, искренний. Я не сразу засыпала. Мне хотелось слушать её ещё и ещё.
Прошли десятилетия. Нет уже бабушкиного сада. Нет дивана. Нет многого из того мира, в котором прошло моё детство. Но песни остались. И я бережно храню их в памяти. Спустя десятилетия продолжаю петь их своим детям и внуку. Иногда мне кажется, что вместе с этими песнями бабушка всё ещё сидит рядом со мной. Как тогда — на краю старого скрипучего дивана, у окна, с кружкой горячего чая на подоконнике. И я снова маленькая. Сижу рядом со своей роднулечкой и слушаю её голос.
Так передаётся из поколения в поколение самое дорогое наследство — не вещи, не дома. Доброта. Мы — потомки этой доброты. И теперь наша очередь бережно нести её дальше, приумножая накопленное за долгую жизнь счастье. Чтобы однажды кто-то из наших детей или внуков тоже вспомнил и сказал: «У меня была бабушка, которая называла меня своей вишенкой».