экзотика

Экзотика
Тусовка
  Клуб зажил своей жизнью. Как человек, который после долгой болезни вдруг встал на ноги и пошёл — сначала шатаясь, хватаясь за стены, потом всё увереннее, потом почти бегом, ещё не веря, что ноги держат. У нас появилась своя публика. Не просто зрители, которые приходят на концерт и уходят, а те, кто остаётся. Те, для кого клуб стал домом. Те, кто приходил не потому, что «надо», а потому что «не могу не прийти».
  Это была неповторимая тусовка. Свои люди у «Двух самолётов», свои у «НОМов», свои у «Текиладжазза». Каждая группа собирала вокруг себя свой круг — как планета собирает спутники. И все эти круги пересекались в «Горе» и «Норе», как орбиты в одной точке.
  Я любил наблюдать за ними. Сидел в углу с чашкой кофе — помните кофе в Питере это не напиток, это способ существования, это ритуал, это пароль, это пропуск в другой мир, — и смотрел. Вот сидят панки. У одного ирокез цвета пожарной машины, у другого — кожаные штаны, которые он, наверное, снял с какого-то байкера, а байкер, наверное, до сих пор их ищет. Они пьют пиво и спорят о том, кто круче — Игги Поп или Лу Рид. Спор идёт уже третий час, и никто не собирается уступать. Пиво кончается, но спор не кончается — потому что в этом споре нет правых и виноватых, есть только азарт.
  Вот сидят хиппи. У них длинные волосы, фенечки на руках, и они говорят о свободе, о любви и о том, что «надо ехать в Индию». Они не поедут в Индию. У них нет денег даже на метро. Но они говорят об этом с таким видом, будто завтра сядут на поезд, а послезавтра уже будут медитировать под баньяном. Я слушал их и думал: «А ведь они счастливы. Они верят. А вера — это уже половина счастья».
  Вот сидят просто люди. Те, кто не относит себя ни к каким группам. Они просто пришли послушать музыку. И это, наверное, самая честная публика. Потому что им плевать на ирокезы и фенечки. Им нужна музыка. И они её получают.
  Однажды я увидел в «Норе» за стойкой Славу Бутусова. Он стоял, облокотившись на барную стойку, и разговаривал с кем-то. Сначала я не поверил. Потом присмотрелся — он. Тот самый. Человек, чей голос звучал из наших магнитофонов в Челябинске. Человек, чьи песни мы пели под гитару во дворе, сидя на лавочке, пока мимо шли взрослые и качали головами. Человек, который был для нас небожителем.
  Я подошёл. Сказал что-то банальное вроде «здравствуйте, я здесь строю клуб». Бутусов кивнул. Посмотрел на меня внимательно — так, как смотрят люди, которые привыкли, что их узнают, но ещё не научились к этому относиться равнодушно.
— А, — сказал он. — Тот самый?
— Тот самый.
— Мне про тебя Петрович рассказывал. Говорит, ты шпателем бандитов разгоняешь.
— Было дело.
— Ну, — он усмехнулся, — у нас тут каждый разгоняет кого может. Кто шпателем, кто гитарой.
  Рядом с ним стоял Бодров. Младший. Тот самый, который потом снимется в «Брате». Тогда он ещё не был звездой кино — просто человек с лицом, которое запоминается. Молодой, с хитринкой в глазах, с той самой полуулыбкой, которая потом станет его визитной карточкой.
— Выпить хочешь? — спросил я.
  Бодров покачал головой.
— Не могу. В завязке. Хотя, когда выпью — творчество льётся рекой. А на сухую — никак. Но надо.
— Тяжело?
— Тяжело, — согласился он. — Но, если начать — потом не остановишься. А мне ещё кино снимать.
— Какое кино?
— Разное. Про жизнь. Про нас. Про то, что вокруг.
  Он обвёл рукой зал. Я посмотрел туда, куда он смотрел. На людей. На музыкантов. На бармена. На всех нас.
