История 13. Лодзь

У меня есть старший брат. Он поляк, и имя у него еще такое...типичное польское, в общем. Такое резкое, грубое, величественное, краткое... Его зовут Лодзь. Я не помню как давно он живет с Нами, но я была на двести пятьдесят градусов и лет младше, чем сейчас. Еще тогда я помнила его. Мы видимся редко, ну как видимся, да и как редко... Вижу-то я его часто, но почти никогда не подхожу, мы слишком оба заняты своими вещами, делами и мыслями. Нет времени друг с другом поболтать. Пара слов не выходят, не успевают сойтись в голове, как мы уже прощаемся мимолетным взглядом. Я была рядом с ним еще будучи в школе, а он приветливо позвал всех нас в кинотеатр, уже не помню, что там был за фильм, но как же я чувствовала себя родной и понятой в тот день.

У брата много друзей и знакомых, сквозным потоком к нему и в нем постоянно кто-то проходит, кто-то сливается и заливается смехом через экран солнечных дней, кто-то поет песни и клянется о том, что кого-то любит до гроба и посмертно. А мой брат смеется, смеется, смеется... По-доброму, как самый заботливый взрослый во всем мире. Это самый лучший взрослый во всем городе, а за городом у меня мама. Папа мой ветренный, как ночной кошмар среди туманного леса и кошачьих желтых глаз, просящих ласки. Но я все равно его люблю. Я помню что было, когда он потерял меня среди всего, что только могло со мной произойти. Папа, как безумный, бегал по всем коробкам и злачным углам. Я впервые увидела слезы отца. Хоть и все знали, что я в тот час глотала червя с признаками самоповреждения в личном анамнезе, руководствуясь снижением активности центральной нервной системы и обманом глаз по Цельсию. Мне было больно от того, как папа плакал. Мне больно от того, как плачет мама.

Не спится. И мне, и брату. Он не только мой брат, он в ответе за всех жителей того самого странного и неловкого Города N, по краям которого я часто обитаю, даже сквозным рейсом старых черствых автобусов. Нормандия-Немон где-то неподалеку от Лодзя. Но они лишь любуются, друг в друге назоходя ответную, искреннюю любовь. Я хочу встретиться вновь. Я вижу твою улыбку, но не чувствую твоего тепла. Не передать словами, как я рада, что ты приехал когда-то. Рада, что ты остался и останешься здесь, мой польский милый друг и сердечный близкий человек в накидке бархата и ткани хлопка. Я принимаю тебя и приняла тогда. Всегда. Такая пропасть между всеми Нами, без тебя бы не было зимы, не было бы и болезненной осени, как сейчас. Температура и голова занимаются страстной любовью, помешайте им кто-нибудь, приструните этот акт вандализма и хулиганства на общественном месте в подкорке моего сознания. А все началось с окна, осы и паука с шоколадным мороженым под стеклом ржавого ведра с тремя тушками бесцельной жидкости, как мне кажется.

Я редко езжу, точнее попадаю, на рейсах с пустой кабиной, где максимум два-три пассажира, и все выходящие в полях.

Я долго думала, что за два дурака стоят в траве, как влюблённые тайные подростки. А оказалось, когда колеса подкатили к обочине, что это два бревна и между ними деревянная перекладина, непонятно для чего вся эта конструкция создана. Но раз стоит одинокая, значит необходима.

Мой брат не видел полей в моем городе, он видит исключительно людей самых разных. Мы похожи в этом. Он вечно что-то рассказывает, а для меня это мой минус, поэтому я здесь пишу и что-то вычленяю. Мое "я" и мое мнение здесь играются, просто, как мячик в стенку, здесь, здесь, здесь, здесь, тут и там, с приветом по планетам, с приветом по странам. Россия и Польша. "Привет" от брата Лодзя из Города N посланием в Польшу! Кстати о птичках и синичках, воробях и благопочтенных "Здравствуйте". Виктор, здравствуйте! Я Вас вижу, не знаю, что Вы думаете, когда читаете что-то из всего, как и другие читатели, но передаю Вам свое большое "Здравствуйте!", просто так. Мы с Вами соседи по областям, кажется. Спасибо, что это читают. Не важно кто и где. Я где-то писала, что мне понравился рассказ о таинственности и загадочности читателя. Это именно и есть. Мой брат Лодзь передает всем человеческое "Спасибо!". Я с ним согласна. Спасибо...

Отменить запись в платной поликлинике так страшно, особенно когда ты постоянно ее отменяешь. Стыдно и неудобно перед окружающими, хотя за что? Мне всегда стыдно и так неловко перед кем-то, что я начинаю нервничать и забывть о том, что у меня есть Лодзь, который неосязаемо защищает и драгоценно, сокровенно любит. Люди, я чувствую себя извечно виноватой перед Вами, как будто должна до гроба, как чья-то скисшая любовь в словах любовнице за спиной измученной верной жены.

