Слезы капают... О судьбе русской интеллигенции

Исторические очерки. Книга вторая.

Г. Федотов.  Мысли о судьбе России. Слезы капают…

Преамбула.

Рождение бабочки из куколки называется метаморфозом (или полным превращением), а сам процесс её выхода из оболочки — эклюзией. Это явление имеет биологическую природу, однако в человеческом обществе существует его социальный аналог — момент, когда личность меняется буквально на глазах и до неузнаваемости.
В современной России это стало довольно распространенным явлением. Все как по Марксу: «Бытие определяет сознание». Змея меняет только кожу; человек же, сохраняя внешнюю оболочку, готов полностью отказаться от прежних убеждений, поступиться совестью, верой, принципами, нагадить стране и народу — и при этом благополучно завершить свой жизненный путь в собственной постели.  Да ему ещё мемориал возведут или памятник поставит «благодарная Россия». Чудны дела твои, Господи!

Встречаешь иного старого товарища по работе и видишь: немного постарел, а так — вроде бы прежний. Но когда начинаешь общаться, оказывается, что наши оценки состояния современной России и деятельности власти кардинально расходятся. Он сравнивает нынешнюю жизнь с советским периодом, а я смотрю на неё с точки зрения исторической перспективы. Когда-то, работая в комсомольских и партийных организациях, мы говорили на одном языке, справедливо критикуя руководство страны за отрыв от реальности и «головокружение от успехов». Та критика во многом провоцировалась проблемами бытового характера, но публично все выступали за справедливое общество, коммунизм и ленинскую партию. Сегодня у нас обоих вполне благополучное материальное положение, но в оценках настоящего и взглядах на перспективу мы резко расходимся.

Тот, кто в 90-х приспособился к новой власти, став её частью, всем доволен и живет, буквально купаясь в благополучии, полностью поддерживая политику и деяния российской власти. Бытовые вопросы давно и благополучно решены, денег более чем достаточно для зажиточной жизни, хорошая пенсия, дети пристроены, есть дача и машина, объездил весь мир, только вот здоровье с возрастом подводит. Чего же желать лучшего?
 
Важно отметить, что с начала века в новых экономических условиях большинство россиян упорным трудом, талантом и способностями тоже благополучно обустроили свою жизнь, полностью удовлетворили культурные и бытовые потребности и желания, а также объездили весь мир. По сути, для нескольких поколений трудолюбивых и способных россиян советская сказка о коммунизме стала былью. И слава Богу! Лишь бы не было войны. Но вот тут и возникает проблема.
 
Советские люди хорошо знали цену Победы над фашистской Германией, чудовищные цифры потерь и поломанных судеб, бедности и нужды. Поэтому десятилетиями открыто, громогласно и торжественно они заявляли о стремлении к миру во всем мире, решительно осуждали агрессоров и оказывали разную помощь несчастным жертвам. А какие пели песни! Прямо скажем, руководители советского государства не были столь же миролюбивы в реальной политике, как миллионы простых людей.

 Сегодня публичный призыв к миру прямиком подпадает под статью Уголовного кодекса РФ. Что же стало с нами? В кого превратились миролюбивые русские люди? Раньше нас всегда сравнивали с медведями, а теперь стали смотреть как на клонированных динозавров? Наша родная власть погрязла во вранье и пытается переформулировать историю ХХ века в наивной надежде на то, что большинство разумных людей и правительств Европы и Азии поверят наивным аргументам ангажированных историков и малообразованных российских пропагандистов?

В отличие от официальных «историков» нового поколения, прочно оккупировавших телевидение и соцсети, старшие поколения хорошо знали настоящую цену Победы: миллионы погибших, сожженных и расстрелянных, миллионы сломанных судеб, послевоенную бедность и разруху. Именно поэтому лозунг «Мир во всем мире» десятилетиями звучал в народе искренне и громко. И пусть Кремль в своей реальной политике редко проявлял миролюбие, миллионы простых граждан искренне верили в этот идеал. Сегодня в России за публичный призыв к миру грозит уголовная ответственность.

Что же с нами произошло? Куда исчезло наше национальное миролюбие? Раньше нас сравнивали с медведями, а теперь мы превращаемся в динозавров — реликтов каменного века. Власть погрязла во лжи, переписывая историю ХХ столетия. Однако глупо надеяться, что цивилизованный мир верит штампам кремлевской пропаганды. Ложью и передергиванием широко известных исторических фактов мы сами себя унижаем в глазах мировой общественности. Наивные в ХХI веке остаются только в самой России.

Современные поколения, во многом состоящие из осколков уходящего советского народа, уже пятый год активно и сострадательно поддерживают СВО на Украине, не имея при этом реального представления о человеческих и материальных потерях в этой кампании. Никто их не знает: это беда!  При этом только единицы, в лучшем случае десятки людей, публично протестуют против затянувшегося военного конфликта. Меня нет среди этой молодежи, но морально я с ними. Старый, скукожившись в своей «берлоге», я приветствую молодых, вспоминая свою «бунтарскую» юность и с непониманием гляжу на деятельность российской власти.
 
«Многое изменилось в быту миллионов людей, в технике, строительстве и науке за тридцать лет, прошедших после распада Советского Союза, но нельзя сказать, что сами люди стали лучше. Я тоже предвижу, что авантюры сегодняшних правителей России закончатся вековым позором для страны и всего русского народа. Ещё немного — и, глядишь, от родства с нами будут публично открещиваться татары, башкиры, эвенки, чукчи и другие народы России, чьи дети напрасно погибли в СВО. Почему напрасно? Да потому, что в ХХI веке необходимо все спорные вопросы решать только дипломатическим путём. Не понимать этого могут лишь «манкурты», не помнящие ни своего родства, ни истории своей страны».

Простых людей понять можно — исторически они всегда следовали политическому курсу власти. Но как объяснить поведение тех, кто ещё недавно состоял в рядах КПСС, принадлежал к партийной номенклатуре (партийному «дворянству») и входил в руководство СССР? Это можно объяснить только эксклюзией (выходом взрослого насекомого из оболочки куколки) — то есть окончательным разрывом с коммунистическим и советским прошлым.

Даже с МИРОЛЮБИЕМ советского человека, которое была ему было органически присуще. О девальвации общественной и частной морали в нынешнем российском несправедливом государстве и говорить не приходится. Но в метаморфозе нет вины несчастного человека — виновато преступное государство, которому выгодно иметь дисциплинированного холопа, готового на самопожертвование, нежели творческую личность.

Некоторые из них маскировались, стараясь не демонстрировать свои истинные намерения публично, но большинство действовало открыто. Яркими примерами служат Горбачев, Ельцин, Гайдар, Чубайс и Собчак; хватало таких деятелей и в регионах. Отвращение к партийной идеологии вызревало годами, и в переломный момент оно вырвалось наружу. Произошел массовый отказ от марксистско-ленинской идеологии и ее «единственно правильного учения». Избавившись от утопических догм построения коммунизма, партийные «красные» директора   сказочно разбогатели финансовыми махинациями, а материальное положение миллионов осложнилось. Кто не пережил, тот умер. Остались господа и слуги, да новые поколения.

Карл Маркс в свое время заметил, что убеждения — это демоны человека, порвать с которыми невозможно, не разорвав сердце. Теперь широко известно, что у советских руководителей послесталинской эпохи убеждения растворились в быту.

Они вместе со своими родными и близкими полностью погрязли в утилитаризме, то есть в обустройстве частной жизни и удовлетворении личных потребностей за счет государства. При этом они не стеснялись и особо не маскировали свой образ жизни, так что народ знал всё. Микробы морального разложения проникли во все части организма советского общества. Особенно подверглась эрозии  номенклатура ЦК КПСС. Некому было напоминать советским людям о Чести, Совести и Порядочности. С тем и встретили горбачевскую «перестройку».

К счастью, исключения в КПСС на всех уровнях были, хотя они оставались такой же редкостью, как луч солнца в пасмурный день. Таких глубоких коммунистических убеждений, какими обладали родоначальники и руководители молодого советского государства, уже не осталось. Новой теории построения коммунизма создано не было, поэтому партийные лидеры запутались, потеряли власть и своими действиями разрушили страну.