— А что вокруг?
— Всё, — сказал он. — Всё, что видишь. Это и есть кино.
  Я тогда не понял. Понял позже, когда увидел «Брата». И «Нору». И «Два самолёта». И Настю. И Бутусова. Все наши. Всё наше.
  Я предложил Бутусову выступить у нас в большом зале. Ремонт шёл к концу, зал готовили к запуску. Он отказался. Продюсеры, контракты, нельзя. Всё понятно, всё логично
— А если без продюсеров? — спросил я.
— Без продюсеров нельзя, — ответил он. — Без продюсеров только в твоём клубе можно. А мне ещё в спорт комплексе.
— В спорт комплексе?
— В спорт комплексе. И на стадион. А к вам я приду как зритель. Можно?
— Можно, — сказал я.
  Он пришёл. Через неделю. Сидел в углу, пил кофе, слушал «Короля и Шута», которые тогда ещё никому не были известны. Слушал внимательно. Потом сказал:
— Хорошие ребята. Вырастут.
  И они выросли.
  А через несколько лет я увидел фильм «Брат». И в кадре — «Нора». И «Два самолёта». И Настя. И Бутусов. Все наши. Всё наше. Я сидел в зале и не верил. Мой клуб — в кино. Наша жизнь — на плёнке.
  Я послал кассету с фильмом Петровичу. Он уже жил в Нью-Йорке. Там же была «Текиладжазз» — они создали группу «Технозона». Мы связывались. А после моей посылки с «Братом» и «Братом-2» — он год мне не звонил. Обиделся. За Америку, по которой так хорошо проехался Бодров.
  Проклятая Америка. Что она с ним сделала? Ведь он был патриотом России. И Питера — до фанатизма. И вот — несколько лет там, и он готов нас проклясть.
  А как он водил меня по городу! Рассказывал историю города, как свою. Как учился. Как вместе с Цоем подавал свои группы. Как ездили в Европу с рок-клубом.
— Вот здесь, — говорил он, — я впервые услышал Цоя. Он играл в подвале в Камчатке. Тогда ещё никто не знал, кто он. А я услышал — и понял: это гений.
— А как ты понял?
— А как понимаешь, что идёт дождь? Просто чувствуешь. И всё.
  Он останавливался у каждого дома. Говорил: «Здесь жил Достоевский. Здесь — Ахматова. Здесь — Блок». И было видно, что для него это не просто слова. Это его жизнь. Его город. Его любовь.
  Он вспоминал. Была такая история — когда КГБ отправил «поезд дружбы» со всеми «неблагонадёжными» рокерами в Европу. Пусть, мол, разлагают. А это помогло подружиться с рокерами из Свердловска. С Бутусовым. С Шевчуком. С «Чайфом». И познакомить Европу с нашим роком. И подружить рокеров между собой.
— Представляешь? — смеялся Петрович. — Они хотели от нас избавиться, отправили нас в Европу. А мы там спелись! С немцами, с поляками, с чехами. Они нас слушали, мы их слушали. И стало ясно: мы не одни. Нас много. Мы — сила.
— А КГБ?
— А КГБ ничего не понял. Они думали, что мы там разложимся. А мы там объединились.
  Тем временем у нас появились инвесторы. Вернее, спонсоры. Они приходили, садились за столик, слушали наши бредни о том, что клуб, когда построим все три зала, будет приносить прибыль. Что вложения вернутся.
  Они усмехались. Наверняка понимали: будет клуб. И дай Бог, чтобы он смог содержать себя. Никакой прибыли, никаких дивидендов. Просто клуб.
  Но им было классно. После скучных бизнесменов с их проектами, после людей в дорогих костюмах, которые говорили о процентах и рентабельности, — послушать наши бредни о счастливом будущем. Посидеть вечерком под живую музыку. Увидеть артистов. Пообщаться. Почувствовать себя частью чего-то настоящего.
