Лиза и манная каша

«Лизонька, солнышко, иди кушать!» - улыбающаяся бабушка, раскрасневшаяся от стояния у плиты, поставила на стол тарелку с заботливо сваренной манной кашей. Поверхность каши глянцевито блестела, подёрнутая легкой белёсой плёнкой, по которой расходились жёлтые кружочки тающего масла и источала неповторимый, вызывающий аппетит, аромат.

Лиза, вбежавшая на кухню, увидела кашу, которую заботливая бабуля положила в её любимую тарелку с котятами, недовольно сморщила нос и надула губы. «Бааабушка, не хочу я эту твою кашу! Она невкусная!» - тонким, писклявым голосом протянула она.

После получасовых уговоров всей семьи Лиза согласилась съесть одну ложку каши, после чего она вприпрыжку унеслась в свою комнату. Капризную, избалованную девчонку уговорить делать то, что она не желала, не мог никто.

Бабушка взглянула на практически нетронутую тарелку с кашей, которую она варила специально для неё, в сердцах скомкала кухонное полотенце, бросила его на подоконник и пошла в свою комнату. Губы от обиды у неё дрожали, а с ресниц готовились капнуть непрошеные слезинки.

«Лизонька, съешь хоть ложку, каша – самая полезная еда!» - изрядно постаревшая бабуля всё так же пыталась уговорить внучку позавтракать. Та томно взглянула на неё из-под густых нарощеных ресниц, напоминающих опахала индейского раджи и достала из холодильника баночку йогурта.

«Бабушка, ну какая польза от твоей каши? – внучка черпала ложкой дрожащую слизистую субстанцию ядовито-розового цвета и отправляла её в рот, - тут одни быстрые углеводы, глютен и трансжиры! И вообще, зачем стоять часами у плиты? В современном мире можно легко заказать доставку еды – корейскую или китайскую кухню, пиццу или роллы, ну или в кафе сходить!».

Старушка слушала её и никак не могла понять, зачем идти в кафе и жевать там какие-то водоросли, или, Господи, ужас какой! – щупальца осьминога, если дома на плите стоит наваристый рассольник на свиной косточке и картофельное пюре с ароматным гуляшом?

А Лиза ходила по вечерам в кафе и наслаждалась изысканными блюдами, пила в ночных клубах коктейли с труднопроизносимыми названиями, летом ездила на море, а зимой – на горнолыжный курорт, благо родители зарабатывали хорошо и легко могли оплатить её капризы.

На одном из лыжных курортов и случилась беда. Лиза захотела спуститься со склона со сложным рельефом трассы. Как ни отговаривал её инструктор, доказывая девушке, что её навыки не подходят для профессиональной трассы, она привычно надувала красивые губы и твердила одно-единственное слово «Хочу!».

Она сама не поняла, как её левая лыжа наехала на правую, словно у первоклассницы, и она полетела с горы кубарем, переворачиваясь и кувыркаясь, в облаке снежного дыма.

Лиза видела всё, как в замедленной съёмке – мелькающие поочерёдно небо и сугробы, искажённые удивлением лица других лыжников и мельтешащую перед глазами свою собственную красную варежку с надетой на неё петлёй с обломком лыжной палки. В эти секунды в её мозгу крутилась одна-единственная мысль – почему палка не спадает с варежки? Она и подумать не могла, что варежка до сих пор остаётся надетой на её руку, согнутую под немыслимым углом.

Потом потянулась бесконечная череда больничных дней. Врачи по крупицам собирали переломанные конечности, крепили их болтами и металлическими пластинами, сшивали повреждённые внутренние органы, литрами лили донорскую кровь и плазму. Но они не смогли восстановить тончайшую структуру – повреждённый спинной мозг, корешки и волокна которого неподвластны даже самому ювелирному инструменту хирурга.

Когда опасность миновала, Лизу перевели в один из самых современных реабилитационных центров.
Там ею занимались специалисты, старающиеся хоть немного расслабить сведённые спастической контрактурой руки и ноги. Пальцы её правой руки свело так, что они неизменно были сложены в кукиш. Массажисты до пота растирали её пальцы, добиваясь хотя бы частичного расслабления, однако на следующее утро их неизменно встречала вытаскиваемая из-под одеяла фига.

Суставы Лизы проклятый мышечный спазм вывернул так, что можно было только диву даваться, какое положение могут принимать человеческие конечности.

Привыкшая легко получать желаемое, девушка не желала трудиться, занимаясь лечебной физкультурой и терпеть болезненный массаж. Она считала, что в том состоянии, в котором она оказалась, виноваты медики, неспособные одной чудесной таблеткой вернуть её к жизни, чтобы снять осточертевшие памперсы, разогнуть похожие на палки высохшие ноги и надеть туфли на высоченных каблуках, отправится в ночной клуб с подругами танцевать там до рассвета, с наслаждением ощущая, как сильное молодое тело подчиняется ей до последней клетки.

Поэтому она ругалась на реабилитологов и массажистов грязными словами, кричала, что они звери, раз делают ей так больно, плевалась и даже пыталась укусить. Медицинский персонал терпеливо сносил все её выходки – здесь давно привыкли к капризным состоятельным пациентам.

Родители приходили к ней ежедневно, приносили и экзотические фрукты, и любимые дочкой блюда, но натыкались лишь на равнодушный взгляд и новые и новые капризы, а большая половина гостинцев неизменно отправлялась в мусорное ведро. Лиза не думала, что дорогие препараты и бесконечные курсы реабилитации стоят немалых денег, и родители давно отказывают себе во многом, чтобы оплатить их.

Но беда, как говорится, не приходит одна. Бабушка Лизы не выдержала происшедшего и умерла. Похороны организовали скромные, а дочке решили не говорить, чтобы не волновать её лишний раз.