Партия не требовала от своих членов явной демонстрации личных убеждений, ведь это невозможно проверить. Ей требовались строгая дисциплина и исполнение решений партии и правительства. Разумеется, подразумевались абсолютная вера в правильность выбранного пути, преданность системе и готовность исполнить любое ответственное задание Центрального Комитета и Политбюро. Еще в 1921 году Сталин сравнивал ВКП(б) с духовно-рыцарским «Орденом меченосцев». Именно такой он и сделал ленинскую партию. В 20–30-е годы партийное руководство окончательно закрепило за собой роль высшей касты правителей.

Метаморфозы случаются со многими людьми, когда они попадают в зависимость от внешних условий и обстоятельств: «Природа меняет растительный и животный мир веками, а власть ломает человека в один миг». Начиная с 1985 года и по сегодняшние двадцатые годы XXI века (а прошло уже более четверти столетия) мы постоянно наблюдаем это в России. Поэтому, видимо, в жизни общества и нет перемен к лучшему.

 Если уж перевоплощаться, то по Станиславскому, забывая, кто ты есть на самом деле. Так они и поступали. Называть этих лиц поименно нет смысла, они давно всем известны в современной истории России. Их фамилии и имена навязли в губах. Беда в том, что имя им — легион, и их гораздо больше, чем официальная численность партии «Единая Россия». И все в молоке и живы!

В социальной психологии есть понятие «фундаментальная ошибка атрибуции», когда поступки и суждения находятся в прямой зависимости от положения  субъекта  в социуме или во власти. Оно относится ко всем россиянам!  В сетях часто пишут, что в истории страны были времена и труднее, но подлее не было. Ответ прост. «Какие люди, такие и времена». Между прочим, это выражение связано с переломным моментом в истории человечества — падением Римской империи. Намек?
Однако, продолжим мысль.

Первая же ступень на политической или социальной лестнице бесповоротно меняет человека. Меняется всё: от внешнего вида и круга общения до представлений о морали, нравственности и справедливости. Главным двигателем личности становится личный успех и удержание высоты. Такова реальность.
Последнее бурное столетие в истории России продемонстрировало этот процесс с лабораторной точностью. При смене эпох и революционных сломах выбор сужается до жесткого: приспосабливайся или исчезай.

Но почему «пламенные революционеры», вожди и идеологи, шедшие во власть ради «счастья народа», превращаются в диктаторов и новых эксплуататоров? Ответ кроется в человеческой природе. Достигнув вершины, вчерашний борец за свободу пробуждает в себе доминантные инстинкты. Возможность повелевать чужими благами, жизнями и смертями — это самый сильный наркотик в истории человечества, от которого никто и никогда не отказывался добровольно. Именно этот психологический перелом остается одним из главных узлов в социологии и политологии. Историки и философы выделяют несколько главных причин этого феномена: Фанатизм. Когда у власти оказываются искренне верящие, что они строят идеальное общество (коммунизм, «чистую нацию» или справедливое царство), любое сопротивление они воспринимают не просто как иное мнение, а как абсолютное зло.

Вторая причина - абсолютизация цели: ради достижения «вечного счастья» будущих поколений правители считают допустимым принести в жертву миллионы жизней современников, создавая почву для будущего.

И, наконец, дегуманизация противников: Любые несогласные, сомневающиеся или просто недостаточно активные граждане объявляются «врагами народа», «классовыми врагами» или «предателями», «иноагентами», что снимает моральные запреты на их репрессии или принудительный труд.

Увы, проходят тысячелетия и столетия, но ничего нет нового под Луной, все повторяется. Когда люди загнаны в условия  практически бесплатной  работы или за обесцененные пайки, у государства остается единственный рычаг управления — уголовное принуждение. Создаются системы сверхжесткого контроля (прикрепление к рабочим местам, лишение паспортов, лагерный труд, как в ГУЛАГе), где норма эксплуатации человека государством многократно превышает ту, что была при прошлых режимах.

А главное в том, что люди, прошедшие подполье, тюрьмы и гражданские войны, привыкают к насилию как к главному инструменту решения проблем. Обычная уголовная психология. Получив абсолютную власть, они начинают искренне верить в свою непогрешимость. Любые экономические провалы или дефициты они списывают не на ошибки своей теории, а на «вредительство» и «саботаж», что порождает новые волны террора. Глава такого государства ничем от бандита не отличается: он способен на все!

«Финита ля комедия»!  Устойчивое выражение, которое означает «комедия окончена», «спектакль окончен», все кончено: «любовь закончилась, начался быт». Сколько с 2000-х продлится этот (Ивана Грозного и Сталина)  этап в истории России, сегодня никто сказать не может. Между тем, у Путина, обреченного доверием людей, был шанс сделать страну процветающей, достаточно было только присмотреться к международному историческому опыту. Образования не хватило что ли?

И все- таки, как же это все повторилось с нами и Россией?  Для ответа на поставленный вопрос обратимся к истории либерально-демократической мысли в России, которую изучал и написал выдающийся и забытый российский философ  эмигрант Георгий Петрович Федотов (1886–1951) – крупная фигура в философии России, которой просто не повезло на признание в академических кругах Советского Союза.

Слезы капают...Продолжение.

Г. И. Федотов. Мысли о судьбе России и интеллигенции.
Федотов Георгий Петрович (1886–1951) — выдающийся русский мыслитель, историк и публицист, чей интеллектуальный круг был близок к идеям Н. Бердяева. Как убежденный защитник свободы и профессиональной честности, он оставил уникальное научное и философское наследие. Во второй книге «Исторических очерков» я хочу познакомить читателя с его избранными статьями, посвященными философии российской истории и культуры XVII–XX веков.

Среди учёных эмигрантов, утраченных Россией, но не утративших Россию,  Федотов (1886—1951) занимает  значительное место. Творчество  мыслителя пересекла Революция, отрезав его от России, как и многих  других выдающихся (своих) сынов и дочерей. Поэтому его имя и труды  долго не существовали для советской философии и истории.  Лишь в самые последние годы ХХ века его имя и СЛОВО прозвучали в новой России. 

Георгий Петрович Федотов родился первого октября (по старому стилю) 1886 года в семье «правителя дел» губернаторской канцелярии в городе Саратове. С Саратовом много связано в жизни Г. П. Федотова. Отсюда начинается его путь, сюда он возвращается в переломные годы. С унаследованным от отца трудолюбием он предавался учению и чтению. В гимназии под влиянием Белинского, Добролюбова, Писарева, Михайловского, Щедрина, а в старших классах и марксистской литературы завершается сдвиг от религиозной веры к революционному подвигу. В год окончания гимназии (1904) Федотов уже решительно связал себя с социал-демократическим движением, окончательно порвал с ним и активной партийной деятельностью в 1910 году, года осознал пагубность революции для России.

О сыновьей любви к России свидетельствуют слова, которыми он описывал её подлинное лицо: «Оно в золотых колосьях ее нив, в печальной глубине ее лесов. Оно в кроткой мудрости души народной. Оно в звуках Глинки и Римского-Корсакова, в поэмах Пушкина, в эпопеях Толстого. В сияющей новгородской иконе, в синих главах угличских церквей. В «Слове о Полку Игореве» и в «Житии протопопа Аввакума». Оно в природной языческой мудрости славянской песни, сказки и обряда. В пышном блеске Киева, в буйных подвигах дружинных витязей, «боронивших Русь от поганых». В труде и поте великоросса, поднимавшего лесную целину и вынесшего на своих плечах «тягло государево». В воле Великого Новгорода и художественном подвиге его. В одиноком, трудовом послушании и «умной» молитве отшельника-пахаря, пролагавшего в глухой чаще пути для христианской цивилизации. В дикой воле казачества, раздвинувшего межи для крестьянской сохи до Тихого океана. В гении Петра и нечеловеческом труде его, со всей семьей орлов восемнадцатого века, создавших из царства Московского державу Российскую. В молчаливом и смиренном героизме русского солдата- мученика, убелившего своими кистями Европу и Азию ради прихоти своих владык, но и ради целости и силы родной земли. Оно в бесчисленных мучениках, павших за свободу, от Радищева и декабристов до безымянных святых могил 23 марта 1917 года. Оно везде вокруг нас, в настоящем и прошлом». Душевно и красиво сказано, с любовью к России.