  Помню одного такого — толстый, лысый, с золотыми перстнями на всех пальцах. Он сидел, пил пиво, слушал Валеру, который рассказывал, как мы будем строить второй зал, третий зал, как будем проводить фестивали, как к нам будут приезжать группы из Европы.
— И вы в это верите? — спросил он.
— Верим, — ответил Валера.
— И я верю, — сказал толстяк. — Не знаю почему. Но верю.
  Он дал денег. Немного. На краску и цемент. Но дал.
 Деньги небольшие. Но на краску и цемент хватало. На зарплату — нет. Мы строили с Игорем и с разными людьми. Кто за проходку, кто просто за идею.
  Как выживали — не знаю. Но вечный голод — это ощущение не покидало.
  Как-то за пачку сосисок и тату мы сделали тату-студию. Классный бизнес. И студию сделали, и сыты остались. А так — утром сдаём пивные бутылки после концерта. На кофе и сигареты, на метро, а то и на сосиски хватало.
  Иногда появлялся Петрович. Он меня подогревал деньгами. Я делил их с Игорешей. Так и выживали.

  Васька
  Как-то Петрович уговорил Петровну поселить нас с моей подругой из Челябинска, Еленой — ставшей моей спутницей на время всей моей около-рок-н-ролльной жизни. И стали мы жить— после клубной гримёрки и Металлостроя — просто класс. Двушка на две семьи. Благоустроенная. На Ваське. Что еще надо, мечта.
  Тут я понял всё отличие Америки и нас.
  Петровна пыталась привить нам американскую культуру. А мы — свою. Не знаю, как насчёт их культуры, но она на концерте Вайт снека, который проходил на Стрелке Васильевского острова, пила с нами водку из горла под одобрительные возгласы.
  А мы с Игорем, разогнав охрану по пожарной лестнице, забрались на крышу Зоологического музея. Свесили ноги — а это пятый этаж — и смотрели концерт. Мимо пролетал вертолёт, мы махали ему. Потом убегали от ментов по чердаку.    Выбив дверь, вдруг увидели музей. Заходить не стали — сзади была погоня, а проводить время в отделении милиции в наши планы не входило.
  Убежали. Утром, просыпаясь с тяжёлой головой, по телевизору вижу клип Вайцснека. И нас на крыше. Снимали с вертолёта. Так мы вошли в историю рока. Правда, ещё сказали, что вандалы украли кости мамонтов. Но после передачи «Параллельный город» удивляться не приходилось.
  Жить в одной квартире двумя семьями нелегко. А уж когда одна — из Америки, а другая — из Челябинска, — вообще нереально. Две женщины на одной кухне не уживаются. А уж такие разные — тем более.
  Петровна даже пельмени отварить считала чем-то нереальным. А уж суп приготовить — это для неё фантастика. Они там у себя питаются в ресторане. Убирают у них службы уборки.
— Каждый должен заниматься своим делом, — говорила Петровна и шла на службу в «Аспрял» — контору, которая занималась обменом студентов. Американского — на месяц сюда, в русскую семью. Наших — в Америку.
  Студенты из Америки были нарасхват. Нашей семье за приём платили в долларах. А это было просто чудо.
  Студенты работали у нас в клубе. Это тоже входило в программу обмена. Правда, делать они ничего не умели. Красили акварельной кисточкой фасад здания — метр целый день. Мы смотрели, а потом брали валик и красили весь дом. Они обижались. А потом мы смеялись.
  Спорили, кто что знает. Мы поражались тому, что они на карте Америку показать не могут. Они поражали нас своими шмотками и ценностями. Мы дразнили их, что мы — самая сильная армия. Они обижались — ведь Америка для них самая лучшая.
  Мы смеялись, что они ничего не умеют. И чтобы победить Америку, надо уничтожить сантехников — и они утонут в дерьме. А потом дружить и расставаться не хотели.