Солнце упало и рассыпалось на земле искрами, втянулось в почву. Семена лучей проросли сквозь гнет льда, снега. Дождь опоил их щедро, да так, что выросло знамя из глубин до самого иссиня-голубого и чистого небосвода. Поля прекрасны в любое время года. Зимой они плачут в дымке утреннней и ночной борьбы, отбрасывая лазурные тени-кошки по волнам сверкающего от счастья рыхлого придорожного бархата в капельках грез. Я смотрю в окно движущегося автобуса, а там редкие, но алые, измазанные позолотой листья темных, как перья ворона, осенних стволов. Ни единого облачка, только блеск звездопада и линии глубины бездонных рек. Они зацвели зеленью и болотом, мухи падают еще на подлете. Не то в спячку впадают, не то от запаха тресины теряют остатки сознания. Лодзь сошел бы с ума при виде растворившихся по бокам черных птиц, о "кстати" которых мы говорили. Люблю переставлять слова, мои мысли хаотичны, я не хочу уже это исправлять. Я не сумасшедший, я просто ненормальный. Вставьте мне в голову телевизор марки "Тревор Филлипс", крутите там оперу Джузеппе Верди, пока читаете мое свидетельство о смерти. Николо Поганини все еще продад душу дьяволу за скрипку? Я никому ничего не продавала. Мне нечего предложить, увы, гол как сокол - и Лодзь, и я. Я сам себе небо и Луна. Но это не Лодзь. Он сейчас занят, абонет не доступен, как Бог. Обращений и звонков много, пусть передадут секретутке послания от земных, может и пробьётся через и от медвежьей зоны. Я всегда думала, что там бродят гризли, но нет, там обычные бурые мишки. Да и мишек тоже уже нет. Их забрал Шишкин на свое полотно, а потом их пустили на конфеты в бирюзовых обертках с опечаткой у этих самых мишек в лесу. Последних трех медведей довела девочка Маша. Воспринимайте это как хотите. Маша была красной шапочке в городе волков, где нет охотников. Девочка становится охотником как только берет в руки отцовский револьвер. Маленькая девочка нашла пулемёт - больше в деревне никто не живет. Теперь волков тоже нет. И овец. И кур с лисами. Только гуси, которые Рим спасали. Плохо они его спасли, раз Колизей еще не работает как когда-то. Пусть там уж лучше театральные постановки показывают из двух жанров - Комедии и Трагедии, а я буду писать грехи, о трагедиях ни слова, до поры, до времени. Хотя нет, пусть уж лучше не работает. Гусей я не читала, только тех, что у бабуси жили, по соседству с тюркским Колобком.

Мне не важно, понимает меня кто или нет, но такой задачи и не стояло. Я напишу письмо Лодзю.

Учительница по литературе рассказывала мне про гадкого утёнка. Теперь я наконец-то поняла ее. 

Я вижу на лавочке пожилую пару. Женщина пытается завести часы, но время остановилось неумолимо. Она трясет наручными часами вверх-вниз, а те лишь блестят золотом на солнце и плодят в глазах пушистых зайчиков. Они оба глухонемые и общаются безмолвно жестами. Почти как медузы. Мне кажется я только что видела любовь. Солнечный зайчик с золотых часов опять потерял время, хоть и явно искал его. Скакал по циферблату, но так и не понял как они работают. Соскочил с края, со стрелок и попал мне в сердце.

В моих карманах можно считать целый зоопарк: цирковая мышь в костюмчике, Медуза, солнечный зайчик с золотых часов, сливочные и ночные котята с Бимкой. Я поднимаю глаза и осознаю, что зоопарк сейчас не только в моих карманах. Летающие шпицы, чихуахуа, бульдоги и собаки неизвестной мне породы. Сезон дач перекликнулся с животноводством, в основе это маленькие песики, но иногда песики-то полноценные, как лабрадоры. Однажды летом, после грязи и дождя, чей-то лабрадор ссал в автобусе. Бедный пес, пожилой и уставший, но упитанный явно. Мне кажется он не привык к дальним поездкам, а может просто пожил двести пятьдесят лет и понял, что его уже ничего не волнует в этой жизни. Без стыда не будет счастья в принципе, без боли не будет исцеления. Мое исцеление сейчас где-то в моем старшем брате Лодзе, вечно занятом и важном, как Всевышний... Когда-нибудь мы обнимемся, а не попрощаемся поздоровавшись взглядом лабрадора и пассажира в отчаянии. Я скучаю по этому миру, в котором живу.
-Смотри, самолет! На кладбище, наверное, летит...
-Почему сразу на кладбище? Может, это пассажирский? Нет, это точно пассажирский!
-Куда люди уходят, когда жизнь уже на конце?
-К ангелам?
-А до них?
-В большую коробку...
-Самолёт тоже большая коробка и, рано или поздно, будь то полет на крыльях ангела, полет в пассажирском, ты все равно в коробке, понимаешь?
-Вспоминай...