Свой трактат о судьбе России он начинает с матери русских городов Киева. Федотов  с сожалением пишет, что русский Киев и после Крещения очень мало использовал культурные возможности, которые открывала ему сыновняя связь с матерью — Грецией.
Великолепный Киев XI–XII веков, восхищавший иноземцев своим блеском, поднимался на византийской почве, но всё же это была греческая окраина. Поэтому в расцвете религиозной и материальной культуры Киевской Руси отсутствовала научная, философская и литературная традиция Греции.

В то время как в грязном и бедном Париже XII века гремели битвы схоластов и рождался первый университет, в «золотом» Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, не было ничего, кроме подвига печерских иноков, слагавших летописи и патерики.

Г. П. Федотов отмечает, что в истории России было немало болезненных «уклонов». "Москве (по прихоти и гордыне царей) периодически угрожала опасность оторваться от вселенской жизни в гордом самодовлении, из-за чего наблюдательные иностранцы часто считали нас Азией, а Петербургу — раствориться в романской, то есть латинской по своему корню, цивилизации. Однако философ утверждает, что истинный путь Киева и Земли Русской — это не латинство и не азиатство, а эллинство.
«Русский  дикий черенок привит к стволу христианского человечества именно в греческой ветви его. Культура народа вырастает из религиозных корней, она пьет соки земли христианской через восточно-греческие корни и вместе с греческим христианством мы приобщились к греческой культуре. И  равно, как «германство» не может разорвать связи с латинским гением, так православная Русь не может отречься от Греции". Мы с ней повязаны на века!

«Великое счастье наше, что Великий князь Владимир  принял истину в ее вселенском средоточии, ибо в Греции и больше нигде связывались в один узел все пути мира. Рим же ее младший брат и духовный сын, ей обязанный лучшим в себе».
К счастью, «византинизация» русской жизни не остановилась в Киеве. Главное творческое дело было довершено Новгородом. На Севере Русь перестает быть робкой ученицей Византии и, не прерывая религиозно-культурной связи с ней, творит свое — уже не греческое, а славянское или, вернее, именно русское — дело». Так культура Северной Руси стала в зените к началу ХVI века.
 
С царствования Ивана IV, начинается «склон Московского государства».  Во второй половине XVI века начинается упадок: снижаются настроения народа, он разбегается, ослабевают его творческие силы, растут ощущения безысходности и разочарования, приведшие в итоге к Смутному времени.

Федотов отмечает «бунташный» XVII век России как время чрезвычайного огрубения народа. Города, цветущие в XV—XVI веках, хиреют в XVII веке с разорением богатства и бурной предприимчивости былых Садко и Афанасиев Никитиных: «Народ закрепощается к земле, все население — к службе и тяглу. Гибнут остатки мирского самоуправления, грубеет и тяжелеет быт — „оплотневает“, словно пропитавшись татарской, степной стихией».

Однако, он продолжает, «рисовать два столетия Москвы как сплошной упадок несправедливо. Нельзя закрывать глаза на подвиг создания великой державы, нельзя не видеть и огромных сил народных, которые живы в узах сыромятных ремней. Страшно, что эти силы громче всего говорят о себе — в бунте: Ермак, смута, Разин, раскол! Единственный великий писатель московской Руси — мятежный Аввакум! Москва полнокровна, кряжиста, если говорить о ее этнических силах, но уже развивается старческий склероз в ее социальном теле. Её дряхлость  сказывается во все растущем общественном недомогании, в потребности общих перемен и вместе с тем неспособности органически осуществить их. Силы инерции огромны, быт свят, бороды святы, предание и православие одно, словом, жизнь течет привычно по Домострою».
Со времени Грозного оборона государства во всё растущей мере зависит от иностранцев. Немецкая слобода, выросшая в Москве, стоит перед ней живым соблазном. Можно ли разрешить поставленную историческим процессом задачу: усвоить немецкие хитрости, художества, военное дело и науку, не отрекаясь от своих вековых святынь? Возможна ли простая прививка немецкой техники к православному быту?

Ответ дал Пётр Великий.

Результат получился примерно таким же, как если бы Россия подверглась польскому или немецкому завоеванию, которое, обратив в рабство коренное население, поставило бы над ним класс иноземцев-феодалов, лишь постепенно, от поколения к поколению, поддающихся неизбежному обрусению.

Историк напоминает о сплошном кощунстве и надругательстве, какими преломилась в жизни России Петровская реформа: «Церковь ограблена, поругана, лишена своего главы и независимости. Епископские кафедры раздаются протестантствующим царедворцам, веселым эпикурейцам и блюдолизам. К надругательству над Церковью и бытом прибавьте надругательство над русским языком, который на полстолетия превращается в безобразный жаргон. Опозорена святая Москва: ее церкви и дворцы разрушаются, пока чухонская деревушка обстраивается немецкими палатами и церквями никому не известных календарных угодников новой Империи».

«Не будет преувеличением сказать, — делает вывод историк, — что весь духовный опыт денационализации России, предпринятый Лениным, бледнеет перед делом Петра. Далеко щенкам до льва!».

Федотов продолжает: «Отныне рост одной культуры, импортной, совершается за счет другой — национальной. Школы и книга делаются орудием обезличения, опустошения народной души. Я здесь не касаюсь социальной опасности раскола: над крестьянством, по безграмотности своей оставшимся верным христианству и национальной культуре, стоит класс господ, получивших над ним право жизни и смерти, презиравших его веру, его быт, одежду и язык и, в свою очередь, презираемых им».

Элита заговорила на иностранных языках и оделась по-европейски, а крестьянство осталось в XVII веке. Петру удалось на века расколоть Россию на два общества, два народа, переставших понимать друг друга. Разверзлась пропасть между дворянством и остальными классами общества — та пропасть, которую пыталась завалить своими трупами  возмужалая  и решительная российская интеллигенция XIX века.
Ломая традиционную государственность, быт и культуру, Пётр I искренне желал России добра, но при этом громил её историческую первооснову. В глазах современников он невольно стал разрушителем Московского царства, а в народе его и вовсе считали Антихристом.

Можно ли назвать Петра «отщепенцем», как, например, большевиков В. Ленина, Л. Троцкого, И. Сталина и других членов большевистского правительства, которые навязали русскому народу и исторической России западное учение — марксизм и его идеологию?

Термин «отщепенец» обычно означает человека, который откололся от своей социальной группы, отверг её ценности и пошёл наперекор общему мнению. В широком смысле это изгой или диссидент, противопоставивший себя большинству. Слово несёт выраженную негативную окраску, ведь оно происходит от глагола «отщепить» — оторвать малую часть от целого.

Но Пётр — не щепка, а великое орудие Провидения. Он стоит в одном ряду с создателями и спасителями цивилизаций: Рюриком, Владимиром Святым, Александром Невским и Иваном Калитой, подобно Чингисхану для монголов или Наполеону для французов. Никто из последующих российских правителей — императоров, генеральных секретарей или президентов — до сих пор не сумел приблизиться к его масштабу. Как бы современники ни возвеличивали Ленина или Сталина и др., результаты их модернизации, несмотря на чудовищные человеческие потери, не идут ни в какое сравнение с тектоническими плодами преобразований первого российского императора.

Ленинская революция и сталинский социализм — это практический результат их отщепенства, равного петровскому по накалу энергии, но фатальноного по финалу. Пётр I смог открыть Россию для возможностей эпохи Просвещения. Ленин же и Сталин, напротив, заперли общество в рамках своей идеологии.

Их госсистема заблокировала интеллектуальные и духовные свободы Просвещения, прагматично выхватывая из него только технические и материальные плоды. Если бы Советский Союз выжил, этот тоталитарный реформаторский импульс, возможно, и принёс бы позитивные плоды через сто лет. Но сегодня это почти нереально — если только к власти не прорвётся КПРФ.