  Наше проживание, видно, интересовало специальные службы. Однажды мы с Петровичем подключали факс. А он не работает. Вызываем телефониста. Он покопался в распределительных коробках в подъезде и сказал голосом заговорщика:
— Смотрите.
  А там — гроздь непонятных устройств на наших проводах. Прослушка. Кому-то было интересно. ЦРУ или КГБ? Но кто-то слушал. Так факс и не работал.

  Шахта
  Приходя с работы — а это было за полночь, с последним метро, — мы заставали наших подруг в комнатах в слезах. Всё-таки две бабы на кухне — невозможно.
  В общем, съехали мы. А так как деньги у нас не водились, то съехали в клуб. В вентиляционную шахту. Два помещения по четыре метра. В одной — диван. В другой — стол с плиткой и чайником. Стены затянул тканью, чтобы не видно было — типа балдахина. Двери вставил без замка, запирать нечего, просто нет ничего.
  За стенкой — репетиционная. Где всей мощью лупит свои композиции «Король и Шут». С тех пор я возненавидел музыку. Всю. Плохую и хорошую. Воспринимая как шум.
  Как-то сидим на сцене за бутылкой — мы с Петровичем и «Текиладжазз». Я говорю Дусеру, их лидеру:
— А я вашу музыку не люблю.
А он мне шёпотом:
— Не поверишь. Я тоже.
Посмеялись.
  Как-то зашла ко мне в вентиляционную Петровна.
— А что, неплохо устроился, — сказала она.
  «Ах ты ж сука американская», — подумал я. Но что было делать? Мы строили. И деньги нужны были не на жизнь, а на краску и цемент, доску и фанеру. Впереди брезжила мечта о рок-центре. И что какие-то трудности?
  Пельмени купить для меня и то было роскошью. И я навек запомнил слова Ромы. Они с «Норы» хоть что-то получали. Пусть немного, но получали. Но они же должны зарплату получать. А мы питались мечтой.
  И он сказал:
— Я питаюсь одними пельменями.
  А для меня это — верх мечты. Очень дорого. Кроме «Доширака». И то не всегда.
  Но унывать было некогда. Молодость. Мечта. Дух свободы.
  Игорь стал настоящим панком. Не признавал ничего. Но все его истории можно описывать бесконечно.
  Как-то, когда он был барменом в «Горе», после работы — а это после часа ночи — выходит он на Лиговский. Изрядно поддатый. И решает изобразить, что он на мотоцикле. На улице никого, мокрый асфальт блестит. Даже машин нет.
  Он изображает, что заводит мотик. Крутит газ. Озвучивает это, изображая звук двигателя. И так, изображая, выбегает на Лиговский. А там одинокий гаишник. Тоже с юмором. Машет палкой, требует остановиться.
  Игорь изображает, как будто он останавливается. Гаишник просит документы. Игорь показывает паспорт. Гаишник смотрит, спрашивает:
— Куда путь держите
— Домой. После работы.
— А работаете где?
— В клубе.
  Гаишник с серьёзным видом отдаёт честь:
— Смотрите, не нарушайте. Счастливого пути.
Это с юмором. Не всегда подобное заканчивалось так.
  Однажды Игорь идёт в клуб. Перед выходом употребив что-то. Идёт. Солнце. День прекрасный. И вдруг пристают к нему саентологи. Была такая секта. У них офис рядом был. И давай его дурить своими историями. И предложили попить чаю. От этого он отказаться не мог.
  Зашёл. Почти они его. А сами чешут о том, как если вступишь к ним — достигнешь всего. Постигнешь всё. Вот что ты хочешь, Игорь?
— Хочу быть космонавтом.
— Будешь, — говорят.
А он:
— Причем Терешковой.
  Тут сектанты поняли всё. Дали ему конфет и Библию свою. Толстую такую и отправили восвояси.
  Идёт Игорь дальше. Настроение лучше не придумаешь. А впереди — «воронок». Два мента открывают двери:
— Залезай. В отделение проедем.