Но лечиться девушке бесконечно было нельзя. Пришёл нелёгкий момент выписки. Передвигаться теперь она могла только на кресле-коляске, с трудом вращая его колёса непослушными, слабыми руками.
 
Отец отводил глаза и всё твердил, что купит дочке супер-современное кресло, на котором она сможет поехать хоть куда без лишних усилий – в парк, в торговый центр, в картинную галерею – людям с ограниченными возможностями здоровья теперь нет никаких препятствий, чтобы жить жизнью обычного человека.
 
В квартире, как оказалось, тоже сделали ремонт – убрали пороги и расширили дверные проёмы, а также поменяли сантехнику и мебель, чтобы Лиза могла без проблем пользоваться краном и микроволновкой.

Вернувшись в обновлённую, и ставшую чужой квартиру, Лиза вдруг поняла, что её жизнь никогда не будет прежней, и что ей не нужны теперь поездки ни в магазин, ни в парк, ни в кафе только потому, что она не сможет пойти туда сама, а только на этом проклятом кресле, которое она ненавидела всей душой, и она закричала громко и пронзительно, точно раненый зверь, а родители стояли, опустив глаза в пол и не зная, что делать.

Для неё потянулись дни, длинные, вязкие, похожие на пресный овсяный кисель. Она часами лежала на кровати, тупо глазея в потолок, либо сидела, уставившись в одну точку, скособочившись в своём кресле, похожая на красивую, но безнадёжно сломанную игрушку.

Подруги забегали пару раз, но разговаривать им было не о чём. Лиза больше не делала маникюр – даже чуть отросшие ногти на сведённых судорогой пальцах безжалостно впивались в ладони и травмировали её в кровь. В ночные клубы он пойти не могла, а от местных сплетен её буквально тошнило – страшно слушать о любовных похождениях подруги, зная, что никто и никогда не захочет надеть кольцо на твою изуродованную руку.

Она потеряла счёт дням похожим на одинаковые, унылые листы серой бумаги, уныло плавающие в грязной луже застывших, невыплаканных слёз.
Однажды родителей позвала на свой юбилей родственница отца, жившая в селе за сотню километров. Она решила собрать и близких, и дальних родственников на большой, широкий праздник и наговориться по душам, посидеть за столами, раскинутыми прямо на широкой деревенской улице, и запомнить этот день надолго.
 
Родители сначала отказались – не хотелось оставлять дочь одну дома, но именинница плакала в трубку и просила непременно приехать – уж очень хотелось ей повидать родных людей. Лиза ехать категорически отказалась – ей не хотелось предстать перед многочисленными незнакомыми родственниками в своём теперешнем нелепом виде, а отцу и матери она велела отправляться, не раздумывая – побудет сутки одна, закажет доставку и посмотрит телевизор.

Вечер Лиза провела, бездумно глядя в окно, наблюдая как летний день потихоньку угасает, и переходит сначала в светлые синеватые сумерки, а потом и в неспокойную городскую ночь, наполненную всполохами фар проезжающих машин, смехом и криками загулявшихся компаний молодёжи и громкой музыкой из проезжающих мимо автомобилей.

Когда-то давно, как казалось девушке, несколько столетий назад, она полностью была погружена в эту жизнь, полную восторга и ярких ощущений, а теперь оказалась полностью выброшена из неё, как рыба из воды, и бессильно бьётся на берегу, наблюдая из окна за другими.

Утром она долго разъезжала по квартире, и никак не могла успокоить сильно бьющееся сердце. Почему-то вспомнилось детство, и заботливые руки бабушки и безумно, до дрожи в руках захотелось той самой манной каши из детской тарелки с котятами.

Кашу Лиза решила сварить сама. Правда, она никогда этого не делала, и даже яичницу никогда себе не жарила. Она с большим трудом вытащила из шкафа кастрюлю – самую большую, потому что маленькую её вывернутые руки не могли удержать. Потом стала насыпать туда сахар, манку и лить молоко. Сахар и манка никак не хотели сыпаться в кастрюлю и упорно летели на пол, так что пол в кухне, коляска и сама Лиза напоминали заснеженный пейзаж.

Кувшин с молоком девушка с трудом попробовала удержать, но он опрокинулся на бок. Часть молока попала в кастрюлю, часть пролилась на Лизу, а остальное вместе с кувшином полетело на пол, растекаясь большой белой лужей.

С трудом взгромоздив кастрюлю на плиту, она с большим усилием повернула регулятор. На панели зажглась красная лампочка, указывающая на то, что нужная конфорка начала греться. Однако через короткое время по кухне пополз отвратительный запах пригоревшей крупы – Лиза попросту не знала, что кашу следует непрерывно мешать.

Схватив полотенце, она принялась двигать кастрюлю в сторону, но задела им за плиту, и к запаху пригоревшей каши добавился дым затлевшего полотенца.

Бросив его в раковину, Лиза с трудом зачерпнула варево. Это была совсем не та, заботливо сваренная бабушкой душистая каша. Она стояла комком и была непонятного серого цвета. Когда девушка решилась её попробовать, то выплюнула её сразу – приторно-сладкая, и в то же время горькая, отвратительно воняющая гарью вязкая гадость.

Она отряхнула прилипший к рукам сахарный песок и оглядела кухню. Пол был усыпан смесью манки и сахара, на полу глянцевито блестела молочная лужа, в раковине тлело кухонное полотенце, распространяя удушливый аромат, а на столе стояла кастрюля с её первым в жизни кулинарным шедевром.
 
За дверью послышались голоса, а в замке повернулся ключ - это вернулись родители Лизы.