Федотов считает, что «…гораздо важнее другое, более значимое для судьбы России!  Только Петербург расколол пленное русское слово, только он снял печать с уст православия. Для всякого ясно, что не только Пушкин, но и Толстой и Достоевский немыслимы без школы европейского гуманизма, как немыслим он сам без классического предания Греции. Ясно и то, что в Толстом и Достоевском впервые на весь мир прозвучал голос допетровской Руси, христианской и даже, может быть, языческой, как в Хомякове и в новой русской богословской школе впервые, пройдя искус немецкой философии и католической теологии, осознает себя дух русского православия».

Вот уже 300 лет после смерти Петра I на каждом последующем этапе существования созданной им империи (царском, кратком демократическом, советском и нынешнем российском) буквально во всём ощущается мощный импульс, заданный им новому историческому периоду развития многонациональной России. Сравнить его можно разве что с началом Эпохи великих географических открытий. Как Европа, начиная с первой половины XV века, когда португальские мореплаватели под покровительством инфанта Генриха Мореплавателя начали систематическое исследование западного побережья Африки, уже никогда не оставалась прежней, так и Россия после Петра навсегда изменила свой облик. Именно его радикальные реформы, начавшиеся с бритья бород, внедрения европейского платья и карманных платков, повернули страну в сторону Запада и заложили основу для будущей светской культуры, науки и государственных институтов.

Тем самым Пётр вернул Россию, веками оторванную от Запада, в лоно европейской цивилизации. А пошло ли это на пользу Российской империи или во вред, уже зависело от ума тех, кто руководил страной в последующие века.

Хотя он и оставил после себя пустоту в царствующем доме, его дело продолжало жить в обществе — от носовых платков, европейских одежд, языка, литературы, культуры и искусства до атомной бомбы, ракет и первого искусственного Спутника Земли. Его имперская самодержавная психология, непомерные гордыня и тщеславие были присущи всем последующим руководителям огромного государства вплоть до сегодняшних дней. Невозможно представить, что без его реформ Россия обрела бы Пушкина и Лермонтова, Ленина и Троцкого, Сталина, Менделеева и Капицу, Сикорского и Зворыкина, Курчатова и Ландау, Чайковского и Рахманинова, Толстого и Набокова, Расула Гамзатова, Кайсына Кулиева и многих других.

Благодаря его реформам  в самодержавной Российской империи зародилась интернациональная интеллигенция.
Интеллигенция — это социальная группа, состоящая из образованных людей, которые профессионально занимаются умственным трудом, развитием и распространением культуры. Само слово происходит от латинского intelligentia, что означает «понимание», «рассудок» или «способность к восприятию».
Писарев, Лавров, Михайловский утверждали, что этот термин не связан ни с какой профессией или сословием, что интеллигенция стоит над классами и выше всяких сословий. Они определяли интеллигенцию как критически мыслящих личностей, способных направлять  исторический процесс и вести духовно за собой народные массы.

Морально-этическое измерение интеллигентности — это особый культурный код человека. Настоящего интеллигента отличает не просто диплом вуза, а внутренняя культура, вежливость, тактичность, высокая социальная ответственность и обостренное чувство справедливости.

В истории России XIX века это понятие прошло уникальный путь, превратившись из простого обозначения образованных людей в мощное общественное движение. Роль интеллигенции в судьбе страны заключалась в том, чтобы быть главным двигателем общественной мысли, моральным критиком власти и катализатором радикальных исторических перемен. Возникнув в XIX веке как особый слой людей умственного труда, интеллигенция взяла на себя миссию духовного руководства нацией, что предопределило ее глубокую вовлеченность в ключевые повороты российской истории — от просветительских идей до революционных потрясений.

Главной особенностью русской интеллигенции XIX века было мессианство. Образованный человек чувствовал себя в долгу перед миллионами неграмотных крестьян, за чей счет (через налоги и крепостной труд) он смог получить это самое образование.

Краткая история российской интеллигенции.

Термин «интеллигенция» вошел в широкий обиход в 1860-х годах благодаря писателю и журналисту Петру Боборыкину. Однако само явление зародилось раньше.
Знаете ли, кто первые русские интеллигенты? При царе Борисе были отправлены за границу — в Германию, во Францию, в Англию — 18 молодых людей. Ни один из них не вернулся. Кто сбежал неведомо куда — спился, должно быть, — кто вошел в чужую жизнь. Нам известна карьера одного из них — Никанора Олферьева Григорьева, который в Англии стал священником реформированной церкви и даже пострадал в 1643 году от пуритан за свою стойкость в новой вере. Не будем торопиться осуждать их. Несомненно, возвращение в Москву означало для них мученичество.
 
Подышав воздухом духовной свободы, трудно добровольно возвращаться в тюрьму, хотя бы родную, теплую тюрьму. Но нас все же поражает эта легкость национального обезличения: раствориться в чужеземной стихии, без борьбы, без вскрика, молча утонуть, словно с камнем на шее! Этот факт сам по себе обличает породившую его культуру и грозно предупреждает о будущем. Знак не услышан!
За ним идут другие. Непривлекательны первые «интеллигенты», первые идейные отщепенцы русской земли.

Чужая культура, неизбежно воспринимаемая внешне и отрицательно, разлагала личность, да и оказывалась всего соблазнительнее для людей (слабых, хотя и) одаренных, на их несчастье, острым умом.
От царя Димитрия (Лжедмитрия) к кн. Ивану Андреевичу Хворостинину, отступившему от православия в Польше и уверявшему, что «в Москве народ глуп», «в Москве не с кем жить», — к Котошихину, из Швеции поносившему ненавистный ему московский быт, — через весь XYII век тянется тонкая цепь еретиков и отступников наряду с осторожными поклонниками Запада: Матвеевыми, Голицыными, Ордиными-Нащокиными. Чья линия возьмет верх?

Федотов пишет: «В атмосфере поднятой гражданско-религиозной войны («стрелецких бунтов») воспитывался великий Отступник, сорвавший Россию с ее круговой орбиты, чтобы кометой швырнуть в пространство».

По-настоящему, как широкое общественное течение, интеллигенция рождается с Петром. Русская интеллигенция — детище Петрове, законно взявшее его наследие. Петр оставил после себя три линии преемников: проходимцев, выплеснутых революцией и на целые десятилетия заполнивших авансцену русской жизни, государственных людей — строителей Империи и просветителей-западников, от Ломоносова до Пушкина поклонявшихся ему, как полубогу.

XVIII век раскрывает нам загадку происхождения интеллигенции в России. Это импорт западной культуры в стране, лишенной культуры мысли, но изголодавшейся по ней. Понятно, почему ничего подобного русской интеллигенции не могло явиться на Западе — и ни в одной из стран органической культуры. Ее условие — ОТРЫВ.
Федотов считает, что основное русло истории русской интеллигенции тянется  от Белинского через народников к революционерам наших дней, при этом  народничеству отведено главное место. Никто в России столько не философствовал о призвании интеллигенции, как именно народники.

Что объединяет имена Чаадаева, Белинского, Герцена, Писарева, Короленко? У всех этих людей есть идеал, которому они служат и которому стремятся подчинить всю жизнь: идеал, практически заменяющий религию.  Идеал коренится в «идее», которая не вырастает из самой их жизни, она как бы спускается с неба. Это общинный социализм (или «крестьянский социализм»). Они стремились построить на основе ОБЩИНЫ справедливое общество всеобщего равенства.

Народники (вслед за Александром Герценом и Николаем Чернышевским) утверждали, что стране необязательно развивать крупный промышленный капитализм. Россия могла сразу перейти от общины к социализму.

Бунтари (Михаил Бакунин) призывали немедленно поднимать народ на стихийный бунт и уничтожать государство. Пропагандисты (Петр Лавров) настаивали на долгой просветительской работе и подготовке крестьянства к революции. Заговорщики (Петр Ткачев) считали, что крестьяне к перевороту не готовы, поэтому справедливое общество должна установить сильная революционная организация, захватившая государственную власть. Федотов указывает, что Особенностью, объединяющей эти течения является БЕСПОЧВЕННОСТЬ.

