Проводы зимы

Площадь будто сама себя перекроила: вместо будней — ярмарочные ряды, вместо спешки — смех и крики зазывал. По краям дымили самовары, такие огромные, что, казалось, в них можно было бы заварить чай на весь район. Над ними висел густой, тёплый пар, смешивался с морозным воздухом, и от этого казалось, что зима уже сдаёт позиции.

А вдоль рядов тётки в тёплых платках торговали блинами. Не какими-то там тонкими, а пышными, с дырочками, такими, что масло по ним текло, как по солнышку. «С мёдом, с вареньем, с икрой!» — кричали они, и запах стоял такой, что даже самые сытые подходили просто постоять рядом, подышать этим счастьем. Тут же, рядом, на жаровнях шкворчали пирожки с капустой и картошкой — румяные, горячие, такие, что их брали прямо в варежках, обжигались, дули на них и тут же съедали, потому что устоять было невозможно.

Чуть в стороне, у края площади, стояла тройка. Лошади нетерпеливо били копытами, снег летел из-под подков белыми брызгами, а на дуге звенели бубенцы — так звонко, будто сами торопили весну. Кто-то из мальчишек всё норовил потрогать упряжь, кто-то просил: «Дядь, дай хоть на козлах посидеть!», а возница только усмехался: «Сначала вырасти, потом рули».

А на другом конце площади уже собралась толпа у бревна. Двое мужиков, раскрасневшиеся от мороза и азарта, стояли на круглом, гладко обтёсанном бревне и лупили друг друга мешками, набитыми соломой. Толпа ревела: «Давай, Степаныч, не зевай!», «Не стой, кружись!». И они кружились, балансировали, старались не потерять равновесие, и каждый удачный удар встречали таким хохотом, будто это был самый смешной спектакль в мире. И ведь не со зла, не чтобы обидеть — а чтобы праздник был, чтобы чувствовалось, как кровь бежит, как сердце колотится, как зима напоследок даёт жару, а люди её не боятся.

И, конечно, был столб. Высокий, гладкий, ледяной, он по-прежнему стоял в центре, будто главный вызов этого дня. И на нём, на крюках, покачивались призы: ордер, талон, сапоги. Пожарники, серьёзные, спокойные, уже всё закрепили, проверили, чтобы не сорвалось. Один из них, спускаясь, кивнул толпе: «Держите, люди, тут всё по-честному».

И когда кто-то решался и шёл к столбу, площадь затихала не от страха, а от уважения к этой смелости. А потом, когда он добирался до верха и срывал заветную бумажку, его встречали не как победителя над другими, а как своего, который не побоялся. Тут же кто-нибудь тащил пирожок: «На, погрейся», кто-то хлопал по плечу: «Ну вот, молодец, не зря старался».

А где-то неподалёку, у самовара, наливали вино на разлив — не для веселья до упаду, а так, по чуть-чуть, чтобы мороз не кусал, чтобы внутри стало тепло. И этот глоток, этот горячий блин, этот смех над мужиками на бревне — всё вместе и было тем самым праздником. Не нарядным, не глянцевым, а настоящим: шумным, сытным, живым.

Зима ещё цеплялась, ещё сыпала снегом, ещё щипала за уши, но тут, на этой площади, она уже проигрывала. Потому что люди не давали ей победить. Они смеялись, угощали друг друга, подбадривали, стояли плечом к плечу и знали: весна обязательно придёт.