  А Игорь им тем же текстом, что ему саентологи вещали. Они слушают. А морды глупые. Но Игоря смех берёт. Он спрашивает:
— Поняли, дети мои?
Трясёт мент башкой. мол не понял ничего и тот со всей души бьёт ему по голове сектантской Библией со словами:
— Ну и дурак.
В общем, провёл он в отделении сутки. И менты все ему припомнили. Еле пришёл. Смеялись мы долго. И таких историй было... А иначе как жить? Молодость. И чувство свободы.

  Экзотика
  Однако работы в большом зале подходили к концу. Петрович договорился провести фестиваль «Экзотика» с каналом «Россия». Нам денег даже дали за рекламу. И фуру пива мексиканского подарили.
  Работа кипела днём и ночью. Нужно успеть к фестивалю. Даже домой ездить сил нет. Да и время жалко. Руки превратились в мозоль от цемента и краски.
  Я запомнил только ночь в зале. Темно. На сцене — машинка в лучах прожекторов. Петрович шьёт занавес.
  Перед открытием я трое суток не спал. Все силы покинули меня. И я взмолился:
— Петрович, можно я не пойду на фестиваль?
— Как же? Второе лицо клуба. Технический директор.
— Но не могу.
  В общем, упросил. Смотрел все три дня, которые шёл фестиваль, по телевизору.
  Это было мечта. Были группы из Европы. И Украины. И Англии. Мы тогда ни с кем не воевали. А сражались за места на фестивале.
  Фестиваль показывали по телевизору.
  Я лежал на диване в вентиляционной шахте, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже языком — язык тоже отказал, потому что за три дня я произнёс столько слов, что, наверное, исчерпал годовой лимит. Руки были в цементе, спина не разгибалась, а в голове стоял ровный гул, как будто там поселился небольшой, но очень настойчивый генератор.
  И вот я лежу, значит, смотрю телевизор. А по телевизору — Лиговка.
  Лиговка стояла в пробке.
  Это надо было видеть. Пробка — это когда машины стоят. А тут стояло всё: машины, автобусы, троллейбусы, трамваи, которые не могли проехать, потому что рельсы тоже были забиты. Люди шли пешком. Шли по тротуарам, по мостовой, по газонам, по клумбам, по всему, что попадалось под ноги. Кто-то нёс гитару. Кто-то — бутылку пива. Кто-то — просто шёл, потому что не мог не идти.
  Это была не пробка. Это было нашествие. Вавилонское столпотворение, решившее посетить рок-фестиваль.
  А в клубе было всё: музыка, фильмы, выставки, даже лучшие тату. Тату-студия, которую мы открыли за пачку сосисок, работала на полную мощность. Люди стояли в очереди, чтобы сделать себе на плече дракона или на спине — солнце. И это было частью фестиваля.   Частью нас.
  Я смотрел на экран и чувствовал эйфорию. Мы это сделали. Мы построили клуб. Мы провели фестиваль. Мы вошли в историю.
  Но сил не было даже на то, чтобы улыбнуться. Я просто лежал и смотрел. И думал: «Всё. Дальше можно умереть. Потому что лучше уже не будет».
  Не умер. Но что-то действительно кончилось. Что-то важное.
  Это как после свадьбы. Гости уехали, торт съеден, шампанское выпито, и ты остаёшься вдвоём с человеком, с которым теперь надо жить. Только у нас не было человека. У нас был клуб. И с ним надо было жить.
  Да вроде всё так. Клуб работал, концерты шли, публика приходила. Но дружбы и того единения, которое было раньше, — не стало.
  У «Алисы» свой клуб — ДК пищевиков. У «ДДТ» — ДК железнодорожников. У «Аквариума» — «Там-Там» на Ваське. Сева Гаккель там рулит. Мы везде почётные гости. И в рок-клубе, и на Пушкинской. Пиво рекой.
  Но между нами встала стена, экономика.