Беспочвенность есть отрыв: от быта, от национальной культуры, от национальной религии, от государства, от класса, от всех органически выросших социальных и духовных образований. Конечно, отрыв этот может быть лишь более или менее полным. В пределе отрыв приводит к нигилизму, уже не совместимому ни с какой идейностью.
Федотов каждый раз подчеркивает, что «интеллигентское отщепенство» также является продуктом реформ Петра. Было ли оно неизбежно? А были ли неизбежны самоубийственные формы опричнины Грозного, коммунизм Большевистской революции? И вообще: откуда эта разрушительная ярость всех исторически обоснованных процессов русской истории? Они протекают с таким «запросом», что под конец не знаешь — и через столетия не знаешь, — к жизни это или к смерти? Отвечать на эти вопросы Федотов начинает с трагедии, случившейся на Сенатской площади.

На Сенатской площади.

14 декабря 1825 года, почти незаметное в политической истории государства Российского, — неизгладимая веха в истории русской интеллигенции. Здесь совершается ее отрыв от самодержавия, отныне и навсегда она покидает царские дворцы.
До  этого тяжелого для обеих сторон разрыва  интеллигенция начала XIX века осталась верной себе и традиции Петра. Не она первая изменяет монархии, монархия изменяет своей просветительной миссии.
 
В Николае Первом русская монархия изменяет Западу не потому, что возвращается к Руси, а потому, что не верит больше в свое призвание. Отныне и до конца, на целое столетие, ее история есть сплошная реакция, прерываемая несколькими годами половинчатых, неискренних реформ. Смысл этой реакции — не плодотворный возврат к забытым стихиям народной жизни, а топтание на месте, торможение, «замораживание» России, по слову Победоносцева.

Целое столетие безверия, уныния, страха: предчувствие гибели. В самые тихие «бытовые» годы Николая 1, Александра III все усилия и весь строй государства ориентированы на оборону от призрака, от тени Банко.
(«Тень Банко» — это известное крылатое выражение и литературный образ, который означает неотступно преследующее воспоминание, муки совести, скрытый позор или нечто зловещее, что невидимо присутствует на празднике жизни и отравляет любое веселье. Этот образ широко распространился благодаря знаменитой трагедии Шекспира «Макбет»).

Пять виселиц декабристов — это «кормчие звезды» Николая I, ещё пять виселиц первомартовцев освещают дорогу Александра III. Русская монархия раскрывает в этом природу своей императорской идеи: «Не царство, а абсолютизм». 
Историк отмечает, что Декабристы были людьми XVIII века по всем своим политическим идеям, по своему социальному оптимизму, как и по форме военного заговора, в которую вылилась их революция. Целая пропасть отделяет их от будущих революционеров: они — завершители старого века, а не зачинатели нового. На несколько десятилетий интеллигенция впала в летаргический сон.

Однако, до чего они, по сравнению с будущим, еще почвенны. Как интеллигенция XVIII века, они тесно связаны со своим классом и с государством. Они живут полной жизнью культурной, служебной, светской. Они гораздо почвеннее интеллигентов типа Радищева и Новикова, потому что прежде всего офицеры русской армии, люди службы и дела, нередко герои, обвеянные пороховым дымом двенадцатого года. Их либерализм, как никогда впоследствии, питается национальной идеей. В их лице сливаются две линии птенцов гнезда Петрова: воинов и просветителей. На них в последний раз в истории почил дух Петра.

«Крушение западнических идеалов заставляет монархию Николая I ощупью искать ИДЕЮ исторической почвы. Немецко-бюрократическая по своей природе, власть впервые чеканит формулу реакционного народничества: «православие, самодержавие и народность». Но дух, который вкладывается в эту формулу, менее всего народен». Почему? Федотов разъясняет: «Православие существует в виде отмеренного компромисса между католичеством и протестантством; самодержавие, понятое как европейский абсолютизм; народность как этнография, как не вполне обрусевший немец на русской государственной службе. Имя которому легион.  Именно так только и можно  понимать Россию и ее национальную традицию».

К ХХ веку познание России делает успехи, но вместе с тем глубокое падение культурного уровня дворца, спускающегося ниже помещичьего дома средней руки, делает невозможным возрождение национального стиля монархии.
В николаевские годы в поместном и служилом дворянстве, как раз накануне его социального крушения, складывается до известной степени национальный быт.  Дворянство ближе подходит к быту, языку, традициям крестьянства. Отсюда возможность подлинно национальной дворянской литературы, отсюда почвенность Аксакова, Лескова, Мельникова, Толстого... Конечно, это почвенность относительная.

«Иногда кажется, что барин и мужик снова начинают понимать друг друга. Но это самообман. Если барин может понять своего раба (Тургенев, Толстой), то раб ничего не понимает в быту и в миру господ».

«Церковь именно в XIX веке обретает свой язык, начинает формулировать догмат и строй православия. И вот среди этой общей тяги к почвенности, к возвращению на родину зарождается русская интеллигенция новой формации, предельно беспочвенная, отрешенная от действительности и зажигающая в катакомбах «кружков» свою неугасаемую лампаду. Ее историческая память, как и память царя, подавлена кровью мучеников: Радищевых, Рылеевых».

И вот здесь Федотов подчеркивает ВАЖНОЕ: когда власть отрекается от своей культурной миссии, интеллигенция возжигает очаг чистой мысли. Именно в эти годы она осваивает самые глубокие и сложные явления европейской культуры; место поверхностного «просвещения» прошлого века занимает немецкая философия и гуманистическая наука. Этим заканчивается европеизация России, начавшаяся с париков и бритых бород и завоевывающая теперь последние твердыни разума.

Здесь, в 30-е и 40-е годы, рождается русская наука — прежде всего историческая и филологическая, — которая к концу века импонирует и Западу.
Только здесь дано культурное завершение дела Петра и вместе с тем достигнут предел законной европеизации. Дальнейшее западничество русской интеллигентской мысли будет бесплодным и косным твержением задов.

Бурное разложение дворянской России требовало творческого руководства власти. НО Монархия, поглощенная идеей самосохранения, становится тормозом, и политически активные силы, которые некогда окружали Петра, теперь готовятся к борьбе с династией. Русская интеллигенция целое столетие делала общее дело с монархией. Выражаясь упрощенно, она целый век шла с царем против народа, прежде чем пойти против царя и народа (1825—1881) и, наконец, с народом против царя (1905—1917).
Французский аристократ и путешественник Астольф де Кюстин написал книгу «Россия в 1839 году».  Книга представляет собой путевые заметки (написанные в форме писем к друзьям), в которых автор подробно и весьма критично описывает российский быт, нравы, государственную систему, самодержавие, а также обе столицы — Санкт-Петербург и Москву. Его сочинение получило огромный резонанс в Европе, но  было сразу же запрещено цензурой в самой России.

Так вот, Москву Кюстин увидел как византийско-азиатский город. Писателя оттолкнули социальные контрасты и атмосфера несвободы. Если Санкт-Петербург казался ему искусственным подражанием Европе, то Москву он воспринял как «настоящую Россию». Кремлевская архитектура выглядит не просто величественно, а фантастично и пугающе. По его мнению, эти стены строились не для защиты от внешних врагов, а для защиты тиранов от собственного народа. Он отметил, что в облике Кремля «есть что-то от гранитного лабиринта», где чувствуется дух Ивана Грозного.

Кюстин остался верен своей критике крепостного права. Он писал, что за внешним блеском московского гостеприимства скрывается жестокое угнетение человека человеком, а жизнь простых москвичей пропитана страхом и покорностью. Он был принят императором. Маркиз пишет, что на превосходном французском царь объясняет свои замыслы и политический выбор — ему-то известно, что Россия уже находится под обстрелом, ибо он по-прежнему защищает свою политическую систему - деспотизм: "Деспотизм по-прежнему существует в России, он — это суть моего правительства, но он идет в полном согласии с гением нации".

«Россия уже предостаточно занималась подражанием и начались новые времена, и они будут консервативными, традиционными и своеобразными. Для недругов России это произведет следующую дилемму: когда русские подражают, то они — обезьяны, но когда русские хотят быть самими собой, то вы (запад) вешаете на нас ярлык татар! И попробуй поспорить с такими критиками…».

Писатель отмечает, что царю хорошо известны  политические дефекты парламента, поэтому он добавляет: «Покупать голоса, развращать чужую совесть, соблазнять одних, дабы обмануть других, — я презрел все эти уловки, ибо они равно унизительны и для тех, кто повинуется, и для того, кто повелевает; я дорого заплатил за свои труды и искренность, но, слава Богу, навсегда покончил с этой ненавистной политической машиной. Больше я никогда не буду конституционным монархом».

Кюстин был убежденным монархистом и ехал в Россию во время правления Николая I, чтобы найти аргументы против республики. Однако, столкнувшись с российской действительностью, он вернулся жестким противником абсолютизма. В своих записках он описал Россию как страну «бюрократической тирании», всеобщего страха, показного блеска и рабства. Он утверждал, что внешняя цивилизованность империи — лишь фасад, скрывающий «варварство».

Федотов пишет, что в годы правления Николая I власть была уже не в состоянии нести на себе колоссальный груз великой страны — спасительницы Европы от Наполеона. Самодержавие, как якорь с цепями, прочно удерживало российский корабль, построенный по европейским чертежам и технологиям, у Невского причала, препятствуя его выходу в открытый океан.

Победили и прослезились.  О роль советской интеллигенции в горбачевской перестройке и результатах её победы над Сталинским Социализмом.

«Сначала били самых родовитых, Потом стреляли самых работящих, Потом ряды бессмысленно убитых  росли из тысяч самых не молчащих. Среди последних — всё интеллигенты, Радетели достоинства и чести, Негодные в работе инструменты.  Для механизма поголовной лести.
 В подручных поощряя бесталанность,  Выискивала власть себе подобных. В средневековье шла тоталитарность, Создав себе империю удобных, Послушных, незаметных, молчаливых, Готовых почитать вождём бездарность, Изображать воистину счастливых, По праву заслуживших легендарность...
 Держава, обессиленная в пытках, Ещё не знала о потерях сущих, НЕ ЗНАЛА, что количество УБИТЫХ откликнется ей КАЧЕСТВОМ ЖИВУЩИХ." И. Кохановский. «Закон диалектики», 1989г.

Игорь Васильевич Кохановский (род. 2 апреля 1937) — известный советский и российский поэт-песенник, журналист и переводчик. Друг и одноклассник Владимира Высоцкого.

Советская интеллигенция формировалась как новая социальная группа через преодоление старого наследия, массовое обучение рабочих и крестьян и создание советской системы образования. В период индустриализации начался массовый исход «старых кадров» и репрессии. Государство перешло к подготовке новой, «советской» интеллигенции, преданной партии. Главным инструментом стали рабочие факультеты (рабфаки) и новые вузы. Государство дало выходцам из рабочих и крестьянских семей бесплатное образование и социальный лифт.

В 1950–1980-е годы Интеллигенция стала массовой прослойкой (инженеры, врачи, учителя, ученые, творческие работники). Сформировалась устойчивая семейная традиция передачи научного,  культурного и социального статуса по наследству. Её положение было крайне неоднородным: партийная номенклатурная элита пользовалась исключительными привилегиями ценой конформизма, рядовая техническая интеллигенция страдала от недооценки её труда, а творческая — от жесткого идеологического прессинга.

Лояльность творческой элиты покупалась высокими гонорарами за тиражи, постановки, государственными премиями и надбавками за звания, что одновременно становилось инструментом жесткого идеологического контроля.

Массовый класс советских инженеров (ИТР) столкнулся с резким падением престижа и оплаты своего труда, который постепенно обесценивался в глазах общества. Поэтому именно инженеры и рядовые ученые сформировали ядро советской «неофициальной» культуры: они заполняли залы клубов самодеятельной песни (КСП), зачитывались толстыми литературными журналами («Новый мир», «Наука и жизнь»), ходили в туристические походы и слушали песни Владимира Высоцкого.

Интеллигенция разделилась на официальную номенклатуру (секретарей творческих союзов, лауреатов премий) и скрытую оппозицию. Необходимость воспевать партийные идеалы ради материальных благ и признания вызывала глубокий внутренний кризис у многих деятелей искусства. Ответной реакцией стало зарождение диссидентского движения и самиздата, которые жестко подавлялись Пятым управлением КГБ.
К концу 1980-х годов это скрытое противостояние достигло своего пика. Когда Михаил Горбачев объявил о начале перестройки, именно мыслящий класс мгновенно подхватил этот импульс, превратив глухой протест в открытую общественную дискуссию.

Они мгновенно превратили сухие партийные лозунги о модернизации хозяйства в мощную духовную и политическую революцию. Именно они стали главным идеологическим мотором Перестройки, открыв шлюзы гласности и навсегда изменив ход истории.
История советской интеллигенции — это масштабная драма о том, как созданный властью «социальный слой», детерминируемый  ею превратился в главного разрушителя самой советской системы. Рожденная в горниле революционных экспериментов, эта общность прошла путь от полной преданности партии до глубокого внутреннего раскола и духовного бунта.

Вспомним ключевые направления, в которых проявилась роль интеллигенции в этот период: гласность, возвращенная литература, историческое покаяние, десакрализация советской идеологии. Большую роль сыграл кинематограф:  фильм Т. Абуладзе «Покаяние» (1986) стал символом духовного очищения, а ленты «Легко ли быть молодым?» Юриса Подниекса и «Маленькая Вера» Василия Пичула обнажили социальные проблемы. Отдельно надо выделить роль музыки: Рок-музыканты (Виктор Цой, Юрий Шевчук, Борис Гребенщиков) превратили свои песни в манифесты перемен, давая голос протестным настроениям молодежи.

С началом политической реформы в 1989 году интеллигенция массово пошла во власть. На I Съезде народных депутатов СССР академик Андрей Сахаров, историк Юрий Афанасьев, экономист Гавриил Попов и другие сформировали первую легальную оппозицию — Межрегиональную депутатскую группу (МДГ). Они требовали: отмены 6-й статьи Конституции СССР о руководящей роли КПСС, ведения многопартийности и перехода к рыночной экономике.

В союзных республиках местная творческая и научная интеллигенция возглавила массовые народные движения (например, «Саюдис» в Литве, «Рух» в Украине, «Народные фронты» в Латвии и Эстонии). Изначально выступая за сохранение культуры и языка, эти организации быстро перешли к требованиям политического суверенитета и выхода из состава СССР.

Партия - государство не случайно отводила особую роль советской интеллигенции. Как известно, Писарев, Лавров, Михайловский утверждали, что этот термин не связан ни с какой профессией или сословием, что интеллигенция стоит над классами и выше всяких сословий. Они определяли интеллигенцию как критически мыслящих личностей, способных направлять  исторический процесс и вести духовно за собой народные массы. Наше недавнее прошлое (крах перестройки и поднятый шлагбаум для «торжественной встречи капитализма»)  доказало их правоту куда в большей степени, нежели оскопленное классовым подходом(прослойка) марксистско-ленинское определение её как «прослойки».
 
«Её значение действительно невозможно переоценить в деле обретения народом нового, единого смысла существования. Однако в нашем случае космополитическая интеллигенция сыграла роль разрушителя государства. С 1917 года в 1991 году  году повторился именно тот сюжет, о котором классики писали: „вместе с водой выплеснули и ребёнка“».

Советская «революционная» бунтарская интеллигенция выросла в среде партийной номенклатуры на базе критического отношения к неэффективной хозяйственной практике руководства КПСС. Уставший от обещаний и разуверившийся в дееспособности руководства КПСС, уникальный сплав культурной, технической и научной советской интеллигенции, соединенный первым съездом народных депутатов привел к крушению Советского Союза и поставил, тем самым, последнюю точку в ленинской революции.
 
В начале Перестройки интеллигенция искренне верила в возможность построения «социализма с человеческим лицом». Однако, запустив процесс критического анализа, она способствовала быстрому демонтажу всей советской системы. К началу 1990-х годов единый порыв интеллигенции раскололся на радикально-демократическое и почвеническо-патриотическое направления, а сама она потеряла свой статус «властителей дум» в условиях жесткого экономического кризиса.

Раскол советской интеллигенции к концу Перестройки в1989–1991 годы произошел из-за утраты общей цели. Если в 1986–1988 годах ее объединяла борьба против партийного диктата, цензуры и за «социализм с человеческим лицом», то глубинное падение экономики и угроза распада СССР развели интеллектуалов по разные стороны баррикад. Весь массив интеллигенции разделился на два крупных, враждующих лагеря: «демократов-западников» и «патриотов-почвенников».

«Западники» (либералы) считали советскую империю главным тормозом прогресса. Они поддерживали суверенитет союзных республик (включая РСФСР во главе с Борисом Ельциным) и выступали за демонтаж тоталитарной системы, даже если это приведет к распаду страны.

«Почвенники» (державники и патриоты): Воспринимали Перестройку как геополитическую катастрофу и управляемый развал великой державы. Их пугал рост агрессивного национализма на окраинах СССР и потеря исторического наследия.
Они боялись того, что и произошло: обнищания народа, потери духовности и превращения страны в сырьевой придаток Запада. Культурным манифестом раскола стало открытое письмо «Письмо писателей России» (1990), известное как «Письмо 74-х».

Патриотическое крыло (Валентин Распутин, Василий Белов, Юрий Бондарев) обвиняло либеральные медиа («Огонек», «Московские новости») в «русофобии», очернении отечественной истории и насаждении американского масскульта.
Либеральное крыло (Дмитрий Лихачев, Алесь Адамович, Булат Окуджава) в ответ обвиняло оппонентов в антисемитизме, сталинизме и попытке вернуть страну в изоляцию.

Точкой невозврата стал путч ГКЧП в августе 1991 года. Либеральная интеллигенция вышла на баррикады к Белому дому защищать демократию и Ельцина. Консервативная интеллигенция (включая авторов манифеста «Слово к народу») открыто или молчаливо поддержала ГКЧП, надеясь сохранить СССР.

После краха союза обе группы оказались у «разбитого корыта»: либералы столкнулись с шоковой терапией 1992 года, которая ударила по науке и культуре, а патриоты — с распадом исторического государства, который они так предсказывали.
Роль советской интеллигенции в развале СССР является одной из ключевых и наиболее обсуждаемых тем в истории перестройки. Историки и социологи сходятся во мнении, что творческая, научная и гуманитарная интеллигенция стала главным идеологическим двигателем демонтажа советской системы, подготовив общественное сознание к переменам.

О причинах вестернизации и идеализации капитализма советской интеллигенцией
Советская интеллигенция долгое время находилась в культурной изоляции, поэтому западный образ жизни часто идеализировался. В годы перестройки интеллектуальная элита транслировала в общество мысль о том, что рыночная экономика, частная собственность и западная демократия автоматически решат все проблемы СССР. При этом экономические и социальные риски дикого капитализма 1990-х годов практически не прогнозировались.

На этот второй момент указывал философ А. Зиновьев: партия слишком много трубила об успехах, доказывая, что в СССР создан передовой строй, стоящий на более высокой формационной ступени, чем капитализм. Это обернулось роковым заблуждением для всей страны. Общеизвестно, что передовая экономика сильна прежде всего высокой производительностью труда, а с этим в Советском Союзе всегда были проблемы.

Наивно было думать, будто достаточно прогнать «эксплуататоров» (то есть организаторов производства), передать фабрики под рабочий контроль и просто ждать, когда блага польются бурным потоком. На подобных популистских лозунгах и строилась ленинская демагогия, в которую люди свято верили. Эта иллюзия поддерживалась десятилетиями. В ней проявилась глубоко укоренившаяся психология пассивного потребительства. Она сформировалась в крестьянской по своей сути советской массе как реакция на беспросветную нищету, изнурительный труд и долгие годы обманутых ожиданий.

Прорабы перестройки.

Интеллигенция выполнила роль «прораба перестройки», лишив советский режим легитимности в глазах населения. Однако, разрушив старую идеологическую систему, интеллигенция в массе своей не имела четкого плана государственного строительства. В результате реальная власть и экономические ресурсы в процессе распада страны перешли не к интеллектуалам, а к бывшей партийно-хозяйственной номенклатуре и криминальному бизнесу, что привело к глубокому кризису самой интеллигенции в 1990-е годы.

После распада СССР в 1991 году положение советской интеллигенции изменилось драматически. Переход к рыночной экономике, отмена государственной идеологии и цензуры привели к тому, что интеллектуальный класс, бывший «совестью нации» и главным двигателем перестройки, пережил глубокий социальный, экономический и психологический кризис.

Историки и социологи часто называют этот процесс «социальной катастрофой» или «маргинализацией» интеллигенции. Серьёзные изменения возникли на несколько ключевых направлений. Во-первых, экономический крах и потеря статус.
В СССР ученые, преподаватели, врачи, писатели и инженеры пережили экономический крах и потерю статуса, а до перестройки принадлежали к престижным слоям общества с гарантированным (и часто высоким) доходом.

В 1990-е годы ситуация перевернулась: нищета и невыплаты зарплат.  Из-за «шоковой терапии» и сокращения госбюджета финансирование науки, образования и культуры упало до минимума. Зарплаты обесценились из-за гиперинфляции, их задерживали на месяцы.

Во-вторых,  миллионы людей с высшим образованием были вынуждены сменить профессии и уйти в торговлю, чтобы выжить. Появился феномен «челноков» — доценты, профессора и инженеры ездили за товаром в Турцию или Китай и торговали на рынках.
В третьих, произошло резкое падение престижа. В советском обществе статус определялся уровнем культуры и образования. В 1990-е годы мерилом успеха стали исключительно деньги. Интеллигенция превратилась в категорию «бедных» или «бюджетников». Произошла «Утечка мозгов» (Эмиграция). Открытие границ и кризис финансирования внутри страны привели к колоссальной по масштабам эмиграции специалистов.  Страну покинули десятки тысяч физиков, математиков, программистов, биологов и инженеров высокого класса. Они уезжали в США, Западную Европу и Израиль, где их квалификация ценилась.  За рубеж уехали многие музыканты, художники, артисты балета и режиссеры. Российская наука и культура понесли кадровые потери, последствия которых ощущаются до сих пор.

Борьба за физическое выживание: Шоковая терапия, гиперинфляция и экономический кризис 1990-х годов сместили фокус общественного внимания с духовных поисков на базовые потребности. Людям стало банально не до философских дискуссий. Произошла Коммерциализация культуры: на смену высокой литературе и сложным текстам пришла массовая культура — детективы в мягких обложках, глянец и развлекательное телевидение.

Журналы вроде «Нового мира» просто не смогли конкурировать в новых рыночных условиях без господдержки.и что особенно важно произошла Утрата монополии на слово: В советское время интеллигенция была «голосом безгласных», легальным или полулегальным способом высказать альтернативное мнение. С приходом свободы слова высказаться смог каждый, и сакральный статус «инженера человеческих душ» исчез.

Вместо авторитетов мысли на передовую вышли политтехнологи, клипмейкеры, а позже — системные пропагандисты. Новая власть быстро поняла, что сложная рефлексия интеллигенции мешает управлению массами. Ей требовался не диалог с обществом, а эффективные инструменты внушения и формирования нужной повестки через телевидение и медиа. Сложные смыслы были заменены простыми и агрессивными лозунгами.
Это трагический процесс: интеллектуальная элита, которая во многом приблизила крах советской системы, в итоге оказалась выброшена на обочину новой российской действительности, уступив место циничным медиаменеджерам.

И наконец, произошла полная Утрата идеологической и социальной роли интеллигенции. Интеллигенция потеряла свою монополию на формирование смыслов и общественного мнения. Её заменили официальные пропагандисты и экрналисты – идеологическая эозац -элита новой российской власти.

Падение тиражей и интереса: Толстые литературные журналы («Новый мир», «Знамя»), которые в перестройку читали миллионы, потеряли аудиторию. Общество, занятое выживанием, перестало интересоваться высокой литературой и философскими дискуссиями.

Конец государственного заказа: Творческая интеллигенция (писатели, режиссеры, художники) получила долгожданную свободу от цензуры, но одновременно лишилась государственного финансирования. Выяснилось, что в условиях рынка продукт должен окупаться, что привело к коммерциализации культуры и расцвету массовой поп-культуры.

Раскол и дезориентация. Единый до 1991 года слой интеллигенции раскололся на несколько враждующих лагерей: Либеральное крыло: Продолжало поддерживать реформы Бориса Ельцина, считая экономические трудности временной платой за свободу и демократию. Патриотическое / Почвенническое крыло: Восприняло распад СССР и капиталистические реформы как национальную катастрофу и предательство со стороны Запада.

Бывшая номенклатурная интеллигенция: Быстро встроилась в новые реалии, приватизировала институты, издательства или ушла в политический консалтинг и пиар на службе у новой власти и олигархов.

Итог: Перерождение класса

К концу 1990-х годов советская интеллигенция как единый и влиятельный социальный класс прекратила свое существование. Ей на смену пришла западная структура общества, где этот слой разделился на «интеллектуалов» (независимых экспертов и аналитиков), «креативный класс» (маркетологов, дизайнеров, айтишников) и обедневший класс работников бюджетной сферы (учителей и врачей). Многие представители старой интеллигенции испытали глубокое разочарование, осознав, что созданный ими капитализм оказался совсем не таким, каким они его идеализировали в годы перестройки.

Finis Russiae? Конец России или новая страница ее истории? Разумеется, последнее. Россия не умрет, пока жив русский народ, пока он живет на своей земле, говорит своим языком. Великороссия, да еще с придачей Белоруссии (вероятно) и Сибири (еще надолго), все еще представляет огромное тело, с огромным населением, все еще самый крупный из европейских народов. Россия потеряет донецкий уголь, бакинскую нефть, — но Франция, Германия и столько народов никогда нефти не имели. Она обеднеет, но только потенциально, потому что та нищета, в которой она живет при коммунистической системе, уйдет в прошлое. Ее военный потенциал сократится, но он потеряет свой смысл при общем разоружении. Если же разоружения не произойдет, то погибнет не одна Россия, а все культурное человечество. Даже чувство сожаления от утраты былого могущества будет смягчено тем, что никто из былых соперников в старой Европе не займет ее места.

Все Империи исчезают, ибо имперское сознание питалось НЕ столько интересами государства — тем менее народа, — сколько похотью власти: пафосом неравенства, радостью унижения, насилия над слабыми.

 Этот языческий комплекс для России XIX века означал кричащее противоречие между политикой государства и заветами ее духовных вождей. Русская литература была совестью мира, а государство пугалом для свободы народов. Потеря Империи есть нравственное очищение, освобождение русской культуры от страшного бремени, искажающего ее духовный облик.
Освобожденная от военных и полицейских забот, Россия может вернуться к своим внутренним проблемам — к построению выстраданной страшными муками свободной социальной демократии.

Передовое русское общество и революционная интеллигенция нормальным эволюционным путем сумели подготовить народ к пониманию основ демократического устройства взамен средневековой азиатской формы правления, и, тем самым, способствовали падению самодержавия и обретению народом нового смысла существования. Как бы то ни было, идеи построения социализма и коммунизма, защиты Родины и завоеваний Октябрьской революции были смыслом жизни миллионов людей, готовых на самопожертвование. Так было до смерти Сталина.

Крушение смысла большевистского существования, олицетворенного в феномене Сталина, началось практически сразу же после его смерти. Началась эпоха, которую историки называют застоем, но на самом деле шел прогрессирующий распад обретенного (советского) смысла существования., безверие, безысходность и, как следствие, снежной лавиной назревал скрытый протест. Он выражался в падении трудовой дисциплины, понижении качества выпускаемой продукции, в нежелании трудящихся работать на государство, росте потерь рабочего времени, пьянства, тунеядства, мелких хищений государственной собственности.

Социалистические идеи исчерпали запас надежды в народных массах, а правящая верхушка взамен НИЧЕГО предложить не могла.

Таким же эволюционным путем во второй половине ХХ века советская интеллигенция сыграла роль катализатора в развале КПСС и СССР, его административно-командной системы, в возрождении и разгуле демократии, что привело к новой Смуте. При этом народы окровавленного торса Советской империи в очередной раз за всю историю утратили смысл своего существования.

Представим себе: появись сегодня в России Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Радищев, Толстой, Чехов, Зворыкин, Сикорский, Рахманинов, Тургенев, Белинский, Шаляпин, Менделеев, Жуковский и т. д. — кому они будут нужны? Никому, кроме нас — настоящих, культурных и образованных русских! Поэтому культурная политика правительства, сферы образования и СМИ должна быть направлена на то, чтобы каждое новое поколение знало и любило эти имена и их творчество, по ним строило свою жизнь. Без этого не состоится формирование русского национального характера, национальной культуры и патриотизма.

Патриотизм, сформированный на ракетах и бомбах, — это ущербный патриотизм, подобный существующему в первобытном обществе.

Для нас — правоверных комсомольцев и коммунистов — целью и смыслом жизни был коммунизм. Вместе с тем вера не избавляла нас — ни христиан, ни атеистов — от критики существующих порядков в церкви и светской жизни. Тогда наиболее «любопытные» и «любознательные» признавались «еретиками», «врагами народа», «подпевалами буржуазии», «иноагентами» и подлежали экзекуции. Тысячи людей были сожжены на кострах «за ересь», сотни тысяч были расстреляны, миллионы сгнили в сталинских лагерях и тюрьмах. Сегодня сотни подверглись правовому остракизму.

Но в чем заключались преступления, за которые люди становились жертвами страшных наказаний? В том, что они в силу наличия разума, понятий чести и совести подвергали сомнению официальные догмы и преступления власти. А ведь ересь — это всего лишь отклонение от чего-то, считающегося «верным», и предложение иного подхода к религиозному или светскому учению. Насколько одиозной и дьявольской должна быть религиозная или светская власть, чтобы за публичное высказывание сомнений или справедливую критику существующих порядков их авторов ждала страшная кара!

Эта глубокая историческая и философская драма, которая веками разворачивается в человеческом обществе: конфликт между непререкаемой догмой власти и свободомыслием отдельного человека.

Исторический опыт показывает, что природа этого явления — будь то в эпоху средневековой инквизиции, в периоды сталинских репрессий или в современных политических реалиях — во многом едина: власть боится «ереси»? Ересь — это не просто отрицание, это предложение иного подхода. Для жестких идеологических систем само существование альтернативы является экзистенциальной угрозой.

В основе жесткого подавления властью инакомыслия лежит монополия на истину: её учение — единственно верное. Малейшие сомнения ставят под угрозу всю конструкцию.

Наконец, страх потери контроля: человек, обладающий разумом, честью и совестью, становится непредсказуемым для системы. Им невозможно управлять с помощью простых лозунгов, так как он анализирует поступки власти с точки зрения универсальной морали.

Интересна эволюция ярлыков. Инструменты и термины меняются от эпохи к эпохе, но их функция остается прежней — стигматизация и изоляция мыслящего человека от общества: в Средние века — «еретик» и «ведьма», в Советском Союзе — «враг народа», «вредитель» и «буржуазный подпевала». в современности — «иноагент», «экстремист» или «предатель»

Эти ярлыки создаются для того, чтобы лишить доверия и дискредитировать критикующую личность в глазах большинства, превратить общественную дискуссию в поиск «внутреннего врага» и оправдать любые карательные меры.

Однако парадокс истории заключается в том, что именно «еретики» — люди, задававшие неудобные вопросы и критиковавшие застойные порядки, — в долгосрочной перспективе двигали науку, культуру и общественный прогресс вперед. Без их смелости общество теряет способность к адаптации и самоочищению, что рано или поздно приводит к системному кризису самой власти.

Судя по тому периоду, который переживает российское общество, её власть до сих пор ничему не научилась: она наступает на одни и те же «грабли». Уроки русской истории остаются ею не выученными. Значит, пойдем по кругу. А есть ли в этом смысл?


Е. Дмитриев. 23.09.26г. Томск.