  Деньги сделали нас конкурентами. Кто у кого играет. Сколько народу пришло. Кто больше заработал. Кто популярнее. Кто круче.
  Раньше мы были братьями. Теперь мы были бизнесменами. А бизнес, как известно, — это когда ты улыбаешься человеку, а сам считаешь, сколько он тебе должен. И самое страшное: мы все это понимали. И все делали вид, что ничего не изменилось.
— Как дела? — спрашивал я.
— Отлично! — отвечал кто-нибудь. — А у вас?
— Тоже отлично!
  А про себя каждый думал: «У него вчера было двести человек. У меня — сто восемьдесят. Надо что-то делать».
  Тот самый дух свободы растаял как туман. Как будто и не было его. Как будто это был сон. Хороший сон. И мы все его видели вместе.
  А теперь проснулись. И оказались не братьями. Конкурентами.
  Я стал думать: а против чего теперь рок?
  Рок должен быть против чего-то. Это его природа. Это его суть. Он рождается из протеста. Из несогласия. Из желания изменить мир. Из юношеского «а пошли вы все» — сказанного, правда, с умным лицом и в хорошей компании.
 А что изменилось? Мир изменился. Мы изменились. Теперь рок не против системы. Он — часть системы. Он — бизнес. Он — индустрия. Он — статья расходов в бюджете и статья доходов в отчётности.
  Фестивали стали тускнеть. Умерла сама идея рок-н-ролла. Того самого, который был свободой. Который был вызовом. Который был жизнью.
  Я смотрел на это и думал: «А что дальше? Куда идти? Что делать?»
  Ответа не было. Ответ, как обычно, был в деньгах. Но не тот, которого мы ждали.
  Как-то сидели с Петровичем на сцене. Ночь. Зал пустой. Только мы и бутылка.
— Знаешь, — сказал он, — я уезжаю.
— Куда?
— В Америку.
— Насовсем?
— Не знаю. Может, насовсем. Может, вернусь. Но здесь я больше не могу.
— Почему?
— Потому что здесь всё кончилось. Рок кончился. Свобода кончилась. Мы построили клуб, а вместе с ним построили и клетку.
— Но мы же хотели этого.
— Хотели. И получили. Знаешь, как в сказке про золотую рыбку. Старуха хотела быть столбовой дворянкой. Стала. А потом оказалось, что столбовая дворянка должна ходить в платье, а платье жмёт. И корыто уже не то. И море — не то.
  Долго молчал.
— Помнишь, как мы начинали? — спросил он.
— Помню.
— Мы были голодные. Босые. Злые. Но мы были вместе. А теперь мы сытые. Обутые. Довольные. И мы — врозь.
Я не ответил. Потому что это была правда. А правда, как известно, не требует ответа.
  Я думал о том, что жизнь — это не прямая дорога. Это лабиринт. Ты идёшь, сворачиваешь, возвращаешься. Иногда находишь выход. Иногда — тупик. Иногда — новую дверь. А иногда — просто стену, на которой кто-то написал «Здесь был Вася».
  Мы нашли дверь. Мы построили клуб. Мы стали частью чего-то большого. А потом оказалось, что это «большое» — просто ещё одна комната в лабиринте.
  Я вспоминал Север. Там было проще. Там была цель: найти, выжить, вернуться. Там был враг: холод, голод, смерть. Там было братство: потому что без братства ты не выживешь.
  А здесь врага не было. Здесь был только рынок. А рынок — это не враг. Это партнёр. Или конкурент. Или просто система. И в этой системе мы все стали винтиками. Даже те, кто считал себя гайками.
  Дальше была жизнь. Обычная, скучная, взрослая жизнь.
  Кто-то ушёл в бизнес. Кто-то — в политику. Кто-то — в никуда. Кто-то — в Америку. Кто-то — на войну.
  Я остался. Не потому, что был умнее. А потому что не знал, куда идти.
  А потом началась другая жизнь. С другими клубами, другими людьми, другими